Звери на смертельном Турнире 2 (Перезапуск)

Милина проснулась не от кошмара. Она проснулась от тишины. Такая тишина бывает только перед обвалом. Комната плавала в серых предрассветных сумерках, знакомые очертания мебели казались чужими и угрожающими. Она попыталась сесть, и мир накренился. Голова закружилась не с привычной, тошнотворной слабостью, а с резким, пронзительным вихрем, который вырвал почву из-под ног сознания. Комната завертелась, стены поплыли, сливаясь в тёмно-серую муть. Она схватилась за край кровати, костяшки пальцев побелели. «Не сейчас… — промелькнула мысль, отрывистая и испуганная. — Только не сейчас…» Но болезнь, Тарката, этот древний, коварный недуг, пожиравший её изнутри, не слушал молитв. Она была не просто слабостью. Она была предателем внутри её собственного тела. И сейчас, на фоне чудовищного стресса последних дней — смерти Рэя, приезда чужаков, нависшей угрозы войны — она решила напомнить о себе в полную силу. Темнота наступала не с краёв зрения, а изнутри. Не физическая слепота, а сбой в самой системе восприятия. Свет из окна тускнел, будто кто-то выкручивал регулятор яркости мира. Звуки — далёкие шаги в коридоре, скрип дерева — стали приглушёнными, доносящимися словно из-под толстого слоя ваты. Она попыталась вдохнуть полной грудью, но дыхание спёрлось где-то в горле. Паника, холодная и липкая, подползла к сердцу. Она знала эти симптомы. Предвестники приступа. Приступа, после которого она могла не встать часами, а мир вокруг становился искажённым, полным теней и голосов, которых не было. — Чёртова… — выдохнула она сквозь стиснутые зубы, и голос её собственный прозвучал чужим и далёким, — чёртовая Тарката… Проклятие сорвалось с губ не как ругательство, а как горькое, усталое признание поражения. В самое неподходящее время, когда каждый должен быть собран, когда хрупкое равновесие в замке висит на волоске, её собственное тело предавало её. Оно делало её обузой. Слабым звеном. Именно тогда, когда её сестре Китане, Ли Мей, всем им, возможно, понадобится её хладнокровие (каким оно ещё оставалось) или её странное, болезненное понимание чужих страданий. Она судорожно потянулась к тумбочке, где в хрустальном флаконе стояло густое, горькое зелье — паллиатив, дарованный придворными лекарями, который лишь притуплял симптомы, но не лечил. Рука дрожала. Флакон выскользнул из пальцев и с тихим звоном покатился по каменному полу, не разбившись, скрывшись под кроватью. Бессилие накрыло её с новой силой. Она не могла даже дотянуться до лекарства. Она сидела на краю кровати, сгорбившись, вцепившись в покрывало, пока мир вокруг растворялся в серой, звенящей пустоте. Голова раскалывалась от боли, которая была не острой, а тугой, давящей, как будто череп медленно сжимали в тисках. Она думала о Рэе. О его вырванном сердце. О том, как его тело, такое же молодое и полное жизни, было сломано. И теперь её собственное тело, изнутри, делало с ней нечто подобное — не такое быстрое и жестокое, но столь же неумолимое и унизительное. Это была иная форма насилия. Медленная. Неотменимая. «Инфекция», — прошептала она про себя, уже не о болезни, а о чём-то большем. Смерть Рэя заразила замок горем и яростью. Её болезнь была её личной инфекцией, пожиравшей её изнутри. А вчерашняя ночь с тем телефоном… эта чужая, вульгарная сексуальность, была ещё одной инфекцией, проникшей в умы детей. Всё гнило. Всё распадалось. И она, со своей Таркатой, была лишь частью этого общего процесса распада. Она медленно, с невероятным усилием, опустилась обратно на подушки, уставившись в потолок, который теперь был просто размытым серым пятном. Ей оставалось только ждать. Ждать, пока приступ достигнет пика и отступит. Ждать, пока кто-то (горничная, Китана, может быть, даже холодная Таня) не заметит её отсутствия и не зайдёт. И надеяться, что за это время мир снаружи не рухнет окончательно. Потому что она, принцесса Внешнего Мира, была прикована к постели своей личной, чёртовой инфекцией, в то время как настоящая буря уже стучалась в ворота замка. И это осознание было горше любой физической боли. Дверь в покои Милины скрипнула и приоткрылась. В щель просунулась настороженная морда Като. Его глаза, всё ещё полные следов ночных кошмаров и дневного страха, осмотрели комнату, остановившись на фигуре, лежащей на кровати. Милина, даже через пелену наступающего приступа, почувствовала присутствие. Она медленно повернула голову. Её взгляд, обычно острый, сейчас был мутным и неспособным сфокусироваться, но она узнала львёнка. Чужого. Из саванны. — Что… тебе надо? — спросила она. Голос её был тихим, сдавленным, каждое слово давалось с усилием, но в нём ещё звенела привычная, хоть и ослабленная, властная нота. Като, услышав её голос, совсем вошёл в комнату. Он стоял неуверенно. — Я… я искал Чита, — честно признался он. — Мы с ним… мы разминулись в этих коридорах. Все они выглядят одинаково. Я услышал шорох и думал, это он… Он замолчал, увидев, как она бледна и как странно смотрит в пространство. Милина закрыла глаза на секунду. Головокружение усилилось от этого простого, бытового абсурда. Весь замок на пороге катастрофы, а этот детёныш потерял своего приятеля в каменных дебрях. — Раз уж ты здесь… — выдохнула она, не открывая глаз, — пода́й мне таблетки. На тумбочке. Маленькая… коробочка. Коричневая. Она махнула рукой в общем направлении тумбочки, не в силах повернуть голову. Като насторожился. Он подошёл ближе, обнюхал воздух. Пахло болезнью, травами и чем-то кислым — совсем не так, как в их комнате или в саванне. — Что такое… таблетки? — спросил он, глядя на склянки и коробочки на тумбочке. Ни одно из этих слов не было ему знакомо. В его мире