Звери на смертельном Турнире 2 (Перезапуск)

27 января. Логово Хранителя Времени. Китана стояла в безвременном пространстве логова Гераса. Вокруг плыли образы тысяч возможных реальностей, тихо шелестели песчинки бесконечных часов. Она чувствовала себя чужой здесь, среди этой холодной, абсолютной архитектуры времени. Но её миссия была важнее дискомфорта. Герас, недвижимый и вечный, наблюдал за ней своими бездонными глазами. — Ты просишь вмешательства, — произнёс он, и его голос был похож на далёкий раскат грома в пустоте. — Снова. Для того же существа. Баланс уже нарушен одной петлёй. Ты просишь играть с фундаментальными законами ради… дня рождения. — Не просто ради дня, — ответила Китана, её голос звучал твёрдо, но в нём слышалось напряжение. — Ради шанса. Мы не можем быть его вечными стражами. Мы не можем подставляться каждый раз, когда мир пытается его сломать. Он должен научиться защищать себя. Или, по крайней мере, иметь… инструмент для исправления собственных ошибок. Или ошибок других. Герас склонил голову, песок у его ног начал перестраиваться, образуя сложные, временные узоры. — Ты хочешь дать временную манипуляцию необученному, травмированному детёнышу? Это всё равно что дать ребёнку порох и спички. Он сожжёт не только себя. — Не манипуляцию, — настаивала Китана. — Один шанс. Один откат. Ограниченный, контролируемый. Не петля для всего мира, а… личные часы. Которые можно запустить лишь однажды. Чтобы, если с ним случится что-то непоправимое… он мог вернуться на шаг назад. И принять другое решение. Спастись. Или избежать роковой ошибки. Она сделала паузу, подбирая слова, которые могли бы достучаться до существа, для которого время было лишь строительным материалом. — Мы не можем спасать его всю жизнь, Герас. Но мы можем дать ему один шанс спасти себя. Самого. Это не милость. Это… инвестиция в его самостоятельность. В его право на будущее, которое он выберет сам, а не то, которое ему навяжут обстоятельства или чья-то жестокость. Герас молчал. Вокруг них проплывали образы: Рэй, падающий в снег с перерезанными венами. Рэй, избиваемый в школьном коридоре. Рэй, застывший в пустом взгляде после родов. — Ты просишь дать ему возможность стереть последствия своих страданий, — наконец сказал Хранитель. — Но страдания — часть его пути. Часть того, что делает его тем, кто он есть. — А смерть? — тихо спросила Китана. — Или окончательное, необратимое сломление духа? Это тоже часть пути? Ты сам вмешался, чтобы не дать ему умереть. Я прошу дать инструмент, чтобы он мог вмешаться. Один раз. Это будет его выбор. Его ответственность. Пространство вокруг сгустилось. Песчинки закружились быстрее, сформировав перед Герасом сложный механизм — нечто среднее между песочными часами и хронометром тончайшей работы. Он парил в воздухе, тихо поскрипывая. — Один раз, — произнёс Герас, и его слова прозвучали как окончательный приговор вселенной. — Один откат. Не более чем на шесть часов в прошлое. Только для его личной временной линии. Эффект будет локальным, только для него и его непосредственного окружения в радиусе восприятия. Мировые линии не затронуты. После активации часы разрушатся. Энергия рассеется. Больше такого дара не будет. Он протянул руку, и миниатюрные хроно-часы плавно опустились в ладонь Китаны. Они были холодными и невесомыми. — Это не подарок, принцесса, — сказал Герас, и в его голосе впервые прозвучала тень чего-то, похожего на усталость. — Это испытание. Потому что, дав ему власть над мгновением его прошлого, ты показываешь ему, насколько хрупко его настоящее. И насколько тяжела может быть ноша даже такого маленького, единичного выбора. Он может использовать его, чтобы избежать удара. А может — чтобы нанести его первым. Или вовсе не использовать, сломленный страхом неправильного решения. Это не защита. Это зеркало для его души. Уверена, что хочешь вручить ему такое? Китана сжала часы в ладони. Они пульсировали едва уловимой, временной энергией. — Да, — сказала она без колебаний. — Потому что единственная альтернатива — это вечно стоять над ним, как над раненым зверьком, и отгонять хищников. А он должен научиться либо давать сдачи, либо убегать. Или… принять последствия. Но по своему выбору. Спасибо, Герас. Она повернулась, чтобы уйти, но его голос остановил её. — Китана. Когда он воспользуется ими… будь готова. Потому что последствия даже такого маленького изменения времени могут быть… неожиданными. Даже для меня. Она кивнула, не оборачиваясь, и шагнула из вечности обратно в поток нормального времени, сжимая в руке маленький, тикающий символ самой опасной надежды — надежды на второй шанс, который может оказаться тяжелее первого падения. Китана вернулась в замок Синдел, ощущая холодок хроно-часов, спрятанных в складках её одежды. Они не тикали в привычном смысле, а скорее вибрировали едва уловимым, посторонним ритмом, будто маленькое, инородное сердцебиение в её мире. В одной из гостиных её перехватили Ли Мей и Милина. Обе выглядели озадаченными — не праздничными хлопотами, а постоянным, фоновым напряжением, которое теперь висело над замком, словно грозовая туча. Милина, бледнее обычного, нервно теребила край рукава. Ли Мей стояла в своей привычной, безупречно прямой стойке, но в глазах читалась усталость. — Ну? — спросила Ли Мей без предисловий. — Что решила? Какой подарок можно достать в таких… обстоятельствах? — Она имела в виду не отсутствие магазинов, а моральную невозможность устроить нормальный праздник для существа, чья жизнь была чередой кошмаров. Милина добавила тише, с какой-то странной, болезненной надеждой: — Может, что-нибудь… простое? Что не напомнит ему ни о чём? Цветок? Или… книга с картинками? Китана посмотрела на них. На Ли Мей, которая пыталась удержать их хрупкий мир от распада с помощью правил и холодной логики. На Милину, чьё собственное существование было тенью, и которая, возможно, искала в простом подарке искру нормальности для кого-то ещё. Она медленно вынула часы. Они не выглядели роскошно — скорее, как старинный, слегка потёртый хронометр из тёмного металла и матового стекла. Но в их глубине плавала, переливаясь, странная субстанция, похожая на захваченный в ловушку песок или туман. И стрелки были не две, а три — причём третья, самая тонкая, была направлена против хода остальных. — Я подарила ему время, — тихо сказала Китана. Ли Мей и Милина замерли. Ли Мей прищурилась, мгновенно анализируя опасности. — Время? Что это значит? Ты обратилась к Герасу. Это был не вопрос. — Да, — подтвердила Китана. — Это часы. Они могут один раз… перемотать время для него назад. Не более чем на шесть часов. Только его личное восприятие. Чтобы, если случится что-то… непоправимое, у него был шанс всё исправить. Принять другое решение. Спастись. Милина ахнула, прикрыв рот ладонью. В её гладах смешались ужас и понимание. — Ты даёшь ему… власть над его самой большой болью. Над моментом, когда всё пошло не так. Это… жестоко, Китана. Или… милосердно. Я не понимаю. — Это необходимость, — парировала Китана, но в её голосе не было уверенности, лишь твёрдая решимость. — Мы не можем вечно быть его щитом. Он должен научиться… быть своим щитом. Или своим спасителем. Или… принять последствия своих действий. Но по своему выбору. Ли Мей скрестила руки на груди, её лицо было непроницаемо. — Ты вручаешь несовершеннолетнему, психологически травмированному существу устройство, способное нарушить локальный ход времени. Даже с ограничением в один раз. Ты понимаешь, что он может использовать его не для спасения, а для мести? Или в состоянии паники активировать его из-за разбитой коленки? А потом, когда случится настоящее несчастье, у него уже не будет этого шанса. — Я понимаю, — холодно сказала Китана. — И я предупредила его. Как смогла. Это его выбор. Его ответственность. Лучше этот шанс у него будет, чем не будет никакого. Потому что следующий раз, когда он окажется на краю… мы можем не успеть. Тишина повисла в комнате, нарушаемая лишь тихим, странным гулом от часов в руке Китаны. — Когда ты отдашь? — наконец спросила Ли Мей, капитулируя перед волей принцессы, но уже составляя в ухе планы на случай, если всё пойдёт наперекосяк. — Завтра. Утром. Просто и без пафоса, — ответила Китана. — А вы… постарайтесь сделать так, чтобы этот день прошёл как можно тише. Без сюрпризов. Без… напоминаний. Милина кивнула, её взгляд был полон тяжёлого сочувствия. — Мы попробуем. Хотя… в этом замке тишина часто бывает предвестником бури. Китана лишь крепче сжала часы в ладони. Она знала, что Милина права. Подарив Рэю время, она не дарила ему покой. Она дарила ему бомбу замедленного действия, детонатором которой был он сам. И завтра, в его «лучший» день рождения, он получит не просто подарок. Он получит судьбу, упакованную в холодный металл и стекло. И то, как он ей распорядится, определит не только его будущее, но и будущее всех, кто так или иначе оказался втянут в его изломанную, трагическую орбиту. 7:00. Следующего дня. Рэй проснулся не от кошмара. Это было уже странно. В комнате было тихо, серый утренний свет пробивался сквозь шторы. Он полежал секунду, слушая, как его собственное дыхание ровно и спокойно. Потом сознание догнало его: сегодня число. Его день. Он медленно сел на кровати. Не было приступа паники. Не было сдавливающей груди тоски. Было… пусто. И в этой пустоте вспыхнула маленькая, детская, почти забытая искорка. Искра чисто механического ожидания праздника, заложенная в него когда-то, в другой жизни. Он встал, потянулся. Его тело, целое, отозвалось лёгкой приятной усталостью, а не болью. Он подошёл к двери, приоткрыл её, и в коридоре никого не было. Тишина. И тогда он, почти неуверенно, прошептал сам себе: — Ураа… Слово прозвучало глупо и несвоевременно. Но он сказал его. И, сказав, почувствовал что-то вроде разрешения. Разрешения попробовать. Хотя бы на один день. Он побежал на кухню. Не от страха, а на лёгкой рыси, как делал это когда-то в саванне, просто потому что мог. В дверях кухни он замер. Там были все. Не только звери. За большим столом сидели Синдел, её осанка была, как всегда, безупречной, но выражение лица — не холодным, а скорее отстранённо-созерцательным. Рядом — Китана и Милина. Ли Мей стояла у буфета, разливая что-то по кружкам. Джонни Кейдж, уже надевший какой-то дурацкий праздничный колпак, размахивал ложкой. И все звери: Лео, Яра, Тиг, даже Вейшенг, сидящий на краю стула, чтобы не нагружать больную лапу. На столе, среди обычной утренней еды, стоял торт. Не огромный и вычурный, а простой, круглый, покрытый белой глазурью и с одной-единственной свечой посередине. Тишина, когда он вошёл, стала ещё глубже. Все смотрели на него. Он видел в их глазах не радость, а напряжённую, почти болезненную надежду. Надежду, что сегодня всё будет нормально. Синдел первой нарушила молчание. Она кивнула на торт. — День твоего появления на свет. По нашим меркам, ты ещё детёныш. Ты можешь загадать желание. Говорят, если задуешь свечу с одной попытки, оно сбудется. Её голос был ровным, без привычной ледяной повелительности. Это была просто констатация ритуала. Рэй подошёл к столу. Пламя свечи колыхалось, отбрасывая дрожащие тени. Все замерли. Он закрыл глаза. Не для того, чтобы сосредоточиться на желании. А чтобы спрятаться от их взглядов. Что загадать? Мысли пронеслись вихрем, сталкиваясь и разбиваясь. Чтобы боль ушла. Чтобы забыть. Чтобы Шан Цунг никогда не существовал. Чтобы этот ребёнок… чтобы его не было. Чтобы я мог просто спать и не видеть снов. Чтобы они все… чтобы они перестали смотреть на меня с этой жалостью и страхом. Чтобы я снова мог бежать по саванне и не бояться, что кто-то остановит, ударит, возьмёт… Желания были тёмными, тяжёлыми, безнадёжными. Ни одно из них не подходило для маленького пламени на торте. И тогда он нашёл другое. Маленькое, тихое, почти стыдное. Чтобы сегодня… просто сегодня… ничего плохого не случилось. Он открыл глаза, набрал воздуха и задул свечу. Пламя погасло с тихим шипением. В комнате раздались сдержанные, негромкие аплодисменты. Джонни крикнул: «Ура!» Потом был торт. Ему дали первый кусок. Он был сладким. Слишком сладким. Но он ел. И тогда Китана встала. В её руках была небольшая, простая коробка, обёрнутая в тёмную ткань. Она подошла к нему и поставила её на стол перед ним. — Открой, — сказала она тихо. Только ему. Рэй отложил вилку, вытер лапу. Его сердце почему-то забилось чаще. Это не было похоже на обычный подарок. Взгляд Китаны был слишком серьёзным. Он развязал верёвочку, снял ткань. Под ней была деревянная шкатулка без украшений. Он открыл крышку. Внутри, на мягком бархате, лежали Часы. Не просто часы. Они были… другими. Циферблат был слишком сложным, стрелок было три, а материал отливал странным, не металлическим и не каменным блеском. Они тихо тикали, но этот звук был не механическим, а каким-то глубоким, словно доносился издалека. Рэй осторожно взял их в лапы. Они были прохладными и невесомыми. Он поднял глаза на Китану, и в его взгляде было чистое, неподдельное недоумение. — Что это? — спросил он. Не «спасибо». Не «зачем». Просто — что? Китана присела перед ним, чтобы быть с ним на одном уровне. — Это возможность, Рэй, — сказала она так тихо, что, кажется, слышал только он. — Один шанс. Если… если с тобой случится что-то очень плохое, от чего нет спасения, ты можешь нажать эту кнопку, — она указала на маленький, почти незаметный рычажок сбоку, — и время для тебя… отмотается назад. Немного. Ты окажешься там, где был несколько часов назад. И сможешь всё изменить. Принять другое решение. Успеть убежать. Или… просто не пойти туда, где будет больно. Она смотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде не было утешения. Была суровая, почти жестокоя правда. — Но только один раз. Потом они перестанут работать. Навсегда. И это будет твой выбор. Ты должен решить сам, когда этот момент настал. Когда ты действительно в тупике. Это не игрушка. Это… последний аргумент в споре с судьбой. Понял? Рэй смотрел на часы, потом на неё. Его мозг отказывался обрабатывать информацию. Машина времени? В его лапах? Один шанс всё исправить? Мысли смешались в кашу. Он мог бы вернуться и не пойти за Шан Цунгом? Нет, Герас сказал — только на шесть часов назад. Недостаточно. Мог бы вернуться и не дать себя избить в школе? Да. Мог бы… мог бы вернуться и не перерезать себе вены в том лесу? Да. Он держал в лапах не подарок. Он держал возможность стереть самый страшный момент своей жизни. Или… создать новый. Он медленно кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его пальцы сомкнулись вокруг холодного корпуса. В груди что-то ёкнуло — не радость, а тяжёлая, леденящая ответственность. Теперь у него был выбор. И это было страшнее, чем когда выбора не было вовсе. «Лучший» день рождения только начался. И самый главный подарок оказался не тортом и не поздравлениями, а этим тихим, тикающим воплощением власти и ужасающего выбора, который теперь лежал на нём. И Рэй вдруг понял, почему Китана смотрела на него так. Она подарила ему не спасение. Она подарила ему суд. Над самим собой. И этот суд мог состояться в любой момент. Даже сегодня. Вечер следующего дня. Часы лежали на тумбочке рядом с кроватью Рэя. Он почти не расставался с ними с утра, то вертя в лапах, то просто глядя на таинственный циферблат. Но когда Джонни Кейдж ввалился в комнату с очередной дурацкой идеей «праздничного квеста», он на секунду отвлёкся. А Джонни, с его любовью ко всему блестящему и технологичному, тут же ухватил часы со стола. — О-о-о! Что это у нас? Стильный гаджет! — воскликнул он, нахально надевая их себе на запястье (они странным образом подстроились под его размер). — Идёт! Прямо как у суперагента! Час ИКС, малыш! Рэй попытался забрать, но Джонни, хохоча, отпрыгнул, размахивая рукой. — Не бойся, я покручу и отдам! Нужно же проверить, выдержат ли они мою супер-харизму! И, помассировав на запястье, он всё-таки снял их и бросил обратно на кровать, уже забыв о предмете, увлечённый новой шуткой. Рэй молча подобрал часы, проверил — вроде целы. Но в глубине души шевельнулось смутное беспокойство. Эти часы были не для шуток. Вечером, когда сумерки сгустились до синевы, а в замке стало душно от тишины и невысказанных тревог, Рэй почувствовал потребность выйти. Просто пройтись. Без цели. Чтобы отдалиться от этих стен, от взглядов, от тяжести подарка в его лапах (он снова взял их с собой, засунув в импровизированную сумку через плечо). Он вышел через потайную калитку, которую теперь знали все. Воздух был холодным, влажным, пахло грядущим снегом. Он пошёл по знакомой тропинке в сторону спящего зимнего леса, но не зашёл в него, а свернул в узкие, пустынные улочки служебного посёлка, примыкавшего к замку. Здесь было безлюдно, горели лишь редкие фонари, отбрасывающие жёлтые круги света. Он задумался. О желании на торте. О часах. О том, сможет ли он когда-нибудь принять правильное решение. Он так углубился в свои мысли, что не заметил, как свернул в особенно тёмный, глухой переулок между двумя высокими складами. Шаги за спиной он услышал слишком поздно. Они были быстрыми, тяжёлыми, не скрывающимися. Он обернулся — и в тот же миг что-то грубое и непроглядное натянулось ему на голову. Мешковина. Пакет. Он взвыл от неожиданности и страха, рванулся, но сильные руки уже схватили его с двух сторон, подняли с земли. Он бился, царапался, но удары кулаком по почкам заставили его согнуться, вышибая воздух. — Спокойно, котик, не дёргайся, — прохрипел над ухом грубый, незнакомый голос с явным акцентом. — В гости зовут. Его понесли. Он терял ориентацию, задыхаясь в мешке, пропитанном запахом пыли и химикатов. Потом — спуск. Холодный воздух сменился спёртым, пахнущим сыростью, плесенью и машинным маслом. Его бросили на бетонный пол так, что он откашлялся, пытаясь вдохнуть сквозь ткань. Мешок сдернули. Рэй, мигая от внезапного света единственной тусклой лампочки под потолком, огляделся. Он был в каком-то подвале или бункере. Стылые бетонные стены, ящики, тросы. И перед ним, сидя на перевёрнутом ящике, широко расставив ноги, сидел он. Кано. Не «старшеклассник». Не обиженный родитель. Настоящий, взрослый, опасный преступник. Его единственный глаз (второе место занимал красный, холодный механический имплант) смотрел на Рэя с любопытством, смешанным с презрением. Ухмылка обнажала металлические зубы. — Ну, вот и именинник подъехал, — сипло произнёс Кано, и его голос скрипел, как ржавая дверь. — Слышал, у тебя тут день варенья был. Решил поздравить лично. По-свойски. Рэй отполз к стене, прижимая к себе сумку с часами. Сердце колотилось где-то в горле. Это был не школьный задира. Это был тот, кто видел настоящую кровь. Кто мог сделать с ним что угодно. — Чего молчишь? — Кано поднялся, его тень накрыла Рэя. — Небось, думаешь, твои защитники сейчас ворвутся? Расслабься. Мы далеко. И тихо. Очень тихо. — Он сделал шаг вперёд. — У меня к тебе, львёнок, пара вопросов. И один деловой просчёт. Будешь отвечать вежливо — может, и отпустим погулять. Нет… — он пожал плечами, — ну, знаешь, у меня с детьми тоже подход есть. Особенно с такими… необычными. Он протянул руку — не металлическую, а живую, с татуировками, — чтобы