лечились травами, вылизыванием ран и отдыхом. Милина слабо усмехнулась, уголок её губ дрогнул. Конечно. Он же дикарь. В прямом смысле. — Лекарство… — прошептала она. — От… головы. Круглые, белые. В коробочке. Като осторожно взял в лапы небольшую коричневую коробочку. Она хрустела. Он открыл её. Внутри на фольге лежали ровные белые кружочки. Он понюхал — странно, химически. — Это… еда? — спросил он, всё ещё не понимая. — Нет, — Милина с трудом подняла руку и сделала жест ко рту. — Проглотить. С водой. Поможет… перестать кружиться. Като посмотрел на таблетки, потом на неё. Он видел, что ей плохо. По-настоящему плохо. И она просила помощи. У него не было причин ей не верить. И, возможно, впервые с момента прихода сюда, он почувствовал нечто иное, кроме страха и ярости — простую, понятную необходимость помочь тому, кто слабее в данный момент. Он кивнул, взял со стола кувшин с водой и налил в стоявший рядом бокал. Потом, аккуратно вытряхнув одну таблетку на лапу, поднёс её ко рту Милины. Он делал это неумело, но старательно. — Держи, — сказал он. Милина, почти не глядя, взяла таблетку губами с его лапы, запила глотком воды, который он осторожно поднёс. Потом откинулась на подушки, истощённая даже этим действием. — Спасибо, — выдохнула она, уже почти шёпотом. — Теперь… сиди тихо. Или иди ищи своего друга. Но… не шуми. Пожалуйста. Като стоял, глядя на неё. Он выполнил просьбу. Теперь он мог уйти. Но что-то удерживало его — вид этой сильной (как он думал) девушки, внезапно ставшей беспомощной. Это было знакомое чувство — та же беспомощность, что он видел в глазах Лео и других, когда говорили о Рэе. Только здесь она была физической, прямой. И он, случайно оказавшись рядом, смог хоть что-то сделать. — Ладно, — тихо сказал он. — Я посижу. Немного. Пока… пока не станет лучше. Он присел на пол у кровати, свернувшись калачиком, как делал это в саванне, охраняя больного члена прайда. Он не знал, кто такая Тарката. Не знал, что такое таблетки. Но он знал, что значит быть слабым, и что иногда самое важное — это просто быть рядом, даже если ты сам напуган и потерян. И, сидя в тишине этой странной, пахнущей болезнью комнаты, он впервые почувствовал нечто вроде связи с этим миром — не через ненависть к Кано, а через эту простую, молчаливую помощь той, кто, казалось бы, должна была быть ему совершенно чужой. Возможно, именно так и начиналось понимание. Через общую уязвимость. В комнате воцарилась тяжёлая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь её собственным прерывистым, хриплым дыханием. Като сидел неподвижно, наблюдая, как её тело вдруг содрогнулось мелкой, неконтролируемой дрожью, словно от ледяного ветра, которого не было. Сначала это были просто судороги. Потом из её горла вырвался тихий, скрипучий звук — не крик, а глубокое, животное рычание, которое, казалось, шло не из лёгких, а из самых тёмных глубин её существа. Она сжала простыни в кулаках, и ткань с треском порвалась. Като инстинктивно отпрянул, шерсть на загривке встала дыбом. Это было уже не просто недомогание. Это было... превращение. Её лицо исказилось не от боли, а от чего-то иного — чистой, неудержимой, древней ярости. И оно начало меняться. Зрачки её глаз, обычно тёмные, сузились до вертикальных щелочек, как у хищника, и загорелись тусклым, ядовито-жёлтым светом изнутри. Губы оттянулись, обнажив зубы — но это были уже не ровные, человеческие зубы. Клыки удлинились, стали острыми, как шипы, а остальные зубы заострились, превратившись в ряды мелких, хищных лезвий. С лёгким, кошмарным хрустом её ногти на руках и ногах вытянулись, потемнели, превратившись в длинные, изогнутые, острые как бритва когти, которые впились в дерево кровати, оставляя глубокие царапины. Всё её изящное, болезненное изящество исчезло, сменившись чем-то угловатым, напряжённым и смертельно опасным. Она была больше не принцессой. Она была воплощением самой Таркаты — не как болезни, а как проклятия, как того тёмного, звериного альтер эго, что дремало внутри, питаясь её болью и отчаянием, и теперь вырвалось наружу. Она резко подняла голову. Её горящие жёлтые щели-зрачки уставились не на Като, а куда-то сквозь стены, в пространство, полное невидимых для него врагов. — Я... — её голос был низким, хриплым, скрипучим, как трущиеся друг о друга камни, — УБЬЮ ЭТУ СУКУ!!! Крик сорвался с её искажённых губ, полный такой лютой, всесокрушающей ненависти, что Като, львёнок саванны, знакомый с яростью, почувствовал ледяной ужас. Это была не эмоция. Это была стихия. И затем, быстрым, резким движением, она потянулась к прикроватной тумбочке, распахнула нижний ящик и выхватила оттуда нечто. Это была маска. Но не церемониальная, не красивая. Грубая, из тёмного, будто обожжённого металла или кости, с прорезями для глаз и рта, напоминающая морду свирепого зверя. Она с силой надела её на лицо. Маска с щелчком сошлась на затылке. Теперь от прежней Милины не осталось ничего. На кровати сидело существо из кошмаров: сгорбленное, дышащее хрипом, с горящими глазами за прорезями маски, с когтями и клыками, с телом, сотрясаемым тёмной, чужеродной силой. Она медленно повернула замаскированную голову к Като. Тот замер, не в силах пошевелиться, парализованный этим зрелищем. — Уходи... — проскрипел искажённый голос из-под маски. Это был не приказ, а последнее предупреждение существа, которое уже почти не контролировало себя. — Пока... не стало... пищей... Като не заставил себя ждать дважды. Он рванулся к двери, вылетел в коридор и бросился бежать, не разбирая направления, унося с собой образ этого жуткого превращения. Он не знал, кого она собиралась убить. Не знал, кто такая «сука». Но он понял одно: в