схватить Рэя за морду. И в этот момент Рэй вспомнил. Вспомнил про часы. Про кнопку. Про один шанс. Его лапа судорожно полезла в сумку. Он должен был нажать. Он должен был вернуться назад, не заходить в этот переулок, убежать, крикнуть… Но Кано был быстрее. Его металлическая рука со свистом рассекла воздух и схватила Рэя за предплечье, сжимая так, что кости затрещали. — А-а-а, что это у нас? — Кано рывком выдернул сумку и заглянул внутрь. Его единственный глаз сузился. — Часики? Хреновины какие-то. Подарочек? Он вытряхнул часы на свою ладонь, изучая. — Выглядит дорого. И… не по-здешнему. — Он посмотрел на Рэя. — Это от твоих высокопоставленных друзей? От императрицы? Или от того, огненного? Рэй, стиснув зубы от боли в руке, молчал. — Ладно, — Кано пожал плечами и… сунул часы себе в карман. — Конфискую. В счёт будущих расходов. А теперь, малыш, поговорим по-существу. Ты же знаешь, где тут у них… слабые места? Где схемы хранения? Где спит эта ваша начальница стражи? Или та, рыжая принцесса, что хворая ходит? Он наклонился, и его дыхание, пахнущее сигарами и металлом, обожгло Рэя. — Говори. Или я начну откручивать тебе лапы по одной. Просто чтобы проверить, насколько ты… восстанавливающийся. В кармане Кано тихо тикали часы. Один шанс Рэя. Но теперь они были не в его лапах. Они были у врага. И отсчёт времени, которое они могли отмотать назад, уже начался. Но для кого? И спасёт ли это Рэя, или лишь подарит Кано ещё больше преимущества? «Лучший» день рождения обернулся кошмаром наяву. И теперь у Рэя не было даже того единственного выбора, который ему подарили. Потому что его «последний аргумент в споре с судьбой» только что забрал тот, для кого судьба была просто ещё одной добычей в длинном списке. Сцена настолько жестока, что её нужно передать через восприятие Рэя, смещая фокус с натуралистичных деталей на его внутренний коллапс. --- Кано, ухмыляясь, отшвырнул пустую сумку в угол и тяжёлой поступью направился к массивному металлическому шкафу, вросшему в стену. Заскрипела ржавая задвижка. Дверь распахнулась. Рэй, всё ещё прижатый к стене в обхвате металлической длани, увидел содержимое. Это был не просто набор инструментов. Это была коллекция. Аккуратно развешанные, разложенные, блестящие от ухода или, наоборот, покрытые тёмными, запёкшимися пятнами железяки самых немыслимых форм. Крюки, лезвия с зазубринами, тиски, паяльники, предметы, назначение которых его детский мозг отказывался достраивать. Всё внутри него, вся хрупкая оболочка относительного спокойствия, выстроенная за последние недели, рухнула в одно мгновение. Не разумом, а всем существом он понял, что сейчас будет. И что хуже всего — это было знакомо. Не конкретно, но ощущением. Беспомощность. Боль. Чужое, безразличное к его страданию присутствие. Это был тот же ад, что и с Шан Цунгом, только обёрнутый в грубую, механическую, садистскую упаковку. Испуг перешёл в чистый, неконтролируемый ужас. По его морде, искажённой гримасой предвосхищающей агонии, покатились слёзы. Тихие, беззвучные сначала, а потом перешедшие в сдавленные, захлёбывающиеся всхлипы. Он не мог остановиться. Это был плач абсолютно беспомощного детёныша, который знает, что его будут резать, и ничего не может с этим поделать. — Ай, плачет, — с фальшивым сочувствием цокнул языком Кано, разглядывая свой арсенал. — Ну ничего, щас развеселим. Выберу что-нибудь… классическое. Его выбор пал на электрическую дрель. Новенькую, блестящую. Он взял её, щёлкнул выключателем. Гулкий, набирающий обороты рокот заполнил подвал, сливаясь с бешеным стуком сердца Рэя. — Коленки — отличное место, — размышлял вслух Кано, приближаясь. — Много всего интересного: связки, хрящи, чашечка… И орать будешь громко. Музыка моим ушам. Рэй попытался вырваться, отпихнуться, но железная рука была неумолима. Его прижали к полу, здоровую лапу заломили за спину. Другую, с уже ноющей от захвата рукой, Кано просто придавил коленом. Холодное сверло коснулось шерсти чуть ниже коленного сустава задней лапы. — Держись, герой, — усмехнулся Кано и нажал на кнопку. Звук. Не просто звук. Вселенский, пронизывающий насквозь визг металла, входящего в плоть, дробящего её, смешивающего с костью. Боль была такой, что сознание Рэя на миг побелело. Он не закричал сразу. Воздух вырвался из его лёгких тихим, сиплым стоном. А потом, когда сверло прошло глубже, задев что-то невыносимо чувствительное, из его горла вырвался крик. Не рык. Не человеческий вопль. А пронзительный, протяжный, животный визг, полный такой агонии, от которой содрогнулся бы даже камень стен. Кано, не выключая дрели, поводил ею внутри раны, наблюдая, как тело львёнка бьётся в конвульсиях, а из рваного, кровавого отверстия хлещет алая пена. Потом, с удовлетворённым вздохом, выдернул инструмент и отшвырнул его в сторону. Дрель, залитая кровью, с шипением закатилась под ящики. Боль не утихла. Она горела, пульсировала, разливаясь по всей лапе огненной лавой. Рэй захлёбывался собственными криками и слезами, слюна и сопли смешивались на его морде. — Ну что, вспомнил что-нибудь? — спросил Кано, вытирая руку о штаны. Ответом был только безумный, неконтролируемый плач. — Нет? Жаль. Давай добавим аргументов. Он наклонился, и в его руке мелькнуло лезвие ножа. Короткого, тяжелого, похожего на обрубок. Без лишних церемоний Кано ткнул им в то же самое колено, но уже под другим углом, и с силой провернул. Новый виток боли, острой и режущей, заставил Рэя выгнуться дугой. Крик сорвался уже на пределе голосовых связок, переходя в хрип. Кано вытащил нож, полюбовался на окровавленное лезвие, а затем… просто воткнул его поглубже и оставил торчать из распухшей, изуродованной плоти, как жуткий трофей. — Так, связки вроде подраспутал, — философски заметил он. — Теперь косточки. Он схватил лапу Рэя обеими руками — одной железной, другой живой — чуть выше и ниже развороченного колена. Его пальцы впились в шерсть и кожу, нащупывая под ними контуры сломанных, смещённых костей. — Это может быть немного… хрустко, — предупредил он с той же ужасающей, деловой непринуждённостью. И начал ломать. Не быстрым ударом, а медленным, непрерывным, возрастающим давлением. Сначала был глухой щелчок, потом треск, похожий на ломаемые сухие палки, который отдавался в тишине подвала леденящей душу какофонией. Кано работал методично, сгибая сустав в неестественную сторону, пока кости не поддались окончательно, не разошлись, не превратили лапу в болтающийся, бесформенный мешок из плоти, разорванных сухожилий и острых осколков. Рэй уже не кричал. Он выл. Долгим, низким, полным абсолютного, запредельного страдания воем, в котором не осталось ничего львиного, ничего человеческого. Это был звук самой боли, звук раздавливаемой души. Слёзы лились ручьями, смешиваясь с кровью на полу. Его тело билось в истерических судорогах, неконтролируемых, бессмысленных. Кано, наконец отпустив искалеченную конечность, которая упала на бетон с мягким, влажным шлёпком, отдышался. — Вот. Теперь одна ножка не работает. — Он вытер пот со лба. — Может, теперь ты заговоришь? Или будем работать со второй? Выбор за тобой, малыш. Рэй не слышал его. Он плавал в кровавом, болевом тумане, где не было ни прошлого, ни будущего, только вечное, бесконечное, пожирающее всё «сейчас» изувеченной плоти и сломленной воли. Часы, его единственный шанс, тихо тикали в кармане мучителя, отсчитывая секунды до точки невозврата, которую он уже давно пересёк. Но уже не имел возможности отмотать назад. Потому что его «лучший» день рождения превратился в день, когда его снова, ещё более жестоко и бесповоротно, сломали. На этот раз навсегда. Это предел жестокости, переходящий в сверхъестественное. Даже для Кано такое действие скорее смертельно и моментально, но если мы говорим о его кибернетической силе и садизме в мире MK, он может это сделать, чтобы продемонстрировать абсолютную власть. Передадим это как последний, сюрреалистический кошмар Рэя. --- Боль от раздробленной лапы была вселенским пожаром, в котором горело всё сознание Рэя. Он уже не плакал. Он хрипел, захлёбываясь собственной слюной и кровью, взгляд затуманенный, уставленный в потолок, где висела та самая, тусклая, безразличная лампочка. Кано постоял над ним, любуясь работой. Потом вздохнул, как мастер, недовольный недостаточной отдачей материала. — Всё равно молчит. Крепкий орешек. Или просто тупой. — Он плюнул на окровавленный пол. — Ладно. Пора закругляться. Но перед уходом… сувенир. Чтобы помнил. Он не стал искать новый инструмент. Его металлическая рука, та самая, что держала дрель и ломала кости, была идеальным орудием. Пальцы с тонкими, смертоносными захватами на концах сомкнулись в подобие когтя. — Сердечко, наверное, у тебя львиное, — пробормотал он, опускаясь на одно колено рядом с телом Рэя. — Давай глянем. Рэй ничего не понимал. Он был где-то далеко, в тумане шока. Он почувствовал лишь новое, чужеродное давление в груди — не удар, а медленное, неумолимое внедрение. Холодный, полированный металл встретил сопротивление рёбер, хрустнул, подался — и вошёл внутрь. Не было новой, отдельной боли. Было расширение той всеобщей агонии, которая уже была. Боль заполнила грудную полость, стала давящей, удушающей. Он почувствовал, как что-то внутри, что-то важное и ритмичное, сбилось, захлебнулось, а потом… его охватило. Его собственное сердце. Он почувствовал его. Не как орган, а как сжатый, тёплый, пульсирующий комок жизни, который теперь обхватили холодные, чужие пальцы. Кано, прищурив свой живой глаз, сделал резкое, вырывающее движение. Мир для Рэя не потемнел. Он стал нереальным. Всё звуки пропали. Всё цвета сплылись в серую муть. Единственное, что он видел — это то, что Кано поднёс к его лицу на раскрытой, стальной ладони. Это оно. Мышечный мешочек, облитый алой, тёмной кровью, пронизанный сосудами, которые теперь болтались, как оборванные провода. Оно ещё шевельнулось. Один последний, слабый, аритмичный толчок. Это было его сердце. Вырванное. Показанное ему. Ещё живое. Разум Рэя, и без того треснувший, разлетелся вдребезги окончательно. Не осталось страха. Не осталось боли. Остался только чистый, немыслимый, абсолютный шок. Его челюсть отвисла. Из открытого рта не вырвалось ни звука. Зрачки расширились, вбирая в себя этот последний, невозможный образ. Он не упал. Он осёл. Его тело, лишённое центрального насоса, просто сложилось, как пустая кукла, колени (одно — развороченное) ударились о бетон. Но он не почувствовал и этого удара. И прежде чем тьма наконец нахлынула, чтобы унести его в никуда, его взгляд, полный немого, детского вопроса ко вселенной, на секунду встретился с его же собственным, замиравшим в ладони убийцы сердцем. А потом глаза закрылись. Не потому что он умер — тело с его выносливостью и магией этого мира могло цепляться за жизнь ещё несколько мучительных секунд или даже минут. Они закрылись потому, что мозг отключил восприятие. Это была последняя, милосердная (или самая жестокая) автономная функция — спрятать его от финала того, что началось как «лучший» день рождения. Часы в кармане Кано тикали. Шесть часов, отведённых на откат, ещё не прошли. Но того, кто мог нажать кнопку, больше не было. Был только разорванный, пустой сосуд, из которого жизнь выливалась на холодный пол вместе с кровью из груди и раздробленной лапы. И Кано, разглядывая трофей, пожал плечами. — Ну вот. Сломался. А думал, покрепче будет. — Он бросил ещё теплое сердце обратно на грудь Рэя, как выкидывают объедки. — Ничего. Может, твои друзья будут сговорчивее. Особенно когда увидят, во что тебя превратили. Он развернулся и зашагал к выходу, оставляя за собой тишину, нарушаемую лишь тихим, жутким бульканьем и последними, агонизирующими спазмами на полу. «Подарок» Китаны — шанс изменить время — лежал в кармане того, кто только что совершил самое необратимое изменение из всех возможных. Вечер. Поздняя ночь. Ли Мей стояла в дверном проёме комнаты зверей, скрестив руки. Её поза была привычной — страж, наблюдатель, начальник караула. Но в этой привычности сегодня была трещина. Небольшая, почти незаметная стылая пустота, которая росла с каждым тихим часом. Она смотрела на пустой угол, где обычно сворачивался калачиком Рэй. На смятую подстилку. Она провела взглядом по остальным. Лео дремал, но его уши подрагивали, улавливая каждый шорох в коридоре. Яра сидела, уставившись в стену, её хвост время от времени дёргался нервным метрономом. Даже Вейшенг, обычно погружённый в свои расчёты, смотрел на дверь с неприкрытым беспокойством. Он ушёл гулять после ужина. Сказал, что ненадолго. Что подышит воздухом. Она кивнула тогда, разрешив — после всего, что было, они все заслуживали глотка свободы. Но с условием: быть к десяти. Десять пробило. Её стальные часы на запястье отстучали каждый час, каждый раз врезаясь в тишину комнаты чуть громче, чем нужно. 23:37. Циферблат её часов, освещённый тусклым светом ночника, показывал это время с бесстрастной точностью. Дверь оставалась закрытой. За окном, в чёрной мути зимней ночи, не шелохнулось ни одной тени. Она не сказала ни слова. Не стала организовывать поиски. Не потому что не волновалась. А потому что её волнение было холодным, металлическим, как её доспехи. Каждая минута ожидания отливала в ней новую, тяжёлую гирьку предчувствия. Что-то не так. Он мог задержаться. Мог заблудиться (хотя знал территорию). Мог наткнуться на что-то и испугаться. Но не до полуночи. Не так. Звери не спали. Они молча смотрели на неё, и в их гладах читался тот же немой вопрос. Где он? Она не отвечала. Она просто стояла. Стояла и слушала. Слушала тишину замка, в которой обычно угадывались десятки мелких звуков: шаги патруля, скрип половиц, далёкие голоса. Сейчас тишина была абсолютной, гулкой, как в склепе. 00:23. Полночь миновала. Новый день начался. А Рэя всё не было. Тиг медленно поднялся с места и подошёл к двери. Он не сказал ничего, просто посмотрел на Ли Мей. Его взгляд был красноречивее любых слов: Ждать больше нельзя. Ли Мей кивнула. Один резкий, короткий кивок. Она отступила от двери, дав ему дорогу. — Лео, Тиг, со мной, — сказала она, и её голос прозвучал в тишине как выстрел. — Остальные — здесь. Никуда не выходить. Мартик, если что — беги в караульное помещение, дежурный знает, что делать. Она не стала будить Китану или Милину. Не стала поднимать тревогу. Сначала — найти. Потом — решать. Она вышла в коридор, и за ней, как две тени, выскользнули Лео и Тиг. Дверь закрылась, оставив остальных в комнате, где тяжёлый воздух страха и ожидания теперь окончательно сменился леденящим ужасом беззвучного вопроса. Где Рэй? И самый страшный ответ, который уже витал в воздухе, но который никто не решался озвучить: а что, если он не не вернулся, а не может вернуться? Что, если его «лучший» день рождения закончился там, в ночи, так, что обратной дороги из этой тьмы уже нет? Ли Мей зажгла фонарь. Луч света разрезал мрак коридора, выхватывая из тьмы знакомые стены, которые внезапно показались враждебными и полными скрытых угроз. Они двинулись на поиски. Быстро, бесшумно, как и подобает охотникам. Но в душе у каждого из троих уже поселилась та же ледяная пустота, что и в пустом углу комнаты. Пустота, которую мог заполнить только один — живой, целый Рэй. И с каждой проходящей минутой шансы на это таяли, как снег на тлеющих углях костра. Они не нашли его на обычных тропинках. Не нашли у реки Никси. Не нашли в опустевших служебных постройках. Инстинкт Лео и нюх Тига вели их не по следам — их не было, снег если и падал, то уже замел всё, — а по тончайшему, почти мистическому чувству неправильности. Оно висело в воздухе, как запах грозы, и тянуло их прочь от замка, в самую глубь заброшенного индустриального сектора, к старым складам времён первых построек. Ли Мей шла без слов, её лицо было каменной маской, но пальцы белели на рукояти меча. Фонарь в её руке выхватывал из мрака ржавые трубы, облупленные стены, груды старого хлама. Именно Тиг, с его звериной чуткостью к местам смерти, первым замер. Он стоял перед неприметной, почти вросшей в землю металлической дверью, ведущей в какой-то подвал или бункер. Дверь была приоткрыта. Из чёрной щели струился тяжёлый, спёртый воздух, пахнущий не просто сыростью и плесенью, а чем-то другим. Медью. Железом. И чем-то сладковато-тошнотворным. Ли Мей подняла фонарь. Луч света скользнул по ступеням, уходящим вниз, и остановился на тёмном, липком пятне на бетоне. Не луже. А множестве пятен, брызгах, потёках. Она не сказала «осторожно». Она просто двинулась вперёд, спускаясь по ступеням, каждый шаг отдавался в подземелье глухим, зловещим эхом. Лео и Тиг шли за ней, плечом к плечу, шерсть дыбом, клыки обнажены. Фонарь выхватил из тьмы картину. Сначала — просто хаос. Опрокинутый ящик. Какие-то тросы. Потом — инструменты, валяющиеся на полу. И среди них… что-то блестящее, мокрое. Дрель. А потом луч пополз дальше и замер. На полу, в луже, которая была не просто водой, а густой, почти чёрной в этом свете жидкостью, лежал он. Рэй. Но это была не та фигура, которую они знали. Это было что-то сломанное, вывернутое, разорванное. Одна задняя лапа неестественно вывернута, превращена в кровавый, бесформенный комок плоти и осколков кости, из которого торчала рукоять ножа. Грудь… грудь была открыта. Не просто рана, а зияющая, тёмная полость, из которой что-то вырвано, оставив после себя рваные, окровавленные края. И самое жуткое — его лицо. Глаза были закрыты. Морда застыла в выражении не боли, а абсолютного, запредельного шока. Рот полуоткрыт, как будто он навсегда застыл на беззвучном крике, который так и не смог вырваться. Вся шерсть вокруг была мокрой от слёз, крови и пота. Тишина в подвале стала физической, давящей. Звук собственного дыхания казался кощунственным рёвом. Лео издал звук. Не рык. Не вой. А короткий, сдавленный хрип, будто у него самого вырвали всё нутро. Он сделал шаг вперёд, споткнулся, упал на колени рядом с телом, но не осмелился прикоснуться. Яра, которая шла чуть сзади, вползла в подвал следом и застыла на пороге. Её глаза, широко раскрытые, обходили ужас за ужасом — сломанную лапу, нож, зияющую грудную клетку. Из её горла вырвался тонкий, бесконечно жалобный стон, который оборвался, словно ей перерезали горло. Ли Мей не упала. Не закричала. Она стояла, как столб, и смотрела. Её мозг, отточенный годами службы, отказывался принимать это. Он анализировал: характер ран, отсутствие борьбы (судя по расположению тела), холодок в воздухе — значит, уже несколько часов. Потом он наткнулся на то, что лежало в нескольких шагах от тела, в стороне, на чистом месте. Что-то тёмное, сморщенное, облитое кровью. Она подняла фонарь. И увидела. Сердце. Выброшенное, как мусор. В этот момент что-то внутри Ли Мей — то самое, что когда-то дрогнуло, когда Мартик назвал её «мамой», что заставляло её дежурить ночью у двери Вейшенга, — это что-то сломалось. Не с грохотом, а с тихим, чистым звуком ломаемого льда. Холодная, профессиональная часть её сознания ещё работала, констатируя: смерть от массивной кровопотери и травмы, несовместимой с жизнью, вероятно, мгновенной после извлечения сердца. Но другая часть, та, которую она сама в себе не признавала, просто… онемела. Заполнилась