этом замке болели не только телом. Здесь болели самой душой, и эта болезнь могла принимать формы страшнее любого Кано. И принцесса, которую он только что пытался помочь, оказалась носителем монстра, который, возможно, был опаснее для всех них, чем любой внешний враг. Потому что этот враг был внутри. И он только что проснулся. Като влетел в их комнату, едва не снося дверь с петель. Его глаза были дикими, шерсть вздыблена, дыхание сбито от ужаса и бега. — Она… она превратилась! — выпалил он, задыхаясь. — Милина! Когти, зубы… маска! И она кричала, что кого-то убьёт! Его панический, бессвязный рассказ заставил подняться всех. Лео и Тиг обменялись быстрыми взглядами — в их гладах не было удивления, лишь тяжёлое, мрачное понимание. Они знали. Или догадывались. Яра тут же двинулась к двери. — Показывай, — коротко бросила она Като. Вся стая, включая перепуганных африканских детёнышей, ринулась за ним по коридорам обратно к покоям Милины. Они не врывались внутрь — Лео жестом остановил их у приоткрытой двери. Они стали свидетелями последнего акта этой сцены. Через щель они увидели, как искажённая, замаскированная фигура Милины резким, неестественно сильным движением распахнула высокое арочное окно. Ледяной ветер ворвался в комнату, закрутив пыль и бумаги. Существо на мгновение замерло на подоконнике, его силуэт чётко вырисовывался на фоне свинцового зимнего неба. Потом, беззвучно, оно оттолкнулось и прыгнуло вниз. Звери ахнули. Это был третий этаж. Они бросились к окну. Внизу, на утоптанном снегу внутреннего двора, была лишь небольшая вмятина и следы — не следы падения, а чёткие, сильные отпечатки когтистых лап, которые вели в сторону глухой, заброшенной части замковых стен, к старым катакомбам и внешним лесам. Она не разбилась. Она приземлилась, как кошка, и убежала. Исчезла в зимнем полумраке. Все стояли, опешив, глядя в пустоту, куда она скрылась. Тишину нарушил хриплый голос Вейшенга, подошедшего к окну на костылях. Он смотрел на следы, потом на бледные, потрясённые лица других. — Что… что с ней? — спросил он. В его голосе не было страха, только холодный, клинический интерес и тревога. — Это и есть её… болезнь? Та самая Тарката? Она не просто слабость… она меняет её? Лео медленно кивнул, не отрывая взгляда от следа на снегу. — Да, — ответил он глухо. — Кажется, это больше, чем болезнь. Это… тень. Или вторая натура. О которой все знали, но никто не видел. А теперь… теперь она на свободе. И она хочет кого-то убить. — Кого? — выдохнула Яра. — Кого она имела в виду? «Эту суку»… Никто не ответил. Но в воздухе витало несколько страшных догадок. Синдел? Какая-то старая соперница? Или… или та, кого они все теперь ненавидели, но против кого были бессильны? Та, чьё имя висело на плакате? Но нет, «сука» — это женский род… Вейшенг фыркнул, опираясь на костыль. — Неважно, кто. Важно, что она сейчас там, — он кивнул в сторону леса, — в состоянии неконтролируемой ярости. И она не различает друзей и врагов. Если наткнётся на патруль… или на наших… или, что хуже, на чужих, которые уже, наверное, рыщут вокруг… Он не договорил. Все и так поняли. Только что их проблема из внутренней (горе, ожидание мести) превратилась в немедленную, острую внешнюю угрозу. И угроза эта была в образе одной из их же покровительниц, обратившейся в монстра. И теперь они стояли у окна, глядя в зимнюю тьму, куда скрылась замаскированная принцесса, не зная, что страшнее: ждать, когда она вернётся, или отправиться на её поиски в этот мороз, рискуя столкнуться с ней лицом к лицу в её новом, ужасающем облике. «Инфекция» вырвалась за стены. И теперь она бродила где-то там, в снегах, готовая наброситься на первую же цель, которую сочтёт достойной своей слепой, древней ярости. А они оставались здесь, в замке, с новой, леденящей душу загадкой и с предчувствием, что эта ночь ещё далеко не закончилась. И что следующий, кто постучится в их дверь, может быть уже не человеком и не зверем, а чем-то промежуточным, вышедшим из самых тёмных глубин их собственного, казалось бы, безопасного убежища. Тиг резко обернулся, его мощная лапа с глухим стуком опустилась на подоконник, заставляя всех вздрогнуть. — Стоп! — прорычал он, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала не просто сила, а ясная, холодная логика, пробивающаяся сквозь панику. — Какая ещё Синдел? Она её мать! Она же не будет свою мать убивать? Его слова, такие простые и неопровержимые, повисли в воздухе, заставив всех замолчать. Они были вырваны из контекста своих страхов и догадок и поставлены перед элементарным фактом. — Но… «сука»… — неуверенно начала Яра. — «Сука» — это может быть кем угодно! — перебил её Тиг. — Старым врагом. Кем-то, кто её предал. Кем-то, кого она ненавидела ещё до того, как болезнь свела её с ума. Или… — он сделал паузу, и его взгляд стал ещё более пронзительным, — или это может быть вообще не конкретный человек. Может, это сама болезнь. «Эта сука Тарката». И она хочет убить её в себе. Но не может, поэтому ищет вовне того, на кого можно спроецировать эту ненависть. Его теория была пугающе правдоподобной. Безумие часто ищет внешние цели. — Но она же выпрыгнула и убежала, — тихо сказал Лео, всё ещё глядя в следы. — Значит, у неё есть цель. Место. Куда-то она направилась. Не просто бесцельно рыскать. Вейшенг, прислушивавшийся ко всему этому, хмыкнул. — Значит, нам нужно выяснить две вещи: первое — кто или что эта «сука» в её повреждённом сознании. И второе — куда она могла побежать в таком состоянии. У неё должны быть места. Убежища. Или… или места, связанные с этой самой «сукой». Он посмотрел на остальных зверей, особенно на «старожилов». — Вы живёте здесь дольше. Вы что-нибудь