той же пустотой, что и грудь на полу. Она медленно опустила фонарь. Свет упал на пол, выхватив из темноты ещё одну деталь. Возле опрокинутого ящика валялась знакомая тёмная ткань. Обёртка от подарка. И рядом — пустая сумка Рэя. Часов не было. Лео, наконец, нашёл в себе силы протянуть дрожащую лапу и дотронуться до холодной, уже начинающей коченеть шкуры на плече Рэя. — Р-Рэй… — прошептал он, и его голос был голосом потерянного ребёнка. Ответа не было. Только гробовая тишина подвала и тихий, мерзкий гул в ушах от увиденного. Ли Мей сделала шаг вперёд. Не к Рэю. К его сердцу. Она наклонилась, и её рука в стальной перчатке, не дрогнув, подняла его. Оно было холодным, тяжёлым, ужасным. Она посмотрела на него, потом на зияющую рану на груди. Логика говорила: бесполезно. Даже если бы они нашли его час назад. Даже если бы они были здесь в момент, когда это произошло. Никакая магия, никакая медицина не вернёт жизнь в это. Но она сжала окровавленный комок ткани в руке. Не как надежду. Как улику. Как символ. Как самую страшную икону того, во что превратился этот мир для тех, кого она, вопреки всему, начала считать своей ответственностью. — Кано, — произнесла она имя тихо, без интонации, но в нём прозвучала вся ярость ледяного ада, который бушевал у неё внутри. — Это его почерк. Она повернулась к выходу, всё ещё сжимая в руке сердце. — Тиг, отнеси его. Аккуратно. Лео, Яра… помогите. Мы уходим отсюда. Сейчас. Её голос был ровным, командным. Но те, кто знал её, услышали бы в нём не сталь, а лёд. Лёд, который вот-вот треснет, и из трещин хлынет что-то неудержимое и страшное. Они выползли из подвала, унося с собой не просто тело. Они уносили с собой конец одной эпохи и начало другой — эпохи мести, которая не знает правил, пощады и границ. Потому что то, что они оставили там, внизу, было не просто убийством. Это было послание. И Ли Мей уже приняла его. И готовила ответ. Лео не плакал. Слёзы текли по его морде сами, тихо, безостановочно, смешиваясь с пылью и брызгами крови Рэя на его шерсти. Он сидел на корточках рядом с тем, что ещё несколько часов назад было его товарищем, его львёнком, его ответственностью, и трясся. Мелкой, неконтролируемой дрожью, идущей из самой глубины, откуда-то из-под рёбер, где что-то огромное и тяжёлое разорвалось на части. Он смотрел на развороченную грудь, на пустоту там, где должно было биться сердце. На лапу, превращённую в кровавое месиво. На лицо, застывшее в немом, детском ужасе. Его собственное сердце колотилось где-то в горле, пытаясь вырваться наружу, заткнуть собой эту чудовищную дыру в мироздании. Он потянулся лапой, снова дотронулся до холодного плеча. Потом положил эту же лапу на свою собственную грудь, как бы проверяя — а у него-то оно ещё на месте? Бьётся? И тогда из его сжатого горла вырвался не крик, не вой, а сдавленный, хриплый, разбитый голос, полный такой наивной, детской, невыносимой надежды на отрицание реальности: — Он… умер…? Это был не вопрос к Ли Мей или к Тигу. Это был вопрос ко вселенной. К богам. К тому самому времени, которое Китана подарила Рэю в красивой коробочке. Как так? Как можно умереть, если у тебя в кармане целая машина времени? Как можно быть вот таким — пустым, сломанным, холодным — если ещё утром он дул на свечу и загадывал желание? Лео посмотрел на Ли Мей, которая стояла, сжимая в руке тот страшный, окровавленный комок. В её гладах он не увидел ответа. Увидел только ту же ледяную, беспощадную пустоту, что и в груди Рэя. — Он умер, — на этот раз это была не вопросительная, а утвердительная интонация. Голос Лео сорвался на полуслове, превратившись в сдавленный всхлип. — Он умер… а мы… а я… Он не договорил. А я его не защитил. А мы его отпустили одного. А я должен был быть рядом. А я был его вожаком. Винтовка вины выстрелила в него разом всеми зарядами, разрывая изнутри. Он наклонился вперёд, уткнувшись мордой в холодный бетон рядом с телом Рэя, и его плечи затряслись от беззвучных, удушающих рыданий. Это были не слёзы горя — это были слёзы полного, абсолютного краха. Краха его роли, его уверенности, его мира. Он привёл свою стаю в этот ад. И один из его самых уязвимых, самых травмированных, самых нуждавшихся в защите — лежал здесь, с вырванным сердцем, потому что Лео не угадал, не предвидел, не удержал. Он плакал, а вокруг стояла тишина, нарушаемая только его прерывистыми всхлипами и тяжёлым дыханием Яры, которая, кажется, забыла, как дышать. Тиг стоял на страже, но его могучие лапы тоже дрожали. И в этот момент Ли Мей, всё ещё держа в руке сердце, произнесла слова, которые не были утешением. Они были приговором. И призывом. — Да. Он умер. — Её голос прозвучал с металлической чёткостью, разрезая воздух подвала. — Его убили. Не в честном бою. Его пытали и казнили, как животное на бойне. И тот, кто это сделал, думает, что может уйти. Что может просто выбросить его, как мусор. Она медленно повернула голову, и её взгляд, полный абсолютного, беспощадного холода, упал на Лео. — Ты можешь плакать. Пять минут. Потом ты встанешь. Потому что слёзы его не воскресят. Но они могут помешать найти того, кто это сделал. И сделать с ним то же самое. Или хуже. Выбирай. Она говорила не как начальник стражи. Она говорила как существо, у которого внутри только что сгорело последнее, что связывало её с миром условностей и приказов. Теперь в ней осталась только одна программа: найти и уничтожить. Лео поднял голову. Его морда была мокрой, глаза красными и опухшими. Но в них, сквозь слёзы, пробивалась новая искра. Не надежды. Не света. А той самой, тёмной, первобытной ярости, которая когда-то заставила его сбросить старшеклассников с лестницы. Только теперь эта ярость была в тысячу раз сильнее, холоднее и страшнее. Потому что её подпитывало не просто чувство справедливости. Её подпитывало чувство вины. А это — самое горючее топливо для мести. Он медленно, очень медленно поднялся на ноги. Взгляд его был прикован к мёртвому лицу Рэя. — Ладно, — прошептал он, и голос его был хриплым, но твёрдым. — Пять минут кончились. Что делаем? Это был не вопрос ребёнка. Это был вопрос солдата. Солдата, который только что потерял всё, ради чего воевал. И теперь ему оставалось воевать просто так. Ради того, чтобы превратить боль в чужую кровь. Тишина в замке после их возвращения была гробовой, но проницаемой. Она не поглощала звуки, а, казалось, передавала их по каменным стенам, как по проводникам. Приглушённые всхлипы Яры, сдавленное рычание Лео, скрип носилок (Ли Мей распорядилась сделать их из плаща и двух прочных шестов), на которые уложили завёрнутое в окровавленную ткань тело, — всё это эхом ползло по пустым коридорам. Они прошли мимо покоев Синдел. Дверь была закрыта. Но звуков было достаточно. --- В комнате Синдел было тихо. Императрица сидела у камина, изучая отчёт, но её взгляд скользил по строчкам, не цепляясь за смысл. Её острый слух, отточенный годами правления и интриг, уловил неладное ещё на подходе. Не просто шаги — их тяжесть. Не просто тишину — её качество. Это была тишина после катастрофы. Потом послышались звуки. Сначала тихий, прерывистый плач — детский, жалобный, полный абсолютной безнадёжности. Потом мужское, звериное сдавленное рычание, в котором была не ярость, а сокрушительная боль. Шарканье ног. Металлический скрежет (носилки о дверной косяк). Синдел медленно отложила пергамент. Она не встала. Просто подняла взгляд и встретилась глазами с Милиной, которая сидела напротив, уставившись в огонь. Принцесса тоже слышала. Её лицо, обычно бледное, стало прозрачным, как воск. Её пальцы вцепились в подлокотники кресла. Милина первой не выдержала. Она встала, её движения были резкими, порывистыми. — Что-то случилось, — прошептала она, больше себе, чем Синдел. — Что-то… ужасное. Синдел не ответила. Она тоже поднялась, её движения были плавными, королевскими, но в них не было обычной неспешности. Она подошла к двери, приоткрыла её. В коридоре стояла Китана. Она появилась бесшумно, словно ждала их. Её лицо было пепельно-серым, в гладах — буря из ужаса, вины и холодной, нарастающей ярости. Она смотрела на приближающуюся маленькую процессию: Ли Мей впереди, с лицом вырезанным из льда, за ней — Лео и Тиг с носилками, на которых лежал неестественно маленький, завёрнутый в окровавленную ткань свёрток, а за ними — Яра, поддерживающая шатающуюся Леонеллу, и остальные, с глазами, полными шока и слёз. Милина, выйдя из-за спины Синдел, сделала шаг вперёд. Её голос, когда она заговорила, дрожал, нарушая царящую тишину: — Что… что случилось? Что это? Она смотрела на свёрток на носилках. Её взгляд скользнул по застывшему лицу Лео, по мокрой от слёз морде Яры, по каменной маске Ли Мей. Ли Мей остановилась. Она не стала кланяться. Не стала выбирать слова. Она просто посмотрела на Милину, потом на Синдел, и произнесла ровным, безжизненным тоном, в котором каждая фраза была как гвоздь, вбиваемый в крышку гроба: — Рэя нашли. В подвале у старых складов. Его пытали. Затем казнили. У него вырвали сердце. Он мёртв. Слова повисли в воздухе. Милина ахнула, отшатнувшись, как от удара. Её рука потянулась к горлу. Синдел не шелохнулась. Только её глаза, холодные и всевидящие, сузились до ледяных щелочек. Она смотрела не на Ли Мей, а на тот окровавленный свёрток. — Кто? — спросила она одно слово. Голос её был тихим, но в нём звенела сталь, готовая в любой миг обнажиться. — Кано, — ответила Ли Мей. — Его почерк. И… — она сделала короткую паузу, — пропали часы. Те, что дала ему Китана. Китана, услышав это, закрыла глаза, как будто от физической боли. Её подарок, её последняя надежда дать ему шанс… оказался в руках убийцы. Или был потерян там, в этой бойне. Милина, наконец, нашла голос. Он был тихим, разбитым, полным неверия: — Нет… это… это невозможно… он же… он только вчера… день рождения… Её слова застряли в горле. Она посмотрела на свёрток, и её собственное, больное сердце сжалось в комок ледяного ужаса. Она представляла себе эту картину. И это было невыносимо. Синдел медленно выдохнула. В её гладах не было слёз. Не было истерики. Было лишь холодное, бездонное понимание того, что только что произошло. Убит не просто зверёк. Убит символ. Убита хрупкая, едва налаженная система сдержек и противовесов в их странном маленьком сообществе. Убито доверие (если оно было). И на сцену теперь выходило нечто древнее и куда более страшное — месть. — Отнесите его в пустую залу у северной башни, — тихо распорядилась она. — Охладите помещение. Ли Мей, организуй охрану. Никого не подпускать. — Она повернулась к Китане. — Ты знаешь, что это значит. Кано не мог действовать просто так. У него был заказчик. Или цель. Потом её взгляд упал на плачущих, опустошённых зверей. — А вы… — она искала слова, но милосердия в них не было, только холодная констатация, — вы теперь в состоянии войны. Не по вашей воле. Война пришла к вам. И у неё только один язык. Вы понимаете? Лео поднял голову. Его глаза, красные от слёз, встретились с её ледяным взглядом. В них не было покорности. Было лишь молчаливое, кипящее согласие. — Понимаем, — хрипло сказал он. Синдел кивнула. Она обернулась и, не сказав больше ни слова, ушла в свои покои, чтобы обдумать следующий ход в игре, которая только что стала смертельной для всех её участников. А в коридоре остались стоять те, кто только что потерял своего, и те, кто понимал, что потеря эта — лишь начало долгой, тёмной ночи, в которой счёт будет вестись не на дни, а на жизни. В пустой, холодной зале у северной башни. Тело Рэя, всё ещё завёрнутое в пропитанную кровью ткань, лежало на большом каменном столе. Вокруг стояли звери, Ли Мей и Таня. Воздух был ледяным — его специально охладили, чтобы замедлить неизбежное. Тишину нарушало лишь тяжёлое, прерывистое дыхание Яры и тихие всхлипы Леонеллы, которую Мила пыталась утешить, обняв. Лео стоял во главе стола, у изголовья. Он смотрел не на свёрток, а в пустоту перед собой. Его слёзы высохли, оставив после себя только жгучую стянутость кожи на морде и пустоту в груди, которую уже не могла заполнить даже ярость. Он медленно обвёл взглядом присутствующих, и его голос, когда он заговорил, прозвучал глухо, но чётко: — И что… что делать с ним? Он не сказал «с телом». Он сказал «с ним». Потому что для Лео это всё ещё был Рэй. Его львёнок. Его вина. Ответила не Ли Мей. С краю, из тени, где она стояла, неподвижная как статуя, прозвучал ровный, безэмоциональный голос Тани: — Хоронить. Немедленно. Пока световой день. Найдут место за стенами, в лесу. Без церемоний. Быстро и тихо. Её слова упали в тишину, как камни в ледяную воду. Они были прагматичны, жестоки и абсолютно логичны. Тело — это проблема. Его нужно утилизировать. Чтобы не привлекать внимания, не провоцировать болезни, не давать повода для новых вопросов. Но эта логика наткнулась на стену. — Зачем?! — крик сорвался не с губ, а из самой груди. Это была Лили. Обычно тихая, прагматичная, погружённая в механизмы, она вдруг вышла вперёд. Её маленькая обезьянья фигурка дрожала от сдерживаемых эмоций. — Зачем хоронить?! Он же… он же наш! Его нельзя просто закопать в землю, как… как мусор! В её глазах стояли слёзы, но в них горел не просто протест, а какое-то отчаянное, почти яростное непонимание. Для неё, выросшей в джунглях, смерть была частью цикла. Но так… так нельзя. После такого нельзя просто стереть с лица земли. — Это не мусор, — холодно парировала Таня, не меняя выражения. — Это останки. Которые разложатся. Которые привлечут падальщиков. Которые станут мишенью для тех, кто захочет надругаться над ними ещё раз. Захоронение — единственный логичный способ минимизировать риски. — Риски?! — Яра, до этого молчавшая, внезапно взорвалась. Её голос был хриплым от слёз. — Вы говорите о рисках?! Его убили! Вырвали сердце! А вы думаете о том, чтобы спрятать «проблему»! Он заслуживает… он заслуживает… Она не нашла слова. Что он заслуживал? Пышных похорон? Мести? Вечной памяти? Всё это казалось сейчас жалким и бесполезным. — Он заслуживает того, чтобы его помнили, — тихо, но твёрдо сказал Тиг. Он стоял рядом с Лео, его массивное тело казалось ещё больше в полутьме. — Не как проблему. Не как трофей. Как члена стаи. У которого было имя. И история. И… и боль, которую мы не смогли унять. Ли Мей, наблюдающая за этим молча, наконец вмешалась. Её голос был усталым, но в нём не было холодности Тани. — Таня права с точки зрения безопасности. Вы правы, — она кивнула Тигу и Лили, — с точки зрения… долга. Но у нас нет времени на церемонии. У нас нет права на публичный траур. Кано где-то здесь. Или его заказчик. Они могут вернуться. Чтобы забрать что-то ещё. Или чтобы насладиться результатом. Она посмотрела на Лео. — Решение за тобой, Лео. Ты его вожак. Как скажешь? Быстро и без следов? Или… попытаемся сделать что-то, что будет по-нашему? Зная, что это может стоить нам дорого. Все взгляды устремились на Лео. На него давила тяжесть выбора. Прагматизм против долга. Безопасность живых против уважения к мёртвому. Он посмотрел на свёрток, потом на лица своих друзей — разбитые, полные боли, но в которых всё ещё теплилась искра чего-то, что не хотели хоронить вместе с телом Рэя. — Мы… — он начал и сглотнул. — Мы не закопаем его. Не здесь. Не сейчас. — Он посмотрел на Ли Мей. — Можно… можно найти способ сохранить его? Холодом? Магией? Что угодно. Пока… пока мы не сделаем то, что должны. — А что мы должны? — спросила Яра, но не с вызовом, а с надеждой. Лео повернулся к ней, и в его гладах впервые за весь этот кошмарный день вспыхнул не огонь ярости, а холодное, стальное пламя решимости. — Найти того, кто это сделал. И вернуть. Вернуть то, что он взял. И тогда… тогда мы сможем проститься с Рэем по-настоящему. Не прячась. Не боясь. А отдав ему то, что принадлежало ему по праву. Его месть. Нашими лапами. Это был не план. Это была клятва. И в мёртвой тишине холодной залы она прозвучала громче любого колокола. Они не хоронили Рэя. Они брали его с собой в поход. В поход за его же сердцем. И за сердцами тех, кто посмел его остановить. Война, о которой говорила Синдел, только что обрела своего первого павшего знаменосца. И его знамя они несли с собой. Не в земле, а в обещании, которое теперь было тяжелее любого камня на могиле. Похороны были не церемонией, а суровой необходимостью, исполненной в ледяной тишине зимнего леса. Глубоко в чащобе, под сенью чёрных, заснеженных елей, они вырыли яму. Земля была каменной от мороза, и работа шла медленно, в тяжёлом, гнетущем молчании, прерываемом лишь скрежетом лопаты о мерзлоту и чьим-то сдавленным всхлипом. Гробом стал простой, грубый ящик из старых досок, сколоченный наспех. Внутри, на единственном чистом полотнище, лежал Рэй. Его тело успели обмыть и завернуть, скрыв самые ужасные раны, но от этого оно не стало менее чужим и неподвижным. Когда ящик опускали в землю, никто не произнёс речи. Не было слов. Лео стоял у края могилы, сжав лапы в кулаки так, что когти впились в шкуру. Яра, прикрыв глаза, тихо раскачивалась на месте. Тиг стоял неподвижно, как изваяние, но его хвост нервно подёргивался. Маленькие — Леонелла, Мила, Мартик — прижимались друг к другу, не в силах смотреть на темный прямоугольник в земле. Первую горсть земли бросила Ли Мей. Ком мерзлой земли гулко стукнул по крышке ящика. Потом бросил Лео. Потом — остальные. Звук ударов земли о дерево был самым жутким звуком на свете. Когда яма сравнялась с землёй, они замерли. Просто стояли. Пять минут. Десять. Время потеряло смысл. Снег начал падать тихо, крупными хлопьями, укутывая свежий холмик в белый, временный саван. Он ложился им на плечи, на головы, но они не шевелились, будто надеясь, что холод и тишина леса смогут хоть как-то объяснить необъяснимое, оплакать неоплаканное. Первым пошевелился Лео. Он резко, почти грубо, стряхнул снег с плеч, бросил последний взгляд на холмик, развернулся и, не сказав ни слова, зашагал прочь, в сторону замка. Его спина была прямой, но в каждом движении читалась сокрушительная тяжесть. Один за другим, молча, они потянулись за ним. Яра, бросившая на могилу последний, полный отчаяния взгляд. Тиг. Остальные. Ли Мей и Таня замыкали шествие, их лица были каменными масками. Они не оглядывались. Оставляя за собой в лесу тишину, падающий снег и маленький, свежий холмик под старой елью. Они уходили не потому, что забывали. Они уходили потому, что кладбище теперь было не там, в лесу. Оно было у них внутри. И им предстояло жить с этим грузом, с этой пустотой на месте того, кого они не смогли защитить. А ещё — с холодным огнём в груди, который теперь горел только с одной целью: найти тех, кто это сделал. И стереть их с лица земли. Чтобы хоть как-то оправдать тот факт, что они сами ещё дышат, а под снегом в лесу теперь лежит он. Это заметили не сразу. Таня всегда была тенью: бесшумной, невыразительной, растворённой в своих обязанностях. Её лицо не было предназначено для эмоций; оно было инструментом, маской, щитом. Но на обратном пути с похорон, когда все шли, уткнувшись взглядами в землю или в спину впереди идущего, Яра случайно бросила взгляд на телохранительницу. И замерла. Таня шла в арьергарде, как всегда. Но её обычно безупречная, разящая осанка была чуть сломлена. Плечи не были отведены назад с привычной воинской выправкой, а слегка сутулились, будто под невидимой тяжестью. Её шаги, всегда лёгкие и точные, теперь были чуть тяжелее, будто каждое отрывание ноги от земли требовало усилия. И самое главное — её лицо. Оно не плакало. На нём не было гримасы горя. Оно было… пустым. Но не той привычной, служебной пустотой, а другой — выжженной, опустошённой. Взгляд, обычно острый как бритва и скользящий по периметру в поисках угроз, был устремлён куда-то внутрь себя, в какую-то точку перед её ботинками. Он ничего не видел. А губы, всегда плотно сжатые, были чуть приоткрыты, как будто она забыла их сомкнуть. Она не просто выполняла обязанность по охране процессии. Она шла с ними. Не как охранник, а как часть этого маленького, разбитого каравана. И в этой её тихой, почти незаметной утрате привычной брони было что-то более пугающее и печальное, чем любые громкие рыдания. Яра не сказала ничего. Она просто отвела взгляд, почувствовав, что стала свидетелем чего-то интимного и чужого, но от этого не менее настоящего. Если даже Таня, воплощение безжалостной эффективности, сломала шаг и потухла взглядом… это значило, что произошедшее выжгло что-то важное не только в них, зверях. Это выжгло что-то и в самом замке, в его каменной, бездушной логике. И, возможно, именно в этой тихой, неприметной грусти Тани, в этом первом за всё время сбое её безупречного механизма, звери неожиданно почувствовали нечто вроде… странной, трагической связи. Они все теперь были ранены одним и тем же. По-разному. Но рана была одна. И даже ледяная тень императрицы, казалось, несла на себе её отблеск. Это не приносило утешения. Но делало их одиночество в горе чуть менее абсолютным. Потому что даже те, кто казались неприступными стенами, оказались просто людьми. Сломанными и молча страдающими у себя внутри, пока снаружи всё ещё держат строй. Спустя три часа после похорон. Кабинет Тани. Комната была аскетичной, как келья. Ничего лишнего: стол, стул, шкаф для оружия, карта местности на стене. Никаких украшений, никаких следов личной жизни. Это было место для работы, для планов, для отчётов. Таня сидела за столом. Она уже сбросила верхнюю амуницию, осталась в простой тёмной одежде. Перед ней лежал лист плотной, дорогой бумаги и стояла чернильница. Перо в её руке не дрожало. Но она не писала. Она смотрела в пустоту за окном, где уже сгущались ранние зимние сумерки, окрашивая снег в синий цвет. Её лицо всё ещё носило отпечаток той странной, внутренней пустоты, что заметила Яра. Но теперь к ней добавилось нечто иное — холодная, сосредоточенная решимость. Решимость сделать то, что должно быть сделано. Не по приказу. Не из прагматизма. А из… долга. Того самого долга, о котором говорил Тиг. Она обмакнула перо в чернила. Первые буквы легли на бумагу твёрдым, убористым почерком, привыкшим к рапортам и диспозициям. --- Текст письма: Его Величеству, Королю Суданских Равнин, Повелителю Огненных Песчаников, Отцу Прайда. Это пишет Таня, главный телохранитель Её Императорского Величества Синдел, правительницы Внешнего Мира. Пишу без санкции и ведома моей госпожи. Пишу как человек, видевший конец. Ваш сын, львёнок Рэй, находившийся под нашей… опекой, убит. Его не забрала болезнь. Не сразил в честном бою достойный противник. Его выкрали, подвергли пыткам и казнили с крайней жестокостью с целью устрашения. Сердце ему вырвали из груди. Он умер не как воин. Он умер как ребёнок, которого не смогли защитить. Его тело предано земле в лесах у наших стен. Место я знаю. Могу указать, если будет Ваша воля. Виновник известен. Его зовут Кано. Он ходит. Пока что. За ним стоит тень, которую мы ещё не нашли. Это письмо — не оправдание. Оправданий нет. Это — уведомление. Отец должен знать о судьбе сына, даже если эта судьба — позор для тех, кому он был доверен. Если месть — Ваш выбор, мы не будем препятствовать. Более того, границы Внешнего Мира для Вас и Ваших воинов будут открыты. На время охоты. Если же Вы решите, что прах должен покоиться на родной земле… дайте знать. Доставку организую лично. Без шума, без условий. Больше мне нечего добавить, кроме последних слов, которые он произнёс при нас. Он загадывал желание на день своего рождения. Он загадал, чтобы «сегодня ничего плохого не случилось». Мы это желание не исполнили. Примите мои… соболезнования. Хотя я знаю, что слова сейчас ничего не стоят. Таня. [Личная печать без герба] --- Она отложила перо, не промокая чернила. Дала им высохнуть на воздухе. Потом аккуратно сложила лист, запечатала его сургучом, но не официальной печатью замка, а маленьким, личным знаком — стилизованным лезвием кинжала. Письмо лежало перед ней на столе, маленький, тяжёлый прямоугольник из бумаги и воска, содержавший в себе взрыв такой силы, что мог смести границы миров. Она не знала, что сделает король. Могла начаться война. Мог прийти молчаливый, яростный отряд мстителей. Могло не прийти ничего — холодное равнодушие правителя, у которого много сыновей. Но она отправила его. Потому что в мире, где можно вырвать сердце ребёнку и выбросить его, как трофей, молчание и ложь были уже не оружием, а соучастием. А она, Таня, телохранитель, специалист по тихим делам и грязной работе, вдруг обнаружила, что есть вещи грязнее любой работы. И есть тишина громче любого взрыва. Тишина не отправленного письма отцу о том, что его сына больше нет. Она взяла конверт, сунула письмо внутрь и написала на нём адрес — не географический, а магический, туда, куда оно должно было попасть по древним договорам и следам крови. Потом поднялась, подошла к окну и свистнула — коротко, резко. В темноте сумерек, почти неотличимая от ветки, откликнулась птица-вестник, существо из Внешнего Мира, созданное для таких дел. Таня протянула письмо. Птица взяла его в клюв, кивнула единственным, умным глазом и растворилась в наступающей ночи, унося с собой весть о смерти в далёкую, жаркую саванну, где, возможно, ещё ждали своего потерянного принца. Таня осталась стоять у окна, глядя в темноту, куда улетела птица. На её лице больше не было пустоты. Была лишь усталая, каменная тяжесть сделанного выбора. Теперь она ждала. И была готова к последствиям. Какими бы они ни были. Потому что в её мире после сегодняшнего дня не осталось места для полумер. Только для правды, мести и того долга, который не прописан ни в одном уставе, но жжёт изнутри сильнее любого приказа. Спустя один день. Саванна, Африка. Солнце стояло в зените, выжигая воздух до дрожащего марева. Золотистая трава шелестела под лёгким ветром, несущим запахи пыли, горячей земли и диких трав. На краю скального обрыва, с которого открывался вид на бескрайние просторы прайда, лежал Король. Он был огромен. Его грива, тёмная как ночная грозовая туча и седая у корней мудрости, обрамляла мощную голову. Шрамы, украшавшие его бока и морду, были летописями побед и потерь. Его глаза, обычно спокойные и всевидящие, в этот ленивый полдень были прикрыты, но уши ловили каждый звук своей земли. Рядом, прислонившись к его могучему боку, дремала Львица, его королева и мать Рэя. Её шерсть была на тон светлее, а взгляд, даже во сне, хранил ту острую, материнскую бдительность, что не ослабевала с тех пор, как их младший, самый непоседливый сын исчез в том странном водовороте, что забрал его много месяцев назад. Они не понимали, куда и зачем. Знали лишь, что это была воля сил, превышающих их понимание. В небе появилась точка. Сначала её приняли за стервятника, но траектория была слишком прямой, а скорость — неестественной. Робот-доставщик, создание чуждой, металлической эстетики, плавно снизился и, издав тихий жужжащий звук, завис в метре от Короля. Один глаз Короля медленно открылся. В нём не было ни удивления, ни страха. Лишь холодное, изучающее любопытство. Львица проснулась мгновенно, вскочила на лапы, приняв оборонительную стойку, тихое рычание зазвучало у неё в груди. Робот, не реагируя на угрозу, выдвинул тонкий манипулятор. В его захвате лежал конверт из плотной, чужой бумаги, пахнущий холодом, металлом и… чем-то ещё. Чем-то, что заставило шерсть на загривке Короля и Львицы встать дыбом. Львица шагнула вперёд, но Король мягким движением головы остановил её. Он сам медленно поднялся, его тень накрыла робота. Он обнюхал конверт. Запах. Запах чужого. Запах камня, магии, крови… и лёгкий, едва уловимый, но безошибочный след — его сына. Слабый, призрачный, как воспоминание, но именно его. Король взял конверт в пасть, аккуратно, не повреждая. Робот, выполнив задачу, беззвучно развернулся и растворился в мареве, улетая прочь. Король опустил конверт на плоский камень. Львица тут же прижалась к нему, её нос трясся, втягивая тот же жуткий коктейль запахов. Она уже знала. Знание пришло не из разума, а из самой глубины материнского инстинкта. Что-то ужасное. Что-то окончательное. Король протянул коготь, аккуратно вскрыл сургучную печать с изображением кинжала. Развернул лист. Его глаза, мудрые и видевшие многое, пробежали по строчкам чужого, убористого почерка. Он не зарычал. Не взревел. Он замолчал. Замолчал так, что перестал дышать. Весь огромный, величественный мир саванны вокруг него на мгновение перестал существовать. Единственной реальностью стали эти чернильные знаки на бумаге. «…убит…» «…пытки…» «…сердце вырвано…» «…Кано…» «…отец должен знать…» «…последние слова… чтобы сегодня ничего плохого не случилось…» Львица, видя его реакцию, прочла письмо по его плечу. Её собственное рычание оборвалось, сменившись тихим, пронзительным стоном, похожим на крик раненой птицы. Она отпрянула, её тело затряслось, а потом она обернулась и, не в силах сдержаться, издала протяжный, раздирающий душу вой — полный такой материнской боли и ярости, что даже далёкие антилопы на водопое встрепенулись и бросились врассыпную. Король всё ещё молчал. Он смотрел на бумагу, но уже не видел букв. Он видел своего шаловливого, любопытного львёнка с огнём в гладах. Видел его последний, глупый, детский забег по саванне перед тем, как его забрали. Видел… нет, он отказался видеть то, что описывало письмо. Его разум отказывался строить такие образы. Он медленно поднял голову. Его глаза, всегда бывшие символом спокойной, неоспоримой власти, теперь были двумя угольками чистейшего, первозданного холода. Холода, который был глубже и страшнее любой ярости. Он посмотрел на свою львицу, которая выла, разрывая когтями землю у своих лап. Потом посмотрел на просторы своего царства. На прайд, мирно отдыхающий в тени акаций. На небо, безучастно синее. И тогда Король Суданских Равнин, Повелитель Огненных Песчаников, заговорил. Его голос, обычно гулкий, как отдалённый гром, теперь был тихим, ровным и страшным в своей абсолютной, неумолимой ясности. Он говорил не львице. Он говорил саванне. Судьбе. И тем, кто прислал это письмо. — Подними прайд, — сказал он. — Всех, кто может держать клык. Мы идём в гости. Он не сказал «в поход». Не сказал «на войну». Сказал «в гости». И в этом слове было больше угрозы, чем в тысяче боевых рёвов. «Лучший» день рождения Рэя, его смерть и похороны в далёком лесу только что перестали быть частной трагедией маленькой группы зверей и их странных покровителей. Они стали искрой. Искрой, брошенной в пороховую бочку древней, дикой ярости. И теперь огонь, зажжённый в африканской саванне, был готов прожечь себе путь через миры, чтобы добраться до тех, кто посмел тронуть королевскую кровь. И до тех, кто этого не предотвратил. И самое страшное было то, что в этом холодном, царственном гневе не было места даже для вопроса «почему?». Был только один вопрос: «где?». И готовность стереть с лица земли всё, что окажется на пути к ответу. Школа под акациями, Африка. Класс для молодняка прайда. Воздух в тени большого баобаба был густым от запаха нагретой земли, пыли и детской энергии. Учительница, старая, испещрённая шрамами львица по имени Найла, с трудом удерживала внимание класса. Львята возились, толкались, гепардята ёрзали, мечтая о скоростном забеге, шакалята перешёптывались в задних рядах, строя какие-то хитрые планы. В первом ряду, прямо перед Найлой, сидел Като. Молодой, крепкий львёнок с шерстью чуть темнее, чем у других, и с самыми непослушными ушами в прайде. Он был лучшим другом Рэя. Вернее, был им до того, как Рэя унесло той странной, серебристой бурей много месяцев назад. С тех пор Като каждый день входил в класс с одной и той же надеждой в глазах и задавал один и тот же вопрос. Сегодня было не так. Он весь урок сидел непривычно тихо, уставившись в пол. Его нос то и дело вздрагивал, будто он улавливал какой-то далёкий, тревожный запах на ветру. Новости в прайде разносятся быстро, а уж весть, от которой замолчал сам Король и завыла Королева, не могла остаться незамеченной. Когда урок подходил к концу, и Найла собиралась отпустить их на водопой, Като не выдержал. Он поднял голову, и его голос, обычно звонкий и задорный, прозвучал тихо и неуверенно: — Найла? А… а когда Рэй придёт в школу? Он же… он обещал рассказать про снег. И про летающую лодку. Вопрос повис в воздухе. Даже самые непоседливые гепардята затихли, повернув головы. Все знали историю про пропавшего принца. Но до сегодняшнего дня она была похожа на сказку — страшную, но далёкую. Найла замерла. Она смотрела на Като, потом обвела взглядом весь класс — двадцать пар детских глаз, полных любопытства, тоски по другу или просто смутного ожидания. Она видела, как Король и Королева ушли на скалу после прихода той металлической птицы. Чуяла пепел и сталь в их молчании. Она знала. И её долг, как учителя и старшей самки прайда, был сказать правду. Жестокую, неудобную, но правду. Она медленно, очень медленно села, опустившись на передние лапы, чтобы быть с ними на одном уровне. Её обычно строгий взгляд смягчился, наполнившись такой глубокой, старческой печалью, что даже шакалята перестали ёрзать. — Дети, — начала она, и её голос, обычно твёрдый и звучный, был тихим и надтреснутым. — У меня для вас важная новость. И очень грустная. Она сделала паузу, собираясь с духом, глядя прямо перед собой, но не видя их, а видя память о резвом, озорном Рэе, носившемся по этой же самой поляне. — Рэй… ваш друг, сын Короля… он не придёт. Ни завтра. Ни послезавтра. Никогда. Она выдохнула и произнесла следующую фразу прямо, без обиняков, как отрубая хвост, чтобы не мучить зверя: — Он умер. Его больше нет. Слова упали в полную тишину. Казалось, даже ветер перестал дуть, а цикады замолчали. Сначала никто не понял. Слово «умер» для них было абстракцией. Оно касалось старых, больных, павших в бою с буйволом. Оно не касалось Рэя. Рэй был… Рэй был вечным. Он был где-то далеко, в приключении. Потом понимание начало просачиваться. Медленно, как яд. Като моргнул. Его рот приоткрылся. — У… умер? — переспросил он, и в его голосе была чистая, невинная нестыковка. — Но… как? Он же… он сильный. Он же обещал… Рядом маленькая львичка, сестрёнка одного из друзей Рэя, тихо всхлипнула. Гепардёнок, который всегда соревновался с Рэем в скорости, уставился в пол, его длинный хвост бессильно упал на землю. Один из шакалят, тот, что всегда норовил стащить у Рэя лучший кусок, но потом отдавал половину, глупо повёл ушами. — Его убили, — тихо добавила Найла, не в силах смягчить удар, но и не раскрывая чудовищных подробностей. — Далеко отсюда. В холодных землях. Те, кто был с ним… они сделали всё, что могли. Но не успели. Тут плотина прорвалась. Като не зарыдал. Он издал странный, сдавленный звук, будто ему ударили в живот, и повалился на бок, уткнувшись мордой в лапы. Его плечи затряслись. Рыдания, тихие и горькие, понеслись по классу. Львичка заголосила громко и безутешно. Гепардёнок закрыл глаза, и по его узкой морде покатились редкие, жаркие слёзы. Даже хитрые шакалята притихли, сбившись в кучку, их обычная насмешливость испарилась, оставив только растерянный страх перед этой новой, необъяснимой реальностью, где друг может просто исчезнуть навсегда. Найла сидела и смотрела на них, на это море детского горя, в которое она только что бросила камень правды. Она не стала их утешать пустыми словами. Она просто позволила им плакать. Потому что в саванне горевать учат так же, как охотиться и драться, — молча, всем прайдом, но каждый — в одиночку со своей болью. А сегодня боль пришла и в их класс, под сень баобаба, и забрала с собой кусочек их общего, солнечного детства, оставив после себя только странную, колющую пустоту и тихий вопрос, на который не было ответа: «Почему?» И ещё более страшный: «А что, если это случится и со мной?» Смерть Рэя перестала быть далёкой трагедией правителей. Она стала личной катастрофой для каждого, кто его знал. И этот урок оказался горше любого другого, что они могли выучить в школе под акациями. Като поднял голову. Его морда была мокрой от слёз и пыли, глаза, красные и распухшие, смотрели на Найлу не с мольбой, а с какой-то ужасающей, взрослой требовательностью. Детское отрицание сменилось потребностью знать. До конца. Как бы больно это ни было. — Как? — выдохнул он, и его голос был хриплым, но твёрдым. — Как он умер, Найла? Не «его убили». Как именно? Найла смотрела на него, и в её старческом сердце чтото сжалось. Она хотела бы солгать. Сказать, что он пал в бою с могущественным врагом. Или от болезни. Что-то благородное, что можно понять. Но письмо, чьё содержание она знала от одного из приближённых Короля, не оставляло места для благородных легенд. Оно описывало бойню. И она знала, что если соврёт сейчас, правда всё равно вылезет наружу — из шёпота взрослых, из обрывков разговоров, из того самого, леденящего молчания, что повисло над всем прайдом. И тогда её ложь станет ещё одним предательством. Она закрыла глаза на секунду, собираясь с силами. Потом открыла их и заговорила. Негромко, монотонно, как будто зачитывала приговор, от которого самой тошнило. — Его взяли силой. Не в честном бою. Обманом, в тёмном месте. Отвели туда, где никто не мог помочь. — Она делала паузы, давая страшным образам улечься в детском сознании. — Там был… человек. Но не как те люди, что иногда приходят с фотоаппаратами. Злой. С металлической рукой. Он… он причинил Рэю много боли. Специально. Чтобы заставить его говорить или просто… чтобы посмотреть, как он страдает. Она видела, как глаза Като расширяются от ужаса, но не останавливалась. — Он сломал ему лапу. Так, что кости… раздробились. Потом… — её голос дрогнул, но она заставила себя продолжать, — потом он взял инструмент и… просверлил ему рану. Потом воткнул туда нож. И оставил. В классе стояла мёртвая тишина. Даже самые маленькие перестали всхлипывать, заворожённые ужасом этого рассказа. Като сидел, не двигаясь, его взгляд был прикован к губам Найлы. — А потом, — Найла почти прошептала, — когда Рэй уже почти не чувствовал, этот… человек. Он… он засунул руку ему в грудь. И вытащил… его сердце. Показал ему. Пока оно ещё билось. Последняя фраза повисла в воздухе, тяжёлая, невыносимая. Кто-то из гепардят тихо стошнил в углу. Львичка уткнулась мордой в лапы и забилась в тихой истерике. Като не шелохнулся. Он просто сидел и смотрел. Картина, которую нарисовали слова Найлы, была настолько чудовищной, что её нельзя было осмыслить. Это была не смерть. Это