слышали? Замечали? Куда она могла пропадать раньше, когда ей было плохо? Лео и Яра переглянулись. Они вспоминали. — Она… часто уходила в библиотеку, — нерешительно сказала Яра. — Или в оранжерею, где жарко. Говорила, что там легче дышать. Но это… это не место для ярости. — А ещё, — добавил Лео, хмурясь, — иногда Ли Мей или Таня куда-то её сопровождали. Не в замок. Куда-то вниз. В подвалы, что ли. Или в те старые катакомбы, что ведут в горы. Като, который всё это время молча слушал, вдруг встряхнулся. — Она… когда превращалась, она смотрела не на меня. Она смотрела… сквозь стену. Туда, — он ткнул лапой в направлении, противоположное от окна, вглубь замка, туда, где, по слухам, и были те самые древние подземелья. — Как будто… как будто уже знала, куда бежать. Тиг кивнул, как будто что-то для себя решив. — Значит, не на улицу. Или не только на улицу. Она прыгнула вниз, чтобы быстро спуститься и уйти от посторонних глаз. Но её путь, скорее всего, внутрь. В самые старые, самые глухие части замка. Туда, где её не найдут. Или где она найдёт свою цель. Он повернулся к остальным. — Нам нужно предупредить Китану. И Ли Мей. Они должны знать. Они, возможно, знают, кто эта «сука». И куда могла податься Милина. — А если они не скажут? — спросила Яра. — Или прикажут не лезть? — Тогда мы лезем сами, — твёрдо сказал Лео. — Потому что если эта… тень Милины наткнётся на кого-то другого, или натворит дел, виноваты будем мы. Мы видели. Мы знали. И не предотвратили. Опять. В его словах прозвучала знакомая горечь вины. Они не могли допустить ещё одной трагедии по своему недосмотру. Даже если эта трагедия разыгрывалась одной из самых могущественных обитательниц замка. Решение было принято. Они разделились: Лео, Тиг и Яра — на поиски Китаны или Ли Мей, чтобы получить информацию. Вейшенг, Лили и самые быстрые (Чит, Като) — чтобы осторожно исследовать ближайшие спуски в нижние ярусы замка, не удаляясь далеко. Остальные — оставались в комнате, на случай, если Милина неожиданно вернётся или если придут новости. Они больше не были просто свидетелями. Они снова были вовлечены. Только на этот раз угроза была не извне, а вырвалась из самого сердца их убежища. И им предстояло найти обезумевшую принцессу прежде, чем она найдёт свою мифическую «суку» и совершит нечто непоправимое, что окончательно похоронит и без того хрупкий мир в стенах замка Синдел. Тиг был прав — мать она вряд ли тронет. Но в её нынешнем состоянии всё остальное было под вопросом. И этот вопрос нужно было срочно закрыть. Вейшенг, не теряя времени на обсуждения, отдал команду Лили и Читу остаться на страже у их комнаты с остальными, а сам, опираясь на костыль и двигаясь с удивительной для его состояния скоростью, повёл маленький отряд — Лео, Тига, Яру и настырно приставшего Като — по знакомым коридорам в сторону покоев Китаны. Он знал, что прямолинейность сейчас — их главное оружие. Им повезло. Китана как раз выходила из своего кабинета, её лицо было озабоченным, а в руках она держала свернутый пергамент — вероятно, новые донесения о передвижениях отрядов её матери или о следах Кано. Увидев их, особенно взволнованные морды и решительную хромоту Вейшенга, она нахмурилась. — Что случилось? — спросила она без предисловий, сразу переходя к сути. — Вы должны быть в своей комнате. — Милина, — выдохнул Вейшенг, не церемонясь. Его голос был ровным, но в гладах горела холодная urgency. — С ней приступ. Но не обычный. Она… изменилась. Надела маску. Выпрыгнула из окна и убежала. Она кричала, что убьёт «эту суку». Мы не знаем, кого. Но мы должны её найти, пока она не натворила бед. Вы знаете, куда она могла уйти в таком состоянии? Китана замерла. Все краски сошли с её лица, оставив его мраморно-бледным. В её гладах мелькнуло не удивление, а скорее… усталое, горькое признание неизбежного. Она знала. Знала о тёмной стороне сестры больше, чем показывала. — Маску… — прошептала она, и её пальцы непроизвольно сжали пергамент. — Значит, Тарката взяла верх полностью. Это… это худший сценарий. Она закрыла глаза на секунду, собираясь с мыслями, а потом резко кивнула, приняв решение. — Есть место. Не в замке. Рядом. Старый охотничий домик в скалах, в получасе ходьбы к востоку от стен. Он заброшен. Но там… там есть святилище. Вернее, то, что от него осталось. Оно связано с древним культом, предшествовавшим нашей династии. С тем, откуда взялась Тарката. — Она посмотрела на них, и в её взгляде была тревога. — Милина иногда уходила туда, когда болезнь обострялась. Говорила, что там «голоса тише». Или… громче. Я никогда не понимала до конца. Но в таком состоянии… да, она могла побежать именно туда. Чтобы быть ближе к источнику своей боли. Или чтобы найти там ту, на кого направлена её ярость. — Кто эта «сука»? — прямо спросил Лео. — Кого она хочет убить? Китана покачала головой, и в её движении была беспомощность. — Я не знаю наверняка. В бреду она могла иметь в виду кого угодно: мифическую прародительницу проклятия, старую соперницу нашего дома… или даже саму болезнь, как одушевлённое существо. Но если она побежала к святилищу… — Китана сделала паузу, и её голос стал твёрже, — то её цель может быть там. Какое-то отображение, символ. Или… или кто-то, кто, по её повреждённому разуму, виноват в её страданиях. Она посмотрела на их решительные лица. — Вы не должны идти туда одни. В таком состоянии она опасна. Она не будет узнавать друзей. Я соберу отряд гвардейцев… — Нет времени, — перебил её Вейшенг. Его тон был не грубым, а неумолимо логичным. — Каждая минута — это риск, что она либо навредит себе, либо наткнётся на кого-то (патруль, дикого зверя, не дай бог, шпионов Кано), либо… совершит то, что хочет. Мы знаем местность вокруг лучше любых гвардейцев. И мы… мы не будем ей угрожать. Мы попробуем её отвлечь, успокоить. Если, конечно, это ещё возможно. Китана смотрела на них — на хромого лисёнка с горящими умом глазами, на юного, но видавшего ужасы вожака-леопарда, на мудрого тигра и решительную рысь. Она видела в них не детей, а… единомышленников. Вынужденных воинов. И она кивнула. — Хорошо. Идите. Я вышлю за вами группу Ли Мей для подстраховки. Но вы — первые. Будьте осторожны. И… — её голос дрогнул, — постарайтесь не дать ей причинить вред. Ни себе. Ни другим. Она быстро описала им путь: через восточный потерну, потом по заснеженной тропе вдоль обрыва, к скальному выступу, где среди сосен прятались развалины. Они уже разворачивались, чтобы бежать, когда Като, который всё это время молча слушал, вдруг спросил: — А если она нас… не захочет слушать? Если она уже… не та? Китана встретилась с ним взглядом, и в её глазах была бесконечная печаль. — Тогда, — тихо сказала она, — вам придётся остановить её. Любой ценой. Потому что я не смогу простить себе, если с ней что-то случится. И если из-за неё пострадают невинные. Идите. Они побежали. Не к выходу, а к своей судьбе, которая теперь была связана с судьбой обезумевшей принцессы. Они знали куда. Они почти знали зачем. Но они не знали, как встретит их та, кого они считали союзницей, а теперь представляли себе в образе замаскированного монстра, рвущегося убить какую-то мифическую «суку» в заброшенном святилище древнего зла. Это была охота. Но не на зверя. На тень одной из своих. И ставки в этой охоте были выше, чем когда-либо. Вейшенг двигался, стиснув зубы от боли в сломанной ноге. Каждый удар костыля о каменный пол отдавался в виске. Лео и Тиг бежали впереди, слившись с тенями коридоров. Яра держалась рядом с Вейшенгом, её зрачки сужены до щелочек, уши прижаты. Като пыхтел сзади, пытаясь не отставать и не задавать глупых вопросов. Восточная потерна оказалась не охраняемой — просто узкая бойница, заброшенная и заваленная снегом. Они высыпали наружу, и ледяной ветер ударил им в морды. — По обрыву! — скомандовал Вейшенг, едва переводя дух. — В скалы! Они бежали по едва заметной тропе. Слева — отвесная стена замка, справа — пропасть, теряющаяся в снежной пелене. Через полчаса, как и сказала Китана, показались первые развалины: почерневшие от времени камни, обрушившаяся крыша, скрюченные сосны, пронзённые ветром. Тиг, идущий первым, замер, подняв лапу. — Чувствую её. И… кровь. Запах был густым, металлическим, с примесью чего-то дикого, больного. Он шёл из-под земли — из тёмного провала рядом с охотничьим домиком, который больше походил на лаз в склеп. Без слов они спустились. Лестница была крутой, скользкой от инея. Внизу открылся подвал. Не святилище — просто каменный мешок, где хранились когда-то припасы. Теперь это было логово. И они увидели её. Милина стояла на коленях посреди комнаты. Её фигура была неестественно выгнута, спина напряжена, как у готовящегося к прыжку зверя. Простая маска скрывала её лицо, но из-под неё на подбородок капала алая слюна. На её руках, впившихся когтями в плечи мужчины под ней, не было перчаток — только чешуйчатая, посиневшая кожа и длинные, чёрные, изогнутые когти. Под ней был Кано. Он лежал на спине, его кибернетическая рука была вывернута и искорёжена, словно её сломал тисками гигант. На его груди и животе зияли глубокие, рваные раны — следы не оружия, а когтей и зубов. Из одного плеча торчала рукоять саи Китаны, воткнутой по самую гарду. Кано был ещё жив. Его единственный человеческий глаз широко открыт, полон не боли даже, а животного, непонимающего ужаса. Он хрипел, пытаясь что-то сказать, но из горла выходила только кровавая пена. Милина низко наклонилась к его лицу. Раздался влажный, хрустящий звук. Потом чавканье. Она не убивала его. Она ела. Откусывала куски плоти с его щеки, с подбородка, методично, как дикое животное, пожирающее добычу. Като, стоявший сзади, издал сдавленный звук, похожий на стон. Лео почувствовал, как по его спине пробежал ледяной озноб. Яра замерла, её тело напряглось до дрожи. Даже Тиг, видавший в старой реальности всякое, отпрянул на шаг. Вейшенг был единственным, кто двинулся вперёд. Он не крикнул. Не попытался урезонить. Он понял, что слова здесь бессильны. Он только шагнул, тяжело опираясь на костыль, и его тень упала на освещённую кровавым светом от расщелины в потолке сцену. Милина замерла. Её голова медленно повернулась в их сторону. Из-под маски на них смотрели два горящих жёлтым огнём глаза, в которых не осталось ничего человеческого. Только Тарката. Только голод и ярость. Она глухо зарычала, отпустила Кано и начала подниматься. Из её пасти, утыканной теперь острыми, как у змеи, клыками, капала кровь и слюна. — Милина… — попытался сказать Лео, но голос его предательски дрогнул. Она встала во весь рост. Её движения были резкими, угловатыми, как у марионетки. Она смотрела на них, как на новую добычу. Или на препятствие. — Сука… — прошипел изуродованный голос из-под маски. Но это был не ответ Лео. Она снова посмотрела на умирающего Кано. — Не та… Ты… не та… И тогда Вейшенг понял. «Сука» — это не конкретная женщина. Это образ. Образ предательства, насилия, той грязи, что залила её жизнь из-за Шан Цунга, болезни, боли. Кано, с его похабным смехом, цинизмом, тем, что он сделал с Рэем… он был идеальным воплощением этой «суки». Грязным кобелем, которого нужно загрызть. Милина сделала шаг к ним. Когти на её руках сжались, издав скрежет по камню. Тиг встал между ней и остальными, приняв боевую стойку. — Не подходи ближе. Мы не хотим тебя ранить. Она ответила рыком и бросилась. Не на Тига. На