было… уничтожение. Полное, жестокое, насмешливое уничтожение всего, что было Рэем — его силы, его храбрости, его самого тела. — За… зачем? — наконец выдавил он, и это был уже не вопрос о способе, а вопрос о смысле. О том, какое место в мире может занимать такая бессмысленная жестокость. — Не знаю, — честно ответила Найла. Её собственные глаза были влажными. — Иногда зло не имеет причины, Като. Иногда оно просто есть. Как засуха или пожар. Оно приходит и сжигает всё на своём пути. Просто потому что может. Она подождала, дав этим словам осесть. — Те, кто был с ним… они нашли его слишком поздно. Они похоронили его в лесу, в холодной земле, далеко отсюда. Король и Королева знают. И, возможно… возможно, они что-то задумали. Но Като уже не слушал про планы королей. Он смотрел куда-то внутрь себя, на тот образ, что теперь навсегда застыл в его памяти: его лучший друг, смешной и непоседливый, превращённый в кровавую, изуродованную тень, смотрящую на своё собственное, вырванное сердце. Он медленно поднялся на дрожащих лапах. Не сказал больше ни слова. Развернулся и побрёл прочь от класса, от баобаба, от других детёнышей. Он шёл не домой. Он шёл куда-то, где можно было быть одному. Чтобы попытаться переварить неперевариваемое. Чтобы понять, как жить в мире, где такое возможно. И чтобы, возможно, впервые в своей юной жизни почувствовать семя чего-то тёмного и страшного, что начинает прорастать там, где было только горе, — семя холодной, безжалостной ненависти к тому, кто это сделал. И ко всему миру, который это позволил. Урок был окончен. Самый страшный урок в их жизни. И его домашним заданием была не зубрёжка или тренировка, а ноша этой новой, уродливой правды, которую они теперь должны были нести с собой всю оставшуюся жизнь. Като остановился на краю поляны, его спина всё ещё была обращена к классу. Вопрос, который он задал, прозвучал тихо, но в нынешней гробовой тишине его услышали все. — А кто его нашёл? — спросил он, не оборачиваясь. Голос его был плоским, лишённым прежней детской интонации. Это был вопрос не из любопытства, а из необходимости. Нужно было знать всё. Каждый шаг. Каждую деталь кошмара. Найла вздохнула. Она понимала эту потребность. В горе иногда хочется знать не только «что», но и «кто рядом». Кто видел конец. Кто попытался помочь. Кто стал свидетелем. — Те, кто был с ним в том чужом месте, — ответила она, тщательно подбирая слова. — Его… стая. Другие звери, такие же, как он, но из далёких лесов. Леопард, который был их вожаком. Рысь. Тиг. И… люди. Но не плохие. Одна женщина-воин, их защитница. Они искали его, когда он не вернулся. И нашли. В том страшном месте. Като медленно повернул голову, одним глазом глядя на неё через плечо. — Они… они что-то сделали? Попытались… помочь? Когда нашли? Найла покачала головой, и в её движении была бесконечная усталость. — Они опоздали, Като. На много часов. Он уже… ушёл. Осталось только тело. И… следы того, что сделали с ним. Они забрали его, чтобы похоронить. Не бросили. Не оставили на растерзание падальщикам. Они отнесли его в лес и предали земле. Как подобает воину. Даже после… всего этого. Она видела, как его плечи напряглись. В его молчании читалась буря вопросов: А почему они его не уберегли? Почему отпустили одного? Почему искали так долго? — Они тоже пострадали, — добавила Найла, словно угадывая его мысли. — Они плакали. Они злились. И они… они поклялись найти того, кто это сделал. Того человека с металлической рукой. Зовут его Кано. Имя, словно ядовитый шип, вонзилось в сознание Като. Кано. Теперь у чудовища было имя. Оно перестало быть абстрактным «злом». Оно стало конкретным. Человек. С металлической рукой. Похититель. Палач. Като кивнул, коротко, резко. Он больше не смотрел на Найлу. Его взгляд был устремлён куда-то вдаль, за пределы саванны, в сторону тех холодных, чужих земель, куда забрали его друга и откуда пришла весть о его гибели. — Хорошо, — просто сказал он. И это «хорошо» было леденящим. В нём не было принятия. Не было прощения. Было лишь холодное усвоение информации. Фактов. Имён. Обязательств. Он развернулся и наконец ушёл, растворившись в золотистой траве и дрожащем мареве жары. Он унёс с собой не только горе. Он унёс с собой имя — Кано. И знание, что где-то там, вдали, есть те, кто видел то же, что теперь видел он в своём воображении. И, возможно, это знание когда-нибудь станет мостом. Или новой пропастью. Но сейчас оно было просто ещё одним острым осколком в груди, рядом с вырванным образом сердца его лучшего друга. Теперь он знал всё. И от этого не становилось легче. Становилось только… яснее. И страшнее. Тишину, тяжёлую как свинец, нарушил тонкий, дрожащий голосок. Это была маленькая львичка, Сира, младшая сестра одного из друзей Като. Её глаза, полные слёз, теперь горели странным, лихорадочным блеском отчаяния и наивной отваги. — А… а если мы… — она начала, запинаясь, и все взгляды устремились на неё, — если мы сами пойдём? Туда? В их мир? Чтобы… чтобы найти того человека? Или чтобы… чтобы увидеть, где он лежит? Чтобы попрощаться по-настоящему? Её слова, такие детские, такие невозможные, повисли в воздухе. Гепардёнок перестал вытирать морду и уставился на неё с открытым ртом. Даже хитрые шакалята перестали шептаться. Предложение было настолько грандиозным в своей безумной простоте, что на секунду даже затмило ужас. — Мы сильные! — подхватил другой львёнок, вскочив на лапы. Его горе мгновенно превратилось в ярость. — Мы можем! Мы найдём этого… Кано! И порвём его! Как он Рэя! — Да! — завопило ещё несколько голосов. Детский ужас начал трансформироваться в примитивное, яростное желание действия. Мести. Исправления неисправимого. Но Найла резко встала, и её рык, тихий, но полный такой неоспоримой власти, заставил всех замолчать. — Молчать! — прогремела она, и её взгляд, обычно терпеливый, стал острым, как кинжал. — Вы слышите себя? Идти? Куда? В мир, о котором вы не знаете ничего, кроме того, что там убили вашего друга! Вы даже не представляете, как далеко это! Это дальше, чем дальние водопои! Дальше, чем земли соседних прайдов! Там другие законы, другие опасности, о которых вы и понятия не имеете! Она обвела их взглядом, видя, как вспыхнувшая в их гладах искра бунта гаснет под холодным душем реальности. — Вы — детёныши. Ваша задача — учиться, расти, крепчать. А не бросаться в пасть крокодила из-за горя, каким бы сильным оно ни было! Король и Королева уже знают. Уже думают, что делать. И если решат, что нужна месть — её осуществят воины. Не вы. — Но мы можем помочь! — взвизгнула Сира, уже почти плача от обиды и беспомощности. — Мы можем… мы можем найти след! Мы быстрее! Мы меньше! — И вас убьют первыми, — холодно, безжалостно парировала Найла. — Тот, кто смог сделать такое с Рэем, не остановится перед тем, чтобы раздавить львёнка или гепардёнка. Он даже не заметит. Вы для него — мухи. Шум. И вы умрёте в чужих землях, так и не поняв, за что, и никто даже не найдёт ваших косточек, чтобы принести их домой. Её слова были жестокими, но необходимыми. Она видела, как их ярость сменяется страхом, а затем — горьким, детским осознанием своей полной, абсолютной беспомощности. Это было, возможно, самое страшное открытие за этот день — что они не только не могут вернуть друга, но и не могут даже отомстить за него. — Ваша месть, — сказала Найла тише, но так же твёрдо, — ваша честь для Рэя — это жить. Вырасти сильными и мудрыми. Стать такими воинами и охотницами, чтобы ни один Кано никогда не посмел приблизиться к нашим землям. Помнить его. Рассказывать о нём своим детёнышам. Чтобы его история не повторилась. Это — ваша битва. Она здесь. А не в далёких, холодных землях, куда вам дороги нет. Саванна, через несколько минут. Сира, чьё предложение было так грубо отвергнуто, не сдавалась. Её детский ум, разгорячённый горем и обидой, ухватился за логическую нестыковку в словах Найлы. — Но там же тоже есть дети! — выпалила она, обращаясь к заговорщицкой кучке, в которую сбились самые отчаянные: Като, гепардёнок по имени Чу, и пара шакалят-неразлучников. — Те, другие звери! Они же выжили! Они нашли его! Значит, можно! Эта мысль, такая простая и такая порочная, стала последней каплей. Если там дети смогли дойти, найти, хоть что-то сделать, то почему они, львята саванны, не могут? Гордость, боль и юношеское бесстрашие смешались в гремучую смесь. Решение созрело мгновенно, без слов. Взглядов было достаточно. Когда Найла отвернулась, чтобы утихомирить остальных, они рванули — не к тропам, а к тому месту на краю их территории, где сегодня утром приземлилась металлическая птица и где воздух всё ещё слабо вибрировал странной, неестественной рябью. К месту, где, по слухам шепчущихся взрослых, открывалась дверь. Они прибежали как раз в тот момент, когда в воздухе перед ними, с тихим шипением искажения, разверзлась вертикальная щель сияющего света. Из неё, твёрдой и уверенной походкой, вышла женщина. Она была в странной, тёмной одежде, напоминающей кожу, но не кожу, с металлическими нашивками. Её волосы были убраны в тугой узел, а лицо… лицо было каменным, усталым и невероятно сосредоточенным. Это была Ли Мей, вернувшаяся после короткого доклада Синдел об отправке письма. Она даже не взглянула по сторонам, сразу зашагав прочь, в сторону замка, её мысли были заняты приготовлениями к неизбежному визиту разгневанных королей. Именно этот момент — её выход и мгновенная отвлечённость — и стал их шансом. — Сейчас! — прошипел Като и первым, не раздумывая, прыгнул в сияющую щель. За ним, как тени, проскочили остальные. Ли Мей, отшагав уже десяток метров, почувствовала знакомый, едва уловимый скачок энергии портала после своего прохода. Она замерла, обернулась — и её ледяное спокойствие впервые за долгое время дало трещину. Она увидела, как в портал исчезает последний, виляющий хвост шакалёнка. Дети. Из прайда. Паника, холодная и мгновенная, ударила ей в виски. Они не знали, куда лезут! Во Внешнем Мире сейчас… Он был полон опасностей, незнакомых, враждебных, а главное — там был Кано, который мог быть где угодно. — СТОЯТЬ! — её крик, резкий, командный, полный не притворной, а самой настоящей ярости и страха, разорвал тишину саванны. Она рванулась обратно к порталу, который уже начал сжиматься. Ей пришлось вложить в рывок всю свою силу и волю, чтобы проскочить внутрь прежде, чем проход захлопнется, успев лишь крикнуть одному из ближайших стражей: «Держи периметр! Никого не впускать и не выпускать!» --- Внешний Мир. Площадь перед замком. Друзья Рэя вывалились из портала не в саванну, а на скользкий, холодный камень. Их встретил ослепительно белый свет, отражённый от бесконечных снежных просторов, и воздух, который обжёг лёгкие непривычным, ледяным холодом. Они кувыркнулись, встали на дрожащие лапы и застыли в полном, животном ошеломлении. Всё было не так. Не было золотой травы, баобабов, горячего солнца. Над ними высилось свинцово-серое небо, с которого сыпался мелкий, колючий снег. Под ногами лежали не земля и пыль, а утрамбованный лёд и каменные плиты. А вокруг… вокруг стояли башни. Огромные, чёрные, уходящие в небо каменные башни с острыми шпилями. Это был не лес. Это был каменный лес, холодный, безмолвный и пугающе правильный. Они сбились в кучку, прижавшись друг к другу. Их горячая ярость и решимость испарились, уступив место первобытному страху перед неизвестным. — К-куда… — прошептал Чу-гепард, его зубы стучали от холода и страха. — Куда идти? Они оглядывались по сторонам. От площади расходилось несколько улиц-ущелий между башнями. Все выглядели одинаково мрачно и безлюдно. Ни звука. Ни запаха, кроме холода, камня и… да, слабого, чужого запаха тех, других зверей. И людей. Много людей. В этот момент позади них снова раздался шипящий звук, и из воздуха материализовалась Ли Мей. Она выскочила из портала, который тут же схлопнулся, и её взгляд, острый как лезвие, мгновенно нашёл их. — НЕ СМЕЙТЕ ДВИГАТЬСЯ! — прогремела она, уже не крича, а рыча от бешенства и ужаса. Она знала, что каждая секунда их пребывания здесь на виду — это риск. — Ко мне! Немедленно! Но они были парализованы. Не её командой, а самим местом. Они увидели её, эту странную женщину в чужой одежде, и инстинктивно отпрянули, зарычав в ответ — слабо, по-детски, но с искренним ужасом. Като, собрав остатки смелости, огляделся по сторонам и увидел вдали, в конце одной из улиц, знакомый силуэт — высокое здание с большими окнами, откуда доносился… запах еды? И следы. Много следов на снегу. Людские, звериные… — Туда! — крикнул он своим. — Там… там может быть! И они рванули. Не к Ли Мей, а прочь от неё, в сторону того здания, подгоняемые страхом перед ней, холодом и слепой надеждой найти хоть какой-то ориентир в этом каменном аду. Ли Мей, увидев это, выругалась сквозь зубы — редкое для неё проявление эмоций — и бросилась в погоню. Она не могла стрелять. Не могла кричать громче, чтобы не привлечь лишнего внимания. Она могла только бежать, надеясь настичь их прежде, чем они наткнутся на что-то по-настоящему смертельное — на патруль не в меру ретивых гвардейцев, на ловушку Кано или просто забредут так далеко, что она уже не сможет их найти. «Лучший» день рождения Рэя продолжал собирать свою жуткую жатву. Теперь, помимо мёртвого львёнка, разгневанных родителей и готовящейся к войне стаи, в дело вступили его наивные, отчаянные друзья, заблудившиеся в самом сердце враждебного им мира. И Ли Мей, начальник стражи, оказалась в роли не охотника, а пастуха, которому нужно загнать обратно в стойло перепуганных, но упрямых ягнят, пока их не растерзали волки, уже почуявшие свежую кровь. Ли Мей рванула за ними, её латы звякали на бегу, а дыхание вырывалось клубами пара на ледяном воздухе. Она видела, как маленькие фигурки мелькают впереди, скользя на снегу и путаясь в незнакомых закоулках. Они бежали к главному корпусу замка — инстинктивно к самому крупному, самому «безопасному» на вид зданию. Это было и хорошо, и ужасно. Хорошо, потому что они не метнулись в трущобы или к границе. Ужасно, потому что там их могли заметить все. Она настигала, но дети, подгоняемые паникой, неслись с недетской скоростью. Ещё один поворот, и они выскочили на внутренний двор — широкое, пустынное пространство, ведущее к парадному входу. И тут на их пути, словно из самой тени каменной арки, возникла она. Таня. Она не бежала. Она просто оказалась там, на их пути, будто всегда там стояла. Её движение было таким же бесшумным и стремительным, как удар змеи. Она не кричала, не жестикулировала. Она просто сделала два быстрых шага, размашисто расставив руки, и её тень, длинная и угрожающая в косых лучах зимнего солнца, накрыла детёнышей. — СТОЯТЬ! — её голос прозвучал не громко, но с такой леденящей, абсолютной властностью, что дети инстинктивно вжались в снег, как кролики перед удавом. Даже Като, самый отчаянный, замер, широко раскрыв глаза. Перед ним было нечто совершенно иное, чем разгневанная Ли Мей. Это было воплощение холодной, безличной угрозы. Прежде чем они успели опомниться, Таня уже действовала. Её движения были экономичными и безжалостно эффективными. Она схватила ближайшего шакалёнка за загривок, второй рукой прихватила за шиворот дёргающегося гепардёнка Чу, а ногой мягко, но недвусмысленно преградила путь Като и Сире. — Ни звука. Ни движения, — прошипела она, и в её гладах вспыхнуло что-то, от чего по спине пробежал ледяной холод. — Или будет больно. Она даже не стала смотреть на подбежавшую Ли Мей. Она просто развернулась и, волоча за собой ошалевших детёнышей (шакалёнок беспомощно болтал лапами в воздухе), зашагала к боковому, служебному входу в замок. Ли Мей, переведя дух, лишь кивнула и заняла позицию сзади, отрезая путь к отступлению. --- Подземная комната для допросов. Это было не уютное помещение. Маленькая, каменная, без окон, с одним столом и парой стульев. Горела единственная лампа, отбрасывающая резкие тени. Детей втолкнули внутрь, дверь закрылась с глухим, зловещим щелчком. Таня и Ли Мей остались с ними. Запах страха, детского пота и чужого места витал в воздухе. Детёныши сбились в угол, дрожа. Гепардёнок плакал тихо, уткнувшись мордой в лапы Сиры. Шакалята жались друг к другу. Като пытался стоять прямо, но его лапы тоже подрагивали. Таня села на стул напротив них, откинувшись на спинку. Она не выглядела злой. Она выглядела… усталой и бесконечно опасной. Ли Мей осталась стоять у двери, скрестив руки, её лицо было непроницаемым. — Кто вы? — спросила Таня без предисловий. Её голос был ровным, металлическим. — Полные имена. И из какого прайда. И главное — зачем вы здесь. Молчание. Като только сжал челюсти. Таня медленно подняла руку и указала пальцем на шакалёнка. — Ты. Говори. Тот запищал, забился. — Я-я… Тази… из прайда Огненных Камней… мы… мы… — Вы пришли за Рэем, — закончила за него Таня. Не вопрос. Констатация. Она видела это по их глазам, по возрасту, по дикому, необученному виду. — Вы его друзья. Като не выдержал. — Да! — выкрикнул он, выступив вперёд. — Мы его друзья! А вы… вы кто? Что вы с ним сделали?! Где он?! Таня и Ли Мей обменялись быстрым взглядом. В гладах Тани на мгновение мелькнуло что-то сложное — не злость, а скорее… тяжёлое понимание. — С ним сделали то, что вам не следовало бы даже представлять, — тихо сказала Таня. — А мы — те, кто пытался его защитить. И не справился. Её признание, такое прямое и лишённое оправданий, ошеломило детей. — А теперь вы, — продолжала Таня, и её голос снова стал стальным, — совершили глупость, сравнимую с прыжком в пасть крокодила. Вы в самом сердце Внешнего Мира. Здесь правит Императрица Синдел. Здесь воюют боги и монстры. И здесь же ходит Кано. Тот, кто убил Рэя. Он мог бы увидеть вас, когда вы бежали по площади. И вам было бы уже хуже, чем сейчас. Като побледнел, но не отступил. — Мы пришли… чтобы найти его. Чтобы… отомстить. Или… чтобы увидеть, где он. — Месть — не ваше дело, — резко сказала Ли Мей с порога. — Ваше дело — жить. Чтобы вырасти. Он бы этого хотел. — А вы откуда знаете, чего он хотел?! — взорвалась Сира, её страх сменился обидой. — Вы его убили! — Нет, — каменно ответила Таня. — Мы его похоронили. В лесу. Потому что больше ничего не могли сделать. Она встала, подошла к столу, взяла со стола кувшин и налила воды в пять глиняных кружек. Пододвинула их к краю стола. — Пейте. Вы промёрзли. — Её жест был неожиданно практичным, почти… заботливым, если не считать ледяного тона. — А потом мы решим, что с вами делать. Потому что обратно через портал вас сейчас не отправить — он на замке. И оставлять вас здесь, в замке, где каждый второй смотрит на зверей как на диковинку или угрозу… тоже не вариант. Дети недоверчиво посмотрели на воду, потом друг на друга. Они были в ловушке. В страшном, холодном месте, с двумя ещё более страшными женщинами, которые говорили о смерти их друга как о свершившемся факте и не давали им даже шанса на их детскую, наивную месть. Като медленно подошёл, взял кружку, выпил. Вода была ледяной и безвкусной. Он посмотрел на Таню. — А что… что будет с нами? Таня смотрела на него, и в её взгляде вновь промелькнула та же усталая тяжесть. — Это, — сказала она, — зависит от того, насколько хорошо вы сможете слушаться. И насколько быстро ваши родители начнут за вас беспокоиться. А они начнут. Очень скоро. И тогда у нас будут проблемы куда серьёзнее, чем просто сбежавшие детёныши. Она имела в виду Короля. Который, получив письмо, уже, возможно, собирал войско. И который, узнав, что его сын не только мёртв, но и его друзья пропали в том же проклятом месте, мог прийти не с визитом, а с огнём и мечом. И эти пятеро перепуганных детей в подвале были теперь не просто свидетелями трагедии. Они были живым фитилём, поднесённым к бочке с порохом под названием «Внешний Мир». Таня не церемонилась. Настигнув дрожащую от холода и страха кучку детёнышей у самого подножия крепостной стены (они пытались спрятаться за груду ящиков), она не стала уговаривать. Её стальные руки просто впились в загривки Като и Чу, а остальных она остращала таким ледяным взглядом, что они поплелись следом, не издав ни звука. Она вела их не в караульное помещение и не в комнату зверей. Она вела их прямо в сердце замка — в тронный зал. Двери распахнулись перед её решительным шагом. Зал, огромный, мрачный, освещённый факелами и холодным светом, льющимся через витражные окна, был полон. Но тишина стояла гробовая. У стен, в тени, стояли звери. Лео, Яра, Тиг, Вейшенг — все, кто знал Рэя. Их позы были напряжёнными, взгляды — острыми, полными той же ярости и горя, что и у африканских гостей, но смешанными с холодным, накопленным знанием этого места. Рядом, отдельной, отстранённой группой, стояли бойцы MK — Кунг Лао, Кенши, вернувшийся Джонни Кейдж (на этот раз без шуток), Скорпион и Саб-Зиро. Их лица были каменными масками профессионалов, оценивающих новый кризис. А в центре, на низком возвышении перед пустующим троном Синдел, стояли три девушки. Ли Мей — чуть впереди, её одежда была в снегу, волосы выбились из привычного узла. Дыхание чуть сбито от бега, но осанка — прямая как шпага. Китана — рядом с ней, в своих церемониальных голубых одеждах, но без обычного невозмутимого выражения. Её лицо было не бледным от страха, а… заострённым. Скулы выделялись, губы плотно сжаты, а в гладах горел холодный, расчётливый огонь — не эмоция, а готовность к действию. Милина стояла чуть поодаль, обняв себя за плечи, её болезненная хрупкость казалась ещё более контрастной на фоне напряжённой силы остальных. Все они были сосредоточены. Никто не бледнел. Бледность — удел тех, кого застали врасплох. Их застать врасплох уже было нельзя. Они были в состоянии боевой готовности. Когда Таня втолкнула в зал перепуганных львят и гепардёнка, все взгляды разом устремились на них. На детей, которые выглядели такими же потерянными и испуганными, как когда-то их друг. Ли Мей сделала шаг вперёд. Её голос, когда она заговорила, был ровным, отчётливым и не оставлял места для сомнений. Она обращалась ко всем сразу — к трем девушкам, к бойцам, к своей стае. — Они проникли через портал сразу после моего возвращения, — сказала она, без предисловий. — Детёныши из прайда Рэя. Четверо. Шли на запах и следы. Нашли. Я успела перехватить их у внешней стены. Больше никого нет. Периметр портала усилен. Она не стала оправдываться. Не стала рассказывать, как они ускользнули. Она доложила факты. Чистые, жёсткие, как и она сама. Китана медленно перевела взгляд с детей на Ли Мей, потом на бледное, но решительное лицо Милины. — Они знают? — спросила она тихо, но в тишине зала её слова были слышны отчётливо. — Да, — ответила Ли Мей. — Учительница в саванне рассказала им. Всё. Как было. В зале повисло тяжёлое молчание. «Как было» — эти два слова содержали в себе весь ужас подвала, сломанных костей и вырванного сердца. Джонни Кейдж, нарушая протокол, присвистнул. — Боже… им-то зачем? Они же дети… — Они были его друзьями, — глухо сказал Лео, не отрывая взгляда от маленьких, дрожащих фигурок. В его голосе звучало странное понимание. Он видел в них того же себя — готового броситься в любую опасность ради товарища. Только они были ещё меньше. И ещё беззащитнее. Като, почувствовав на себе тяжесть всех этих взрослых, опасных взглядов, попытался выпрямиться. Он зарычал, но это получилось жалко и неуверенно. — Мы… мы пришли за ним! Чтобы найти того, кто… — его голос сорвался. — Чтобы попасть в такую же ловушку? — холодно перебила его Китана. Её взгляд был не злым, а безжалостно-трезвым. — Чтобы ваши родители получили такое же письмо? Её слова пригвоздили Като к месту. Он смотрел на неё широко раскрытыми глазами, и в них наконец пробился настоящий, детский ужас — не перед замком или снегом, а перед логикой её слов. Он представил свою мать, получающую такое же известие о нём. Милина, наблюдая за этим, сделала шаг вперёд. Её голос был тихим, но твёрдым. — Вы проявили отвагу. Глупую, но настоящую. Рэй бы… оценил. — Она посмотрела на Китану, потом на Ли Мей. — Но теперь вы здесь. И ваше присутствие меняет всё. Она была права. В тронном зале, где уже готовились к визиту разгневанных королей, появились живые, дышащие заложники — пусть и непреднамеренные. Друзья погибшего принца. Их безопасность теперь была ещё одним кирпичиком в и без того шаткой стене ответственности. И каждый в этом зале понимал: если с этими детьми что-то случится, то визит короля Африки превратится не в переговоры о мести Кано, а в крестовый поход на их же головы. Война из внешней угрозы рисковала стать внутренним апокалипсисом. И все они — и девушки у трона, и бойцы у стен, и звери в тени — стояли, глядя на четырёх перепуганных детёнышей, которые ворвались в их мир с горящими от горя сердцами и теперь не знали, куда им деваться от леденящего понимания, во что они ввязались. Никто не был бледен. Они были слишком заняты расчётом следующих ходов в игре, где цена ошибки выросла вчетверо. Вопрос Като прозвучал не как обвинение, а как детское, искреннее недоумение, пробившееся сквозь страх. Он ткнул лапой в сторону Лео, Яры, других зверей. Его взгляд бегал по их лицам — не таким уж и взрослым, особенно у Леонеллы, Мартика, Милы. — Они… они тоже дети! — выпалил он, и в его голосе звенела обида и несправедливость. — Почему они тут могут быть, а мы нет? Они же нашли его! Они были с ним! Этот простой, наивный вопрос ударил прямо в нерв всей ситуации. В тронном зале на секунду воцарилась ещё более глубокая тишина. Все взгляды переместились с африканских детёнышей на их «местных» собратьев. Лео вздрогнул, словно его ударили. Яра опустила глаза. Даже Тиг, обычно невозмутимый, слегка нахмурился. Они были детьми. По меркам своих видов — детёнышами, подростками. Они никогда не думали об этом в таких терминах. Для них это был просто их статус — выживальщики, стая, попавшая в беду. Китана ответила первой. Её голос был спокоен, но в нём не было снисходительности. — Потому что они не пришли сюда по своей воле. Их сюда принесло. Перезапуском реальности. У них не было выбора. Они проснулись здесь, в этом мире, и им пришлось учиться выживать в нём, потому что пути назад не было. Она сделала паузу, давая словам улечься. — А у вас выбор был. И вы выбрали путь, который почти наверняка привёл бы вас к гибели. Они стали частью этого места, потому что им некуда было деваться. У вас есть дом. Прайд. Родители, которые ждут. Милина, глядя на смущённых зверей, добавила тише, но так, что было слышно: — И они… они уже заплатили страшную цену за то, чтобы быть здесь. Цену, которую вы, к счастью, ещё не понимаете до конца. Рэй был частью их стаи. Они потеряли его. Так же, как и вы. Лео, наконец, поднял голову. Он посмотрел на Като, и в его взгляде не было гнева. Была усталая, взрослая (слишком взрослая для его лет) горечь. — Она права, — хрипло сказал он. — Мы не герои. Мы просто… те, кому не повезло. И мы не смогли уберечь своего. Если бы у нас был выбор вернуться в лес, к своим родителям… мы бы, наверное, вернулись. Но выбора нет. А у вас — есть. И вам надо вернуться. Пока не стало как с ним. Его слова, сказанные с такой прямой, недетской честностью, казалось, остудили пыл африканских детёнышей. Они смотрели на Лео, на его шрамы (которые были не от игр), на возраст в его глазах, которого не должно было быть у детёныша. Они смотрели на хромающего Вейшенга, на тихую, глубокую печаль Яры, на всегда настороженного Тига. Они начали понимать. Разница была не в возрасте. Разница была в опыте. Их друзья из саванны пришли сюда из любви и ярости. Эти же… они жили здесь. В этом холоде, среди этих камней и опасностей. И этот мир уже оставил на них свои отметины — не только физические. Като опустил голову. Его бунт, его жажда немедленной мечи испарились, оставив после себя только пустоту и холодное осознание: они полезли туда, где другие, такие же молодые, уже сломались и потеряли часть себя. И их героический поход был не подвигом, а детской выходкой на фоне настоящей, взрослой трагедии. — Ладно, — пробормотал он, уже не глядя ни на кого. — Мы… мы поняли. Но это «поняли» не означало согласия. Оно означало лишь, что они осознали масштаб. И, возможно, именно в этот момент в их сердцах, рядом с горем за Рэя, поселилось новое чувство — не жалость, а странное, суровое уважение к этим чужим зверям, которые, будучи детьми, несли на своих плечах груз, который и взрослому не поднять. И, возможно, даже зависть. Потому что у тех был шанс быть рядом с Рэем в его последние дни. А у них — только пустота и письмо с описанием его конца. Ли Мей, наблюдая за этой немой сценой понимания, кивнула про себя. Кризис был локализован. Бунт усмирен не силой, а правдой. Но проблема оставалась: что теперь делать с этими четырьмя? Отправлять обратно через портал? Оставлять здесь, пока не улягутся страсти в саванне? Каждый вариант был чреват новыми рисками. И пока взрослые в зале обдумывали этот следующий шаг, дети — и местные, и пришлые — просто стояли и смотрели друг на друга через пропасть разного, но одинаково тяжёлого опыта, впервые по-настоящему понимая, что значит быть «ребёнком» в мире, где детство — роскошь, которую не каждый может себе позволить. Вопрос Като, прозвучавший уже без прежнего вызова, а с ноткой нарастающей, детской паники, повис в напряжённом воздухе зала. Он оглянулся на огромные двери, через которые их втащили, как будто надеясь увидеть там сияющий проход обратно в тепло и знакомые запахи саванны. Но там была только каменная резьба и тени. — А портал закрылся… — повторил он, и его голос дрогнул. Осознание окончательности их положения накрыло его волной. Они не просто «пришли в гости». Они застряли. В этом холодном, каменном, полном незнакомых и явно опасных существ мире. — Что делать??? Это был уже не боевой клич, а крик потерявшегося ребёнка. Его товарищи прижались к нему ещё теснее, гепардёнок Чу тихо поскуливал. Ли Мей, которая только что мысленно прокручивала варианты их отправки, встретилась взглядом с Китаной. Та едва заметно кивнула. Решение, по сути, уже было принято силой обстоятельств. — Портал между мирами не работает как дверь, — спокойно, но твёрдо сказала Ли Мей. Она говорила так, как говорят с младшими, когда нужно объяснить суровую правду. — Его открывают в определённое время, с большими затратами энергии и только по необходимости. Следующее плановое открытие — через три дня. Она видела, как глаза детёнышей расширяются от ужаса. Три дня. Вечность в этом месте. — Но… но мы не можем тут три дня! — взвизгнула маленькая львичка Сира. — Нас там будут искать! Найла! Мама! — Они уже ищут, — сухо констатировала Таня с краю зала. — И, скорее всего, уже знают, куда вы делись. Портал охраняется. Король будет уведомлён. Мысль о том, что его отец уже знает, заставила Като похолодеть внутри. Это был уже не побег ради мести, а… похищение. Самого себя. Китана сделала шаг вперёд, её голос стал немного мягче, но не потерял твёрдости. — Три дня — это не так много. Вы останетесь здесь. В замке. Вам будет предоставлен кров, еда и защита. Вы будете под присмотром. — Её взгляд скользнул по Лео и его стае. — И, возможно, вы сможете лучше понять, что здесь происходило. И что случилось с вашим другом. Последняя фраза была не приглашением, а констатацией. Они уже здесь. Они будут видеть, слышать, чувствовать ту самую среду, в которой жил и погиб Рэй. Это будет не экскурсия. Это будет погружение. Лео, понимая намёк, тяжело вздохнул и кивнул. — Они могут быть с нами, — сказал он, обращаясь скорее к Китане, чем к африканцам. — В нашей комнате. Мы присмотрим. Это было предложение не гостеприимства, а ответственности. И способ уберечь этих незваных, наивных гостей от любопытства или враждебности других обитателей замка. Като и его друзья переглянулись. У них не было выбора. Бежать было некуда. Оставаться одним в этом лабиринте камня и льда — смерти подобно. Согласие с предложением Лео было единственным разумным выходом. — Ладно, — снова пробормотал Като, на этот раз с полным поражением в голосе. Он посмотрел на Лео, и в его взгляде читалась сложная смесь: остатки недоверия, стыд за свою неудачную авантюру и тень того самого «уважения», что зародилось минуту назад. — Но… что мы будем делать три дня? Яра, наконец подняв глаза, ответила с горькой, усталой усмешкой: — Что делаем все мы уже много месяцев. Ждать. Думать. И пытаться не сойти с ума. Добро пожаловать в наш «дом», львята. Её слова прозвучали как похоронный звон по их детской невинности. Три дня в замке Синдел для них могли оказаться дольше, чем вся их предыдущая жизнь в саванне. И они только что поняли, что попали не в логово врагов, а в лагерь таких же пострадавших, таких же потерянных и таких же, по сути, детей, которым просто пришлось расти намного, намного быстрее. А главный вопрос «что делать?» теперь висел над всеми ими — и над новичками, и над старожилами. Потому что следующие три дня могли изменить всё. Или окончательно всё сломать. Спустя тридцать минут, после короткого, мрачного инструктажа от Ли Мей («Не соваться в служебные помещения, не трогать оружие, не провоцировать гвардейцев, есть то, что дают»), африканских детёнышей провели через лабиринт коридоров в ту самую большую комнату в ангаре (точнее, в соответствующем крыле замка), которая служила домом для зверей. Дверь закрылась за ними, и они остались наедине с теми, кого считали «местными». Комната, уже знакомая читателю, для них была новым миром: груды мешков вместо лежанок, странные запахи масла, дерева и чужих тел, полумрак, нарушаемый лишь парой факелов. Лео, Яра, Тиг, Вейшенг, Лили, Спайк и Мелкий, Леонелла, Мила, Мартик, Чит, Уолору, Тасман — все они стояли или сидели, молча оценивая новых «постояльцев». Напряжение витало в воздухе, густое, как дым после костра. Первым нарушил тишину Тиг. Он не рычал, не принимал угрожающих поз. Он просто стоял, его массивная фигура перекрывала свет от факела, и смотрел прямо на Като, самого крупного и, видимо, главного среди пришельцев. Голос Тига был низким, спокойным, но в нём чувствовалась сила, которой не было у детёнышей. — Кто вы? — спросил он просто. Не «что вы тут делаете» или «как вас зовут». А именно — кто? Какую роль они теперь играют в этой и без того перегруженной драме. Като выпрямился, пытаясь скрыть дрожь в лапах. Он чувствовал вес этого взгляда. — Я Като, — выпалил он, и его голос прозвучал громче, чем он планировал. — Это Чу, — он кивнул на гепардёнка, — Сира и… — он махнул лапой в сторону шакалят, которые тут же спрятались за него, — они… мы друзья Рэя. Из прайда. Он произнёс это с вызовом, как будто это звание должно было что-то объяснить или дать им право быть здесь. Тиг медленно кивнул, как будто это имя что-то для него значило. — Из прайда, — повторил он. — Значит, вы знали его до… до того как он попал сюда. — Да, — сказал Като, и в его голосе прозвучала боль. — Мы вместе играли. Охотились на кузнечиков. Он обещал… рассказывал про снег и про летающую лодку. Его слова, такие простые и детские, неожиданно ранили. Леонелла тихо всхлипнула и прижалась к Миле. Яра закрыла глаза. Эти «кузнечики» и «обещания» были из той жизни Рэя, которую они, звери из тайги, никогда не знали. Для них он всегда был травмированным, молчаливым, несущим на себе следы кошмара. А для этих… он был просто другом. Весёлым, озорным львёнком. — А вы? — вдруг спросила Сира, её тонкий голосок пробился сквозь тишину. Она смотрела на Яру, на её печальное, умное лицо. — Вы кто? Вы… вы были с ним в конце? Яра открыла глаза и посмотрела на маленькую львичку. В её взгляде не было злобы. — Я Яра. Это Лео, наш вожак. Тиг. Мы… мы были его стаей здесь. — Она сделала пауву, подбирая слова. — Да. Мы были с ним. Не в самом… конце. Но до. И после. Мы искали. И нашли. — И не смогли помочь, — горько добавил Лео, не глядя ни на кого. Это признание, такое прямое и беспощадное, обезоружило африканцев. Они ожидали увидеть равнодушных или виновато-защищающихся. А увидели таких же разбитых, таких же винящих себя. — Мы… мы хотели отомстить, — тихо признался Чу, гепардёнок. — Потому что… потому что так нельзя. Вейшенг, всё это время молча наблюдавший с своей койки, фыркнул. Его голос был слабым, но язвительность никуда не делась. — Месть — это не игра в салки, малыши. Тот, кто это сделал, не оставит вам шанса даже подойти. Он сломает вас, как он сломал Рэя, и даже не заметит. Его слова были жёсткими, но они не звучали как насмешка. Скорее как предупреждение. Предупреждение от того, кто уже знал цену боли и беспомощности. Тиг снова посмотрел на Като. — Вы пришли из-за гнева и горя. Это понятно. Но теперь вы здесь. И ваше присутствие — новая проблема. Для нас. Для них, — он кивнул в сторону двери, имея в виду людей замка, — и для вашего прайда. — Мы не хотели… — начала Сира, но Като перебил её. — Мы хотели сделать что-то. А вы… вы что делаете? Просто сидите тут? Лео наконец поднял на него взгляд. В его гладах горел тот самый холодный огонь, который Като видел у вожаков своего прайда. — Мы выживаем. Каждый день. Мы ищем слабое место в стене, которая нас окружает. Мы учимся их правилам, чтобы нарушать их, когда будет нужно. Мы копим силы. И мы ждём. Потому что иногда единственный правильный ход — это не бросаться вперёд, а выждать, пока враг сделает ошибку. Или пока не появится настоящий, а не детский, шанс. Он говорил не как ребёнок. Он говорил как стратег. И Като, слушая его, начал понимать разницу. Их порыв был эмоцией. А эти… они вели войну. Медленную, тихую, изнурительную. Тишина в комнате стала иного качества. Не враждебной, а… тяжёлой, полной невысказанного понимания. Они были с разных концов света, из разных стай, с разным опытом. Но их теперь связывало одно имя. И общая, сокрушительная потеря. И, возможно, общее будущее, которое висело на волоске из-за их необдуманного, но искреннего поступка. — Ладно, — снова сказал Като, и на этот раз в его голосе была не сдача, а принятие. Принятие новой, пугающей реальности. — Три дня. Что нам делать сейчас? Яра вздохнула и махнула лапой в сторону свободного угла, где лежала груда старых мешков. — Сейчас — спать. Вы устали, напуганы и ничего не соображаете. Завтра… завтра будет видно. Завтра мы, может, покажем вам, где он… где он жил. Или просто посидим. Или будем ждать, что принесут на завтрак. Как все нормальные пленники в каменной коробке. Её слова не сулили приключений. Они сулили скуку, страх и тягостное ожидание. Но, как