Вейшенга. Как на самого уязвимого. Её прыжок был стремительным и нечеловечески высоким. Вейшенг едва успел отпрянуть, потеряв равновесие. Костыль выскользнул из-под мышки. Он упал на спину, и перед его глазами возникло искажённое маской лицо, окровавленные клыки, летящие вниз, чтобы вонзиться ему в горло. Яра бросилась между ними с оглушительным воплем. Не атакуя — просто подставив себя под удар. Когти Милины впились ей в плечо, отшвырнув в сторону. Рысь ударилась о стену и затихла. Лео, забыв про страх, прыгнул Милине на спину, вцепился когтями и зубами в её плащ, пытаясь оттянуть. Она сбросила его с невероятной силой, как щенка. Лео кубарем покатился по полу, задев лежащего Кано. Тиг атаковал по-серьёзному. Мощный удар лапой пришёлся Милине в грудь, отбросив её на несколько шагов. Но она даже не пошатнулась по-настоящему. Тарката делала её не только сильной, но и нечувствительной к боли. Она снова зарычала, теперь уже на Тига. Вейшенг, лежа на полу, увидел рядом с собой окровавленную руку Кано. И на его запястье — те самые «часы» Гераса, подаренные когда-то Рэю. Они тикали, отсчитывая последние секунды, пока их хозяин умирал в луже собственной крови. Мысль пронзила мозг Вейшенга, холодная и ясная. Если они не остановят Милину сейчас, она убьёт кого-то из них. Или себя. Или сбежит в мир, неся с собой эту заразу. Он ползком дотянулся до костыля. Не того, на который опирался. А того, что лежал в тени — тяжёлого, дубового, с железным набалдашником. Того, что Ли Мей дала ему «на всякий случай». Он схватил его, как копьё. Тиг и Милина сошлись в очередной схватке, когти против когтей, рык против нечеловеческого рёва. Вейшенг поднялся на колено. Его сломанная нога горела адским огнём. Он прицелился. Не в Милину. В её ногу. В то место, где сухожилие. Он вспомнил уроки Тига о том, как остановить зверя, не убивая его. Он бросил костыль как метательное копьё. Удар железного набалдашника пришёлся точно в цель. Раздался глухой звук, и Милина, с воем больше от ярости, чем от боли, рухнула на одно колено. Тиг немедленно навалился на неё сверху, обхватив огромными лапами, пытаясь обездвижить. — Лео! Маска! — крикнул Вейшенг. Лео, уже поднявшийся, прыгнул снова. На этот раз его цель была маска. Он вцепился в её край и рванул что было сил. Кожаный ремешок лопнул. Маска соскользнула и упала на камники. И они увидели её лицо. Оно было и осталось лицом Милины, но изуродованным болезнью. Кожа вокруг рта и щёк была покрыта тёмными, чешуйчатыми пятнами. Губы, разодранные в оскале, обнажали ряды слишком острых зубов. Но самое страшное были глаза. Жёлтый огонь в них начал меркнуть, уступая место знакомому, дикому, но человеческому отчаянию. Она перестала бороться. Она просто смотрела на них, на Тига, давящего её своей тяжестью, на Лео с маской в лапах, на Вейшенга, сидящего в луже крови (его или Кано — он уже не понимал), на лежащую без движения Яру. Из её окровавленного рта вырвался не рык. А сдавленный, надтреснутый шёпот: — Что… что я наделала… Потом её взгляд упал на то, что осталось от Кано. На его изуродованное, обглоданное лицо. На торчащее из плеча её же оружие. Истерика, тихая и ужасная, начала сотрясать её тело. В этот момент в проёме лестницы появились фигуры. Китана, запыхавшаяся, с обнажённым веером в руке. За ней — Ли Мей и несколько гвардейцев с факелами и арбалетами наготове. Китана замерла, впиваясь взглядом в сцену: сестра, прижатая тигром к полу, посреди бойни, которую она же и устроила. Китана не сказала ни слова. Она быстро подошла к Милине, игнорируя Тига, и достала из складок одежды небольшой шприц-тюбик с мерцающей синей жидкостью — ту самую сыворотку из замковой аптечки. Быстрым, решительным движением она ввела её Милине в шею. Эффект был почти мгновенным. Напряжение спало с тела Милины, как срезанная тетива. Жёлтый отсвет в глазах погас полностью. Её веки дрогнули и закрылись. Тело обмякло, погружаясь в искусственный, спасительный сон. Тиг осторожно отпустил её и отступил. Ли Мей, не выражая ни малейших эмоций, осмотрела Кано. Она наклонилась, приложила два пальца к его изуродованной шее, потом к запястью с часами. — Он ещё дышит. Еле-еле. Но он не выживет, если не доставить к лекарям немедленно. И… — Она потянула за ремешок, сняв часы Гераса с его руки. — Это должно вернуться туда, где ему место. Она бросила взгляд на Вейшенга. — Ты, хромой, вообще на ногах? А твоя подруга? — Она кивнула в сторону Яры. Яра уже шевелилась, пытаясь подняться. Рана на плече была глубокой, но не смертельной. Она смотрела на спящую Милину, и в её глазах не было ненависти. Только усталое понимание и своя, знакомая боль. Китана приказала гвардейцам осторожно поднять Милину на импровизированные носилки из плащей. Двое других подошли к Кано. — И его тоже, — коротко бросила Китана. — Он должен ответить за свои преступления. Смерть от клыков моей сестры — слишком лёгкий для него выход. Вейшенг, опираясь на подобравший костыль Лео, смотрел, как уносят сначала Милину, потом — умирающего, но ещё живого Кано. Часы Гераса лежали в руке у Ли Мей, тихо тикая в такт его собственному бешено колотящемуся сердцу. Они нашли её. Они остановили. Но то, что они увидели в этом подвале — дикую, пожирающую ярость, обращённую вовнутрь и вовне, — изменило что-то в них навсегда. Болезнь не была побеждена. Она только уснула. А мир вокруг стал ещё более хрупким, и зло, как оказалось, могло носить не только лицо наёмника, но и маску страдающей принцессы. Им оставалось только смотреть, как факелы гвардейцев удаляются в темноту туннеля, унося с собой обе жертвы и палача в одном лице. Охота закончилась. Но война — нет. Десять часов спустя. Милина открыла