ни странно, в этой предсказуемости была какая-то минимальная стабильность. И, оглядывая эти грустные, усталые, но не злые лица вокруг, африканские детёныши впервые с момента прыжка в портал почувствовали, что они, возможно, не одни. Даже в этой чужой, враждебной крепости. И это было хоть какое-то, самое маленькое утешение в мире, который только что рухнул у них на глазах. Като, устроившись на груде мешков в отведённом им углу, ворочался. Сон не шёл. Глаза сами цеплялись за любую деталь в полумраке комнаты, пытаясь найти хоть что-то знакомое. Его взгляд скользнул по стене, где рядом с импровизированной полкой Лили (уставленной странными железками) был пришпилен чем-то острым к деревянной балке клочок бумаги. Бумага была мятая, с загнутыми углами, явно висела здесь не для красоты. На ней были нацарапаны или напечатаны (он не знал разницы) какие-то символы, а сверху — более крупные и жирные. Но самое главное — под буквами было изображение. Грубое, схематичное, но узнаваемое. Лицо человека. С одной стороны — обычное, злое, с ухмылкой. А с другой… с другой вместо лица и части головы был нарисован какой-то механический, угловатый протез, на месте глаза горела красная точка. Като привстал на локтях, вглядываясь. Сира, которая тоже не спала и следила за каждым его движением, потянулась за ним. — Что это? — прошептала она. — Не знаю, — ответил Като, но ему не по себе. Рисунок вызывал смутное, леденящее чувство. Эта металлическая часть… она казалась злой. — Кто это? — уже громче спросила Сира, обращаясь ко всей комнате. Её вопрос заставил вздрогнуть тех, кто дремал. Лео поднял голову, увидел, куда она смотрит, и его лицо исказилось гримасой ненависти и боли, такой острой, что Като инстинктивно отпрянул. — Кто это? — повторила Сира, уже испуганно. Лео не ответил сразу. Он встал, подошёл к бумажке и стоял, глядя на неё, кулаки сжаты так, что когти впились в ладони. — Это он, — наконец выдавил Лео. Голос его был хриплым, полным такой лютой ярости, что воздух в комнате, казалось, загустел. — Это тот, кто убил Рэя. Его зовут Кано. Имя, уже знакомое Като из рассказа Найлы, теперь обрело зримый образ. Этот ухмыляющийся, наполовину механический человек на бумажке. Кано. Не абстрактное «зло», не «человек с металлической рукой» из страшной сказки. Конкретный тип. С лицом. С протезом. С красным глазом-точкой, которая, казалось, смотрела прямо на него, даже с рисунка. Като замер. Весь его гнев, вся его детская ярость, что привела его сюда, внезапно сфокусировалась на этом изображении. Он смотрел на него, и в его воображении образ из рассказа Найлы — сломанные кости, кровь, вырванное сердце — теперь накладывался на эту ухмылку. Это оно сделало это. Это оно взяло его лучшего друга и превратило в… в то, что они закопали в лесу. Чу, гепардёнок, подполз ближе, его глаза тоже были прикованы к бумажке. — Это… это и есть… — он не закончил, но все поняли. Даже новички из других мест — Уолору, Тасман, Чит — которые плохо знали Рэя, но уже впитали атмосферу горя и страха, смотрели на плакат с благоговейным ужасом. Они знали, что это за имя. Это было имя бури, имени той тьмы, что нависла над ними всеми. — «Разыскиваются», — медленно, по слогам, прочёл Вейшенг со своей койки, не глядя на них. Он знал эти человеческие знаки лучше других. — Значит, его ищут. Не только мы. — В его голосе прозвучала тень чего-то вроде мрачного удовлетворения. Значит, не все люди здесь были плохими. Некоторые тоже хотели найти этого… Кано. Но для Като и его друзей это не было утешением. Они смотрели на лицо убийцы, впервые видя его, и это зрелище было хуже любых слов. Оно было… обычным. Не монстром из сказок. Просто человеком. Со злой ухмылкой. И это делало его ещё страшнее. Потому что монстра можно победить в сказке. А такого… такого, кто просто берёт и ломает живых существ ради забавы или выгоды… как его победить? Лео, видя их шок, сорвал бумажку со стены и смял её в комок. — Не смотрите на него, — глухо сказал он. — Запоминайте запах. Запоминайте звук шагов. Но не смотрите на лицо. Потому что когда мы его найдём, лица у него не останется. Только металл, который я разорву когтями. Он швырнул смятый комок в угол, где тот и остался лежать, жалкий и зловещий одновременно. Теперь Като знал. Знал не только имя. Он видел лицо врага. И это знание жгло его изнутри не болью, а новым, холодным, сосредоточенным чувством. Он пришёл сюда, чтобы «что-то сделать». Теперь он знал, на кого это должно быть направлено. И видя ярость в глазах Лео, он понимал, что он не одинок в этом желании. Возможно, это было единственное, что могло хоть как-то скрепить их — местных и пришлых — в эти три дня ожидания в каменной ловушке: общая, немоя, клокочущая ненависть к тому, кто ухмылялся с мятых обрывков бумаги в углу. И тихая, непоколебимая решимость стереть эту ухмылку с лица земли. Любой ценой. Дверь в комнату зверей с грохотом распахнулась, ударившись о стену. В проёме, заполняя его собой, стоял он. Генерал Шао. Он был огромен. Не просто высок — массивный, тяжёлый, закованный в тёмный, покрытый шрамами и шипами доспех, который казался продолжением его тела. Шлем, увенчанный устрашающими, изогнутыми рогами, скрывал его лицо, оставляя видеть лишь тень под забралом и холодный блеск глаз. От него исходила аура чистой, необработанной силы и жестокости, от которой воздух в комнате стал густым и тяжёлым. Африканские детёныши, никогда не видевшие ничего подобного, отпрянули назад, прижавшись к стене. Сира издала тихий, испуганный писк. Чу застыл, готовый в любой миг броситься бежать, но не зная, куда. Даже Като, пытавшийся сохранить вид, почувствовал, как по спине пробежал ледяной холодок. Это было не как с Ли Мей или Китаной. Это было… первобытное. Как перед лицом разъярённого буйвола или землетрясения. Генерал Шао медленно, с тяжёлым скрипом доспехов, повернул голову. Его взгляд, невидимый, но ощутимый, скользнул по перепуганным африканцам, но не задержался на них. Он обернулся к тем, кого знал. К Лео, Яре, Тигу, Леонелле, Вейшенгу, ко всем «старым» зверям из тайги. И из-под шлема раздался голос — низкий, гулкий, как удар колокола по броне, и полный странного, почти издевательского веселья. — А вы-то чего пугаетесь? — прогремел он, и в его тоне слышалось что-то вроде грубого, неуклюжего подтрунивания. — Мы ж давно знакомы! Ну, или как там… в той истории. Или в этой. Какая разница? Я ж свой! Эти слова, такие нелепые и неуместные из уст этой горы металла и мышц, заставили «старых» зверей вздрогнуть по-другому. Не от страха, а от… узнавания. Да, они знали его. Не этого конкретного Шао Кан из этой реальности, а его суть. В старой временной линии, до перезапуска Лю Кана, они столкнулись с ним. Он был врагом. Потом, в хаосе перезагрузки, их пути странным образом пересеклись, и он, в своей грубой, циничной манере, каким-то образом оказался на одной с ними стороне баррикады — против общих угроз вроде Шан Цунга. Он был ненадёжным, опасным, непредсказуемым «союзником», но он был знаком. И в его присутствии была какая-то пугающая, но стабильная константа — он всегда был самим собой. Грубым, сильным и абсолютно прямолинейным. Лео, видя панику новичков, тяжело вздохнул и сделал шаг вперёд, вставая между Шао и дрожащими африканцами. — Успокойтесь, — сказал он, обращаясь к Като и другим. Голос его был усталым, но твёрдым. — Он… свой. В каком-то смысле. Не тронет. Пока. — «Пока» — это ключевое слово, малыши, — фыркнул из своего угла Вейшенг, но без особого страха, скорее с привычной циничной констатацией. Генерал Шао громко хохотнул — звук был похож на лязг цепей. — Вот, умный пёс понимает! Пока вы не делаете глупостей, я — милейшее создание. А как сделаете — ну, вы знаете. — Он снова повернулся к африканцам, и, казалось, его невидимый взгляд изучает их. — А это кто такие? Новенькие? Пахнут жарой и… глупостью. Зачем притащили? Като, почувствовав на себе этот вес, заставил себя выпрямиться. Страх ещё колотился в нём, но теперь его смешивалось с обидой и вызовом. Этот… этот монстр говорил о них, как о добыче или мусоре. — Я Като, — выпалил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — А ты кто? Вопрос, полный детской прямоты, повис в воздухе. Шао замер на секунду, будто удивлённый, что с ним вообще разговаривают. Потом раздался новый раскат смеха. — Меня зовут Генерал Шао. Шао Кан. Я — сила. Я — завоевание. Я — тот, кого боятся. А сейчас, по воле странных обстоятельств, — он широко развёл руки в железных перчатках, — временный сосед по этому каменному мешку. И наблюдатель за этим… цирком. Он шагнул вглубь комнаты, и все невольно расступились. Он подошёл к столу, где обычно ели, схватил лежавшую там полусъеденную лепёшку (игнорируя брезгливые взгляды) и отломил кусок. — Так что, львёнок, — он говорил, жуя, обращаясь к Като, — пока вы тут ревете и строите планы мести, помните: в этих стенах есть вещи и пострашнее того киборга-неудачника Кано. И некоторые из них, — он ткнул пальцем в свою бронированную грудь, — могут оказаться полезными. Если, конечно, вы не будете слишком надоедать. Сказав это, он развернулся и, так же громко, как вошёл, направился к выходу. На пороге он обернулся. — Лео! Когда решите, что пора что-то делать, а не сидеть и нюхать свои шкуры, — дайте знать. Мне скучно. А когда мне скучно, я обычно начинаю что-нибудь ломать. И не всегда то, что нужно. И с этими словами он вышел, оставив дверь открытой и комнату в состоянии шока. Тишина, последовавшая за его уходом, была оглушительной. Като выдохнул, не понимая, что только что произошло. — Это… это что было? — прошептал он. — Это был Шао, — устало сказала Яра, опускаясь на своё место. — Не обращай внимания. Он всегда такой. Грубый, опасный, но… предсказуемо грубый и опасный. И да, в данный момент, как это ни дико, он… на нашей стороне. Или на стороне хаоса, который совпадает с нашими интересами. Като смотрел на дверной проём, где только что стояла эта титаническая фигура. Его мир, и без того перевёрнутый с ног на голову, только что получил новый, сюрреалистичный виток. Теперь, помимо холодных, но логичных людей вроде Ли Мей и Китаны, в уравнении появилась стихийная сила в лице генерала Шао. И, судя по реакции «старых», они уже научились с этим жить. А это означало, что этому чудовищному месту было чем шокировать и похуже, чем просто снегом и каменными стенами. И три дня, которые им предстояло здесь провести, вдруг показались не просто скучными, а потенциально самыми безумными и опасными в их жизни. Тяжёлые шаги генерала Шао уже стихли в коридоре, но эхо его последних слов — «Пора на ужин. Кто не придёт — останется голодным. И, возможно, без головы. Шутка!» — всё ещё висело в воздухе, оставляя сомнения, насколько это была шутка. Новички из Африки всё ещё не могли прийти в себя после визита ходячей крепости, когда дверь снова открылась. Но на этот раз вошёл не грохочущая буря в доспехах, а… сияющая громадина в яркой, нелепой футболке с надписью «K.O. MY HEART» и с подносом, заваленным тарелками. — Приве-е-ет, лагерь дикой природы! — прокричал Джонни Кейдж, вкатывая в комнату тележку с едой. Его лицо сияло той же беспечной улыбкой, что и всегда, будто в замке не было траура, не висела угроза войны и не бродил по коридорам полубог-тиран. — Шеф-повар Джонни снова на дежурстве! Сегодня в меню: что-то мясное, что-то зелёное (для витаминов!) и моё фирменное картофельное пюре «Ударная волна»! Не ешьте всё сразу, а то Шао обидется, что ему не досталось! Он расставлял тарелки на общем столе, нарочито громко звякая посудой, создавая странный, диссонирующий фон для общего уныния. Потом его взгляд упал на кучку африканских детёнышей, всё ещё прижавшихся к стене. — О-о-о! Новые лица! Привет, малыши! Я Джонни! Джонни Кейдж! Звезда экрана и по совместительству лучший друг всего пушистого в этом замке! — Он подошёл к ним, присев на корточки, что при его комплекции выглядело комично. — Не бойтесь, я не кусаюсь. Ну, если только меня не спровоцировать эпически плохой шуткой. Като, чей мозг уже перегрелся от череды потрясений, смотрел на этого нового, совершенно непохожего ни на кого человека. После мрачной Ли Мей, холодной Китаны и ужасающего Шао этот… этот яркий, громкий, пахнущий каким-то сладким одеколоном и едой человек казался существом с другой планеты. И в его простодушной, навязчивой доброжелательности было что-то почти так же пугающее, как и в явной угрозе. — Ты… кто? — спросил Като, повторяя свой излюбленный сегодня вопрос, но на этот раз с нескрываемым недоумением. Джонни широко улыбнулся, как будто ждал именно этого. — Я же сказал, малыш! Джонни Кейдж! Человек-легенда! Актер, боец, сердцеед, мастер на все руки! — Он подмигнул. — А ещё я тут главный по… ну, по поднятию настроения. И по доставке вкусняшек. Вижу, вы уже познакомились с нашим местным декором в лице генерала Угрюмости? Не обращайте внимания, у него просто вечно броня где-то давит. Он протянул Като тарелку с внушительной порцией мяса и пюре. — Держи. На, ешь. С голодным львёнком разговаривать — себя не уважать. Остальным тоже раздам. Като машинально взял тарелку. Еда пахла непривычно, но аппетитно. Но он не мог отвести взгляда от Джонни. — Ты… ты тоже… друг Рэя? — спросил он осторожно. Улыбка на лице Джонни на мгновение дрогнула, стала менее яркой, более… человечной. — Да, малыш. Был. — Он вздохнул, поставив остальные тарелки перед другими африканцами. — Пытался быть. С ним было… сложно. Но он был хорошим парнем. Сильным. И ему не повезло. Страшно не повезло. В его голосе, впервые за весь вечер, прозвучала нота искренней, неигровой грусти. Она была быстротечной — Джонни тут же встряхнул головой и снова засиял. — Но! Мы не сдаёмся! Мы найдём того ублюдка Кано и устроим ему такое шоу, что его собственная металлическая задница не успеет сказать «ой»! А пока — едим! Силы понадобятся! Он раздал еду всем, продолжая болтать, шутить, комментировать всё подряд. Его присутствие, такое навязчивое и нелепое, странным образом начало разряжать обстановку. После леденящего ужаса Шао и давящей грусти зверей, этот человек-фейерверк был как глоток безумного, но свежего воздуха. Като, жуя непривычное пюре, смотрел на Джонни, потом на своих друзей, которые тоже начали нерешительно есть, потом на «старых» зверей, которые, кажется, уже привыкли к этой сумасшедшей карусели. И он начал понимать. Этот замок, эта «стая» — это был не просто коллектив выживальщиков. Это был сумасшедший дом, собранный из обломков разных миров, где ледяная дисциплина уживалась с голливудским пафосом, а древняя ярость — с наивной, детской тоской по дому. И все они, так или иначе, были втянуты в историю его друга. И, возможно, именно в этой безумной смеси и была их сила. Или их главная слабость. Он ещё не знал. Но одно он знал точно: следующие два дня обещали быть… незабываемыми. В самом странном смысле этого слова. И этот Джонни, со своими дурацкими шутками и тарелкой пюре, был такой же частью этого нового кошмара-приключения, как и всё остальное. После ужина, когда Джонни Кейдж, наговорившись и насмешившись вдоволь, ушёл, суетливо прибрав за собой (оставив, впрочем, свой телефон валяться на груде мешков, где он сидел), в комнате воцарилась непривычная, тяжёлая тишина. Напряжение от визита Шао и странной энергии Джонни ещё витало в воздухе. Като и его друзья, наевшись непривычной, но сытной еды, сидели в своём углу. Их взгляды блуждали по комнате, цепляясь за незнакомые предметы. И вот один из шакалят, самый любопытный, тыкнул лапой в блестящий прямоугольник, оставленный Джонни. — Эй, Като, смотри! — прошептал он. — Блестяшка! Като потянулся и взял устройство. Оно было гладким, холодным, отражало тусклый свет факелов. На тёмном экране он увидел своё собственное, искажённое отражение — испуганные глаза, взъерошенную шерсть. — Что это? — спросил он вслух, поворачивая предмет в лапах. Никто из его друзей не знал. Никто из старых зверей, казалось, не обратил внимания — они были погружены в свои мысли или тихо общались между собой. Шакалёнок осторожно ткнул когтем по экрану. Тот внезапно вспыхнул ярким светом, заставив всех вздрогнуть. На экране появились ряды маленьких, цветных значков — загадочные символы цивилизации, которой они не знали. — Ого! — прошептал Чу, гепардёнок, подползая ближе. — Магия? Они стали тыкать в значки наугад, заворожённые. Один значок открыл приложение с громкой, бессмысленной музыкой (они тут же его закрыли, испугавшись). Другой — какие-то двигающиеся картинки с текстом (они не умели читать). Потом Като, водя лапой по экрану, случайно свайпнул вправо и попал в «Галерею». Первые картинки были относительно безобидными: фото Джонни с кем-то, фото еды, какие-то странные места. Дети смотрели, недоуменно моргая. Потом Чу, листая дальше, прокрутил до чего-то другого. Их детское, неискушённое восприятие мира столкнулось с чем-то, для чего у них не было ни названия, ни контекста, ни рамок. На экране появились изображения. Яркие, откровенные, гиперреалистичные. Человеческие тела, переплетённые в странных, интимных позах. Крупные планы на детали, которые в их мире были сокрыты, приватны, частью инстинктов, а не демонстрации. Это была не природная, звериная простота спаривания. Это была человеческая эротика, выверенная, снятая для возбуждения, полная намёков, страсти и… для них, детей саванны, абсолютно непонятная и от того вдвойне шокирующая. Като замер, держа телефон. Его мозг отказался обрабатывать. Он видел плоть, но не понимал контекста. Видел страсть, но не видел пары. Это было как смотреть на окровавленную рану, не понимая, что такое боль, — только ощущая, что это что-то не то. — Что… что это? — прошептала Сира, её голосок дрожал от смутного, инстинктивного отвращения и любопытства одновременно. — Не знаю, — выдавил Като. Он чувствовал жар в щеках и странную тяжесть в животе. Это было похоже на то, как он однажды увидел змей, спаривающихся в траве — та же интимность, но здесь всё было каким-то… вывернутым наизнанку. Ярким, гладким, неестественным. Они листали дальше, заворожённые и испуганные. Каждая новая картинка была очередным ударом по их наивному представлению о мире. Это был не тот ужас, что от Кано. Это был другой — смущающий, вызывающий странное, тревожное возбуждение, которого они стыдились, даже не понимая, что это. В этот момент со своего места поднялась Яра. Она что-то почувствовала — напряжение другого рода. Она подошла к ним и заглянула через плечо Като. Одного взгляда ей хватило. Её лицо, и без того печальное, исказилось гримасой крайнего раздражения и… усталого презрения. Не к детям, а к Джонни и его безалаберности. — Дай сюда, — тихо, но так, что не было возможности ослушаться, сказала она и выхватила телефон из лап Като. Она быстро нажала какие-то кнопки, погасив экран, и сунула устройство в карман своей простой куртки. — Это не для ваших глаз, — сказала она, глядя на их растерянные, немного испуганные лица. — Это… человеческая глупость. Их странные игры. Забудьте. Это не имеет к вам никакого отношения. И к Рэю — тем более. Но забыть было не так-то просто. В их сознание, уже перегруженное смертью, насилием, холодом и странными союзниками, ворвался ещё один, совершенно иной вид чужеродности — чуждая, вызывающая смутную тревогу сексуальность взрослого человека, выставленная напоказ в ярких картинках на волшебном экране. Это был ещё один кирпичик в стене между их миром и этим. И этот кирпичик был особенно скользким и неприятным на ощупь. Они не знали, как это назвать. Они просто знали, что это было не так. И что в этом мире, даже в, казалось бы, безобидных вещах вроде забытого телефона, таились ловушки для ума, более изощрённые, чем любая физическая опасность. Им стало ещё страшнее. И ещё более одиноко в этом каменном лабиринте взрослых страстей, войн и непонятных тайн. Тишину, тяжёлую от невысказанных мыслей и смутного стыда после увиденного, разрезал лёгкий скрип двери. На пороге, обняв себя за плечи, стояла Милина. Она выглядела ещё более бледной и хрупкой, чем обычно, будто сама тень от свечи. Её глаза, обычно полные болезненного блеска или отрешённости, сейчас просто смотрели устало и пусто. — Пора спать, — произнесла она тихо. Голос её был безжизненным, как будто эта фраза была заученным ритуалом, лишённым всякого смысла. — Темнеет. Скоро патруль сделает последний обход. Свет погасят. Она не стала добавлять «спокойной ночи». Это было бы неуместной насмешкой в этих стенах. Она просто констатировала факт: время активного бодрствования, полного страхов и потрясений, подошло к концу. Наступало время ночных кошмаров, тихих слёз и леденящего ожидания рассвета, который не сулил ничего хорошего. Её слова подействовали на всех, как команда. «Старые» звери начали нехотя, с тихими вздохами, устраиваться на своих местах. Лео потянулся и погасил один из факелов, погрузив дальний угол комнаты в густую тень. Яра, всё ещё держа в кармане телефон Джонни, бросила на него мрачный взгляд и сунула поглубже, подальше от любопытных глаз. Африканские детёныши переглянулись. Идея «спать» в этом месте, на чужих, пропахших странными запахами мешках, казалась абсурдной. Они боялись закрыть глаза. Боялись, что сон принесёт им образы вырванного сердца или те странные, тревожные картинки с телефона. Боялись, что, пока они спят, в комнату снова войдёт Шао или что-то ещё более жуткое. Но Милина не уходила. Она стояла у двери, будто ждала, пока все послушаются. Её молчаливое, бледное присутствие было даже более действенным, чем крик. Это было напоминание о порядке, о том, что даже в этом хаосе существуют какие-то распорядки, которые нужно соблюдать, чтобы не дать этому месту окончательно поглотить их рассудок. Като первым сдался. Он неуверенно лёг на отведённую им груду мешков, свернувшись клубком. Его спина была обращена к стене, а глаза, широко открытые, смотрели в темноту комнаты. Чу и Сира, видя это, нехотя последовали его примеру, прижавшись друг к другу. Шакалята забились в самый тёмный угол. Милина, убедившись, что все более-менее устроились, медленно кивнула — себе, а не им. Потом развернулась и вышла, закрыв дверь с едва слышным щелчком. Но она не ушла далеко. Снаружи, в коридоре, послышались её тихие, ровные шаги — она не уходила, а начинала свой ночной дозор, свою бесконечную вахту в тени этих стен, где сон был не отдыхом, а лишь временным перемирием с реальностью. В комнате стало темно. Только один факел ещё тлел у входа, отбрасывая длинные, пляшущие тени. Дыхание зверей стало ровнее, но не спокойным — прерывистым, настороженным. Като лежал и смотрел в потолок, которого не было видно. В голове у него крутились обрывки дня: ухмылка Кано на бумажке, рогатый шлем Шао, дурацкая улыбка Джонни, странные картинки на телефоне… и лицо Рэя. Весёлое, каким он его помнил. И пустое, каким он видел его в своём воображении после рассказа Найлы. «Пора спать». Но сон был теперь не убежищем. Он был просто ещё одним этапом этого бесконечного, кошмарного дня, растянувшегося на неопределённый срок. И все они, и старые, и новые, лежали в темноте, каждый со своими демонами, связанные лишь общей бедой и хрупким перемирием в этой каменной коробке, пока снаружи, в зимней ночи, зрели бури — и природные, и те, что неслись к ним из далёкой, горячей саванны, ведомые гневом короля. Следующий день обещал быть не лучше. Но сначала нужно было пережить эту ночь. Ночью. Общая комната. Когда Чит, самый быстрый и нетерпеливый, погасил последний факел, погрузив комнату в почти абсолютную тьму, Като не мог уснуть. Тревога грызла его изнутри, но теперь к ней добавилось что-то ещё — навязчивое, жгучее любопытство к тому, что он видел на экране. И странное чувство, что он должен этим поделиться. Не из-за дурного умысла, а потому что всё в этом месте было общим — горе, страх, еда, опасность. И эта новая, шокирующая тайна тоже казалась частью общего опыта, который нужно обсудить, чтобы понять. Он тихо поднялся, нащупал в темноте куртку Яры (она уже дремала) и вытащил оттуда телефон. Экран вспыхнул, осветив его сосредоточенное лицо. — Эй, — прошептал он в темноту, голос дрожал от волнения. — Не спите? Я… я принёс телефон Джонни. Тот самый. Я нашёл кое-что… Там, в картинках. Его шёпот, полный странной, тревожной значимости, разбудил не всех, но многих. Лео приподнялся на локте. Яра открыла глаза и нахмурилась, увидев свет экрана в его руках. Вейшенг, всегда чуткий, повернул голову. Маленькие — Леонелла, Мила, Мартик — прошептались и поползли поближе, движимые детским любопытством. — Что ты нашёл? — спросила Яра, её голос звучал устало и предостерегающе. — Лучше… лучше покажу, — сказал Като, чувствуя, как его сердце колотится. — Всем. Чтобы все видели. Он забрался на самую большую, общую груду мешков и одеял, которая служила им импровизированной общей «кроватью» для тихих ночных собраний. Один за другим, шелестя шерстью и скрипя соломой, к нему подтянулись остальные. Лео и Тиг сели по краям, как стражи. Яра устроилась рядом, её лицо было напряжённым. Леонелла и Мила прижались друг к другу, широко раскрыв глаза. Лили забралась на плечо Тигу для лучшего обзора. Вейшенг приподнялся на своей койке, чтобы видеть. Уолору, Чит, Тасман, Спайк и Мелкий, новички и старые — все собрались в тесный, тёплый круг, освещённый только холодным, синеватым светом экрана. Като, чувствуя тяжесть десятков пар глаз на себе, дрожащей лапой открыл галерею и начал листать. Он прокрутил мимо первых, невинных фото, прямо к тем. Первая же откровенная фотография, яркая и гиперреалистичная, вспыхнула на экране. В тесном кругу, в полной тишине ночной комнаты, это было как взрыв. Все замерли. Дыхание захватило. Это было не как в саванне. Не быстрая, инстинктивная, скрытая в траве близость. Это было выставлено напоказ. Детализированное, страстное, человеческое. Тела, переплетённые в немыслимых для зверей позах, выражения лиц, полные совершенно незвериных эмоций. Это было чужеродно, непонятно и от того — шокирующе до глубины души. — О-о-о… — выдохнул кто-то из шакалят, и в его голосе была смесь ужаса и нездорового любопытства. Лео покраснел. Не просто смутился — по его морде, от ушей до носа, поползла тёмная, смуглая волна краски, заметная даже в свете экрана. Он отвёл глаза, но не мог не смотреть краем зрения. Яра отвернулась, её уши прижались к голове, а кончик хвоста нервно дёргался. Даже невозмутимый Тиг слегка откашлялся и стал изучать потолок с необычайным интересом. Леонелла и Мила, самые маленькие и невинные, просто уставились на экран широко раскрытыми, полными чистого недоумения глазами. Они не понимали, что они видят, но чувствовали, что это что-то очень-очень взрослое и запретное. Мартик спрятал морду в лапки, но потом раздвинул пальцы и продолжал смотреть. Вейшенг, обычно циничный, хмыкнул, но и его уши слегка оттопырились. — Ну, Джонни… не зря он так часто пропадает в своей комнате, — пробормотал он, но без обычной язвительности, скорее с клиническим интересом. Лили, самая прагматичная, нахмурилась. — Это бесполезные данные. Только занимают память устройства. Но и она не могла отвести взгляд. Это была технология, применённая самым странным и непонятным для неё образом. Като, видя их реакцию, чувствовал себя одновременно виноватым и важным. Он листал дальше, показывая одну откровенную фотографию за другой. Каждая новая была ударом по их неокрепшим представлениям о мире. — Видите? — прошептал он, и в его голосе звучало странное торжество первооткрывателя. — Какие у него… абсолютно все! Он имел в виду коллекцию. Но фраза прозвучала двусмысленно, и кто-то (кажется, Чит) фыркнул сдавленным смешком, который тут же затих под тяжёлым взглядом Тига. В комнате стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь тихим жужжанием телефона и сбивчивым дыханием зверей. Воздух был густым от смущения, нездорового любопытства, стыда и чисто физиологического возбуждения, которое они не умели назвать, но которое заставляло шерсть вставать дыбом и сердца биться чаще. — Хватит, — наконец сказала Яра, и её голос прозвучал резко, как хлопок. — Выключи. Это… это не наше. Это его личное. И оно… оно не для нас. — Но почему? — спросила Леонелла своим тоненьким голоском, всё ещё не отрывая глаз от экрана, где была запечатлена особенно интимная сцена. — Это же… это же тоже часть их мира? Как снег? Или летающая лодка? — Это часть их… взрослого мира, — с трудом подбирая слова, ответил Лео. Он всё ещё не смотрел прямо. — И это та часть, в которую нам лучше не соваться. Потому что она… она запутывает. Делает всё сложнее. У нас и так проблем хватает. Он протянул лапу, и Като, после секундного колебания, отдал ему телефон. Лео быстро, почти грубо, закрыл галерею и погасил экран, погрузив их снова в темноту. Но образы, яркие и откровенные, уже запечатлелись в их памяти. В темноте послышались смущённые перешёптывания, тяжёлые вздохи, кто-то откашлялся. Они сидели в своём тёплом кругу, но внезапно почувствовали друг от друга странную отстранённость. Каждый переваривал увиденное наедине со своими ещё не сформированными понятиями о близости, стыде и любви. Этот ночной «сеанс» не сблизил их. Он поставил новую, невидимую стену. Стену из взрослых тайн, которые они были не готовы понять, но которые уже коснулись их, оставив после себя неприятный осадок смущения, возбуждения и глубокой растерянности. Они пришли сюда из-за смерти. А наткнулись на яркое, вульгарное напоминание о жизни в её самой странной и непонятной для них форме. И это напоминание оказалось почти таким же пугающим, как и всё остальное в этом проклятом замке. Потому что оно касалось чего-то глубоко личного, чего-то, что даже в их диком мире было скрыто, тайно. А здесь это было выставлено напоказ в холодном свете экрана, став ещё одним символом того, насколько этот человеческий мир был чужд и неправилен. «Не надо ничего сохранять», — подумал про себя Лео, сунув телефон себе под подстилку. Но было уже поздно. Картинки уже сохранились в их сознании. Как очередные шрамы от этого места. Только эти шрамы были не на теле, а где-то внутри, в той части души, где зарождаются первые смутные представления о том, что такое «другое» и «запретное». И эти шрамы, возможно, будут болеть ещё очень долго. После того, как Лео погасил экран и выбросил телефон под подстилку, в тёмной комнате на секунду воцарилась гнетущая тишина. Но любопытство, разбуженное яркими, шокирующими образами, было уже не усыпить простым запретом. Оно копошилось в темноте, жужжало, как назойливая муха. Кто-то — возможно, один из шакалят, самый настойчивый и любопытный — в темноте протянул лапу и снова нащупал холодный прямоугольник под подстилкой Лео. Лео ворчал во сне и отмахнулся. Этого было достаточно. Несколько минут спустя маленький, шустрый силуэт (скорее всего, Мартик, с его беличьей ловкостью) уже сидел в самом тёмном углу, прикрытый чьей-то накидкой, а перед ним, приглушённо светясь, лежал телефон. Он тыкал в разные значки, уже не ища галерею, а просто исследуя. И его лапка случайно нажала на один яркий, красочный значок в виде стилизованной молнии. Приложение открылось с тихим, но энергичным звуковым сигналом. На экране появилась надпись «TikTok» и тут же начали сменять друг друга короткие, бешеные, яркие видео. Музыка, танцы, люди, делающие что-то глупое или опасное, мемы с животными, ускоренные до невозможности жизненные советы, вспышки юмора и абсурда — весь безумный, гиперактивный, перегруженный стимулами водоворот современного человеческого интернет-сознания хлынул на него. Мартик замер, его глаза стали размером с блюдца. Это было не как фотографии. Это было живое, двигающееся, громкое, абсолютно хаотичное и невероятно захватывающее. Он не понимал ни слова, ни контекста, но сами ритм, скорость и безумие этого потока гипнотизировали. Он не удержался и прошептал: — Эй… смотрите… К нему подполз Чит, потом Уолору. Потом, не выдержав, и Леонелла с Милой. Они уставились на экран, заворожённые калейдоскопом бессмысленных, но таких ярких образов. Вот человек падает с велосипеда под смешную музыку. Вот кошка в костюме супергероя. Вот кто-то готовит что-то невероятное за десять секунд. Вот плачущий младенец, и тут же — взрывающийся кактус в микроволновке. Они не понимали ничего. Но это не мешало им смотреть. Это был чистый, нефильтрованный шум чужой цивилизации, обрушившийся на них без всякого перевода. И после тяжёлой, трагической серьёзности всего дня эта бессмысленная, весёлая, идиотская клоунада была одновременно отталкивающей и невероятно притягательной. — Что они делают? — прошептала Леонелла, глядя, как девушка на экране пытается повторить безумный танец. — Зачем? — добавил Уолору, наблюдая, как кто-то красит апельсин в синий цвет. — Это… это магия? — с благоговением спросил Чит, когда на экране парень исчез в клубе дыма и появился с пиццей в руках (простой монтаж, но для них — чудо). Они сидели, уткнувшись в светящийся прямоугольник, их детские, травмированные сознания впитывали этот цифровой спам, как губка. Это был побег. Дешёвый, глупый, но побег. От горя, от страха, от взрослых тайн эротических фото. В этом безумном потоке не было ни смерти, ни Кано, ни вырванных сердец. Был только нескончаемый, оглушительный, красочный цирк. Яра, проснувшись от тихой, ритмичной музычки, подняла голову и увидела эту сцену: кучка детёнышей, прильнувших к украденному телефону, их лица, освещённые мерцающим светом, полные глупого, гипнотизированного изумления. Она хотела рассердиться. Приказать выключить. Но что-то остановило её. Может, та же самая усталость. Может, понимание, что после всего, что они видели сегодня, этот идиотский, безопасный цифровой мусор был, возможно, самым безобидным, что могло с ними случиться этой ночью. Она просто вздохнула, отвернулась и закрыла глаза, позволяя бессмысленным звукам и вспышкам света заполнять комнату, заглушая на время тяжёлое дыхание страха и памяти. Пусть смотрят. Пусть на несколько минут забудут, где они и что их ждёт. Потому что завтра всё вернётся — с удвоенной силой. А пока… пока пусть наслаждаются своими первыми, дурацкими, совершенно нелепыми «тиктоками» в этом мире, который, кажется, состоял только из крайностей: леденящего ужаса и оглушительного, пустого веселья. И между этими крайностями не было почти ничего знакомого и тёплого. Только этот холодный экран, который хоть как-то заполнял пустоту. Они легли спать, наконец, когда телефон разрядился и погас, оставив после себя лишь призрачное свечение на сетчатке и гулкую тишину, казавшуюся теперь ещё более пустой. Усталость, накопленная за день потрясений, наконец накрыла их тяжёлым, свинцовым одеялом. Но сон не принёс покоя. Като видел сон, где ухмыляющееся лицо Кано с плаката странным образом соединялось с откровенными позами с фотографий. Металлическая рука не ломала кости, а совершала странные, тягучие, отталкивающе-интимные прикосновения. Во сне не было боли, только всепоглощающее, леденящее чувство осквернения и смутного, непонятного возбуждения, от которого он просыпался в холодном поту, задыхаясь. Лео в своих снах пытался защитить стаю, но вместо Кано или людей на них нападали какие-то бесформенные, но гиперреалистичные существа из плоти и страсти, заимствованные с тех фотографий. Он дрался, но его удары проходили сквозь них, а они обволакивали его, вызывая не ярость, а панический, вселенский стыд. Он просыпался с рычанием, хватая воздух когтями. Яре снилась её собственная, искажённая версия того, что она сделала с Рэем в момент его отчаяния. Но в кошмаре это действие приобретало не моральную тяжесть, а те самые, чужие, вывернутые эротические формы. Она видела себя и Рэя, но не как жертву и того, кто нарушил табу, а как участников одной из тех отвратительных, ярких сцен с телефона. Она просыпалась с тихим стоном, её тело дрожало от отвращения к самой себе. Леонелле и Миле снились не монстры, а странные, красивые, но пугающие танцы. Тела плавно переплетались, как на видео в TikTok, но в медленном, сюрреалистичном темпе, и их собственные детские фигурки невольно начинали повторять эти движения, вызывая у них во сне чувство глубочайшего смущения и страха быть увиденными. Вейшенгу, даже в его циничном, рациональном сне, привиделось, что он анализирует эти изображения как «ресурс» или «информацию», но цифры и схемы превращались в живую, дышащую плоть, которая тянулась к нему, и он, к своему ужасу, не находил логических аргументов, чтобы её оттолкнуть. Даже Тигу — мощному, уравновешенному — приснилось, что он бежит по лесу, но деревья состоят из переплетённых человеческих конечностей с тех фотографий, а из-за каждого ствола на него смотрят эти странные, страстные лица. Его инстинктивная ярость не находила выхода, потому что не было конкретного врага, только всепроникающая, удушающая атмосфера чужой, непонятной сексуальности. Они не просыпались с криками. Они просыпались тихо, в поту, с тяжёлым, тёплым и неприятным чувством где-то внизу живота, которого не понимали и стыдились. Они лежали в темноте, стараясь дышать ровно, избегая взглядов друг друга, даже если знали, что в темноте их всё равно не видно. Эти сны были хуже кошмаров про Кано. Потому что Кано был внешней, чудовищной, но понятной угрозой. А это… это было вторжение чего-то чужеродного прямо в их самое сокровенное — в их сны, в их подсознание, в их только формирующееся понимание близости и тела. Это оскверняло даже их частное, внутреннее пространство. Когда первый слабый свет зимнего утра начал пробиваться в высокое окно, они лежали с открытыми глазами, измождённые не отдыхом, а новой, изощрённой пыткой. Они пережили день, полный смерти и ужаса. А ночь принесла им не забвение, а странное, постыдное, психическое заражение от обрывков чужой, выставленной напоказ взрослой жизни. И они понимали, что даже если они выбросят телефон и никогда больше не увидят тех картинок, эти образы уже поселились в них. Как споры плесени. И будут прорастать в самые неожиданные моменты, напоминая, что в этом новом мире опасно не только то, что может убить тело, но и то, что может исковеркать душу, внеся в неё хаос чужих, непрошенных желаний и страхов. Этот «подарок» от Джонни Кейджа оказался миной замедленного действия, и она только что сработала у них в головах, оставив после себя не раны, а грязные, смутные пятна на хрупкой ткани их психики. И с этим им тоже предстояло как-то жить.