глаза. Она лежала в своей постели, в знакомых покоях. На лбу — прохладный компресс. Тело было одним сплошным тяжёлым, вялым свинцом, и каждая мышца ныла от чудовищной усталости. Но самая боль гнездилась в висках — глухая, пульсирующая, как будто кто-то колотил кувалдой изнутри по её черепу. Она застонала, с трудом приподнявшись на локтях. Комната была погружена в мягкие сумерки — горела одна лампа. Рядом, в кресле, не спала Китана. Она сидела прямо, в полном облачении, и смотрела на сестру. В её глазах не было гнева. Не было и обычной холодной отстранённости. Было только измождение и глубокая, всепроникающая печаль. — Сестра… — голос Милины прозвучал хрипло, чужим. — Молчи, — тихо, но твёрдо сказала Китана. Она поднялась, подошла к кровати, поправила сползший компресс. — Не трать силы. Ты знаешь, что произошло? Воспоминания нахлынули не сразу. Они приходили обрывками, искажёнными, как в дурном сне. Темнота подвала. Запах крови и пыли. Желтый огонь ярости, пожиравший всё изнутри. И… лицо. Мужское лицо под ней. Крик, который не мог вырваться. Хруст. Металлический привкус на языке. Милина резко отвернулась и скрючилась, охватив руками голову. — О, боги… — её голос превратился в стон. — Это… это не сон. — Нет, — подтвердила Китана, и её голос дрогнул. — Это не сон. Ты нашла Кано. И почти убила его. А если бы не звери… — Звери? — Милина медленно повернула к ней искажённое страданием лицо. — Они нашли тебя. Вейшенг, Лео, Тиг, Яра, тот львёнок… Като. Они рисковали собой, чтобы остановить тебя. Яра ранена. Каждое слово Китаны было как удар хлыста. Милина закрыла глаза, пытаясь загнать обратно рвущуюся наружу тошноту. Она вспомнила смутные тени в темноте. Рычание тигра. Боль в ноге. И… маска, сорванная с её лица. И тот ужас в глазах детёнышей, который она увидела вместо своего отражения. — Я… я помню вкус, — прошептала она, глядя на свои руки. На них не было следов крови — её отмыли, но под ногтями, казалось, всё ещё застряли крошечные, невидимые частицы плоти. — Я ела его. Живого. — Он жив, — сказала Китана, и в её голосе прозвучала странная смесь облегчения и разочарования. — Чудом. Мать приказала лекарям сделать всё возможное, чтобы сохранить ему жизнь для суда. Он в казематах, под усиленной охраной. Милина не знала, радоваться ли этому. Живой Кано — это продолжение кошмара. Мёртвый Кано от её зубов — это клеймо на её душе, которое уже не смыть. — Голова… — простонала она снова, вдавливая пальцы в виски. — Болит так, будто её раскололи. И внутри… пусто. И при этом так шумно. Как будто эхо от того… рычания. От того, что было во мне. — Это последствия сыворотки и самой Таркаты, — объяснила Китана, садясь на край кровати. — Лекарь сказал, что такой мощный приступ… это как пожар. Он выжег в тебе многое. И тело, и разум восстанавливаются. Боль — часть процесса. Она помолчала, глядя, как сестра борется с физической и душевной болью. — Они спрашивают о тебе. Звери. Особенно Вейшенг. Он… он проявил недюжинную хладнокровность. И ум. Это он остановил тебя, не причинив серьёзного вреда. — Он бросил в меня костылём, — вдруг вырвалось у Милины, и в этом воспоминании была не обида, а что-то вроде горькой признательности. — Это было разумно. — Да, — Китана позволила себе слабую, усталую улыбку. — Это было разумно. Теперь ты понимаешь, почему мать настаивала на изоляции? Почему я боялась? Это не просто болезнь, Милина. Это… одержимость. Древняя и злая. И она сделала из тебя оружие. — Я сама себя боюсь, — призналась Милина шёпотом, впервые глядя сестре прямо в глаза. — Что, если это повторится? Что, если в следующий раз я не направлю ярость на такого, как Кано? А на… на тебя? На них? На невинного? Китана взяла её холодную руку в свои. — Мы найдём способ. Мы должны. Ты не одна. Я здесь. И, как ни странно, у тебя появились… союзники. Те, кто видел тебя в самом ужасном виде и всё равно пришёл помочь. А не убить. Милина кивнула, и это движение снова вызвало волну боли в голове. Она снова застонала. — Как же голова болит… Кажется, даже кости черепа ноют. — Отдыхай, — приказала Китана, вставая. — Я велю принести тебе обезболивающий отвар. И… я скажу им, что ты очнулась. Что ты… жива. И помнишь. Им это нужно знать. После ухода Китаны Милина осталась одна с гудящей, раскалывающейся головой и воспоминаниями, которые были острее любой боли. Она лежала и смотрела в потолок, где играли тени от лампы. Вкус крови всё ещё стоял у неё во рту — призрачный, но навязчивый. И в глубине души, под слоями стыда, ужаса и боли, шевелилось что-то тёмное и неутолённое. Тарката спала. Но она не исчезла. Она выжила. И теперь Милине предстояло жить с осознанием того, на что она способна. И с вопросом: что будет, когда в следующий раз заболит не только голова, но и та древняя, хищная пустота внутри? Боль в голове отступила до глухого, терпимого гула. Тело подчинялось с трудом, мышцы отзывались ноющей болью на каждое движение, как после долгой лихорадки. Милина отбросила одеяло и медленно, будто сделанная из хрусталя, поднялась с кровати. Её ноги дрожали, но держали. Она не позвала служанку. Не позвала Китану. Ей нужно было двигаться. Чувствовать пол под босыми ногами. Убедиться, что она ещё может контролировать хотя бы это — простой путь из спальни на кухню. Она вышла в коридор, холодный камень пробудил её ото сна окончательно. Запахи замка — воск, старая пыль, лёгкий аромат благовоний из покоев матери — были знакомыми и чужими одновременно. Её собственный запах теперь был другим. Сладковатым. Больным. Как у раненого зверя. Кухня в этой части замка была небольшой, предназначенной для приготовления чая или лёгких закусок для знатных обитателей. В этот час она была пуста. Только тлеющие угли в очаге давали мягкий свет и тепло. Милина подошла к столешнице, оперлась ладонями о прохладный камень и закрыла глаза. Хруст. Чавканье. Жёлтый огонь в глазах. Вкус меди и соли. Она сглотнула, пытаясь подавить приступ тошноты. Руки сами потянулись к кувшину с водой. Она налила в глиняную кружку, поднесла ко рту. Вода была чистой, холодной, безвкусной. Она пила большими глотками, смывая призрачный вкус крови. Но он оставался. Не на языке. Глубже. Она поставила кружку. Взгляд упал на плетёную корзинку с фруктами. Обычное яблоко. Она взяла его. Кожура была гладкой, прохладной. Она поднесла яблоко ко рту, собираясь откусить. И замерла. Её зубы — её собственные, человеческие зубы — вдруг вспомнили другое ощущение. Не хруст сочной мякоти. А сопротивление живой плоти. Разрыв тканей. Теплоту. Она резко опустила руку, отшвырнув яблоко прочь. Оно покатилось по полу и ударилось о ножку стола. — Не можешь есть? Голос прозвучал тихо из темноты у входа. Милина вздрогнула, резко обернувшись. В дверном проёме стоял Вейшенг. Он опирался на свой обычный, более лёгкий костыль. Его шерсть была взъерошена, глаза, умные и пронзительные, смотрели на неё без страха, но с предельным вниманием. Он выглядел измождённым. — Что ты здесь делаешь? — спросила Милина, и её голос прозвучал резче, чем она хотела. — Не сплю, — просто ответил лисёнок. — Нога болит. Услышал шаги. Подумал, может, Мартик или Леонелла проголодались. А это ты. Он вошёл, припадая на здоровую лапу, и подошёл к столу. Его взгляд скользнул по откатившемуся яблоку, потом вернулся к её лицу. — Голова прошла? — Нет, — честно сказала Милина. — Она… гудит. И всё помню. Очень чётко. — Это хорошо, — сказал Вейшенг неожиданно. — Помнить — это хорошо. Значит, это была не совсем ты. Но и не совсем не ты. Он поднял яблоко с полла, протёр его о свою шерсть на груди и положил на стол. — Бояться своей силы — нормально. Особенно такой… грязной. — «Грязной»? — Милина усмехнулась, и в усмешке была горечь. — Это мягко сказано. Я была чудовищем. — Чудовищем был Кано, — поправил её Вейшенг холодно. — Ты была оружием. Больным, сломанным оружием, которое выстрелило в ту сторону, куда было направлено. Не в невинного. В монстра. Может, это даже справедливо. Он посмотрел на её руки, лежащие на столе. — Ты спасла нам кучу проблем. Он бы не остановился. И часы Гераса… они снова у Ли Мей. Спасибо. Милина покачала головой. — Не благодари. Я не ради этого… Я ничего не контролировала. Я просто хотела… вырвать это из себя. Эту грязь, что он в нас впустил. В Рэя. В меня. Во всех. — И вырвала, — констатировал Вейшенг. — Буквально. — Он помолчал. — Яра жива. Рана зашита. Лекарь говорит, шрам останется, но будет ходить. Она не злится. Говорит, понимает. Слова «понимает» отозвались в Милине новой волной стыда. Рысь, которую она чуть не убила, понимает её. — А другие? — тихо спросила она. — Лео? Тот львёнок… Като? — Лео крепкий. Видал и не такое в старой реальности, — сказал Вейшенг. — А Като… Он в шоке. Но он увидел не просто безумную принцессу. Он увидел, что сделали с Кано. И почему. Думаю, в его голове теперь сложная картинка. Месть — она разная бывает. Вейшенг вздохнул и потрогал свою сломанную ногу. — Мы все теперь немножко сломанные. И несём в себе что-то… опасное. Ты — свою болезнь. Яра — свой грех. Лео — свою ярость. Я — свой цинизм. Но мы здесь. И мы пока не убили друг друга. Даже когда могли. Он посмотрел на неё прямо. — Значит, есть шанс. Даже для такого оружия, как ты. Научиться не стрелять в своих. Милина молчала. Его слова, жёсткие и лишённые сантиментов, были как глоток той же холодной воды — отрезвляли. Он не обещал, что будет легко. Не говорил, что она прощена. Он просто констатировал факт: они все в одной лодке, полной дыр и крокодилов. — Спасибо, — наконец выдохнула она. — За костыль. И за… прямоту. Вейшенг кивнул. — Не за что. Если снова заболит голова… или начнёт жечь изнутри… не беги в подвал. Приходи к нам. Кричи. Швыряйся чем-нибудь менее опасным. Мы как-нибудь разберёмся. Он развернулся, чтобы уйти, но остановился в дверях. — И ешь что-нибудь. Хоть хлеб. Сила тебе понадобится. Нас ждёт визит короля-льва. А там… — он хмыкнул, — там, думаю, всем нам мало не покажется. Он исчез в темноте коридора, оставив её одну с гулом в голове, откатившимся яблоком и новой, странной мыслью: у неё, оказывается, есть союзники. Не из милости. Не из долга. А потому что они такие же сломанные. И потому что они видели истинное лицо врага — и в лице Кано, и в её собственном искажённом болезнью отражении. Она снова взяла яблоко. Посмотрела на него. Потом медленно, преодолевая отвращение, откусила. Хруст был громким в тишине кухни. Вкус — сладким и чистым. Это было маленькой победой. На сегодня — достаточной. Гул в голове превратился в монотонный, выматывающий фон. Больше не раскалывало, просто намекало на своё присутствие — постоянное, как дыхание Таркаты внутри. Милина покинула кухню, где слова Вейшенга всё ещё висели в воздухе, как дым после костра. Она не пошла обратно в покои. Её ноги сами понесли её туда, где всегда чувствовалась тяжесть власти и решений. Тронный зал. В этот час он был пуст и погружён в полумрак. Огромные факелы по стенам не горели. Только бледный лунный свет, просачивающийся сквозь высокие витражные окна, рисовал на полированном чёрном полу призрачные разноцветные пятна. Гигантский трон из тёмного дерева и кости дракона возвышался в центре, холодный и неумолимый. Милина прошла через весь зал, её босые ступни не издавали ни звука. Она не подошла к трону, чтобы сесть в нём. Вместо этого она опустилась у его подножия, спиной к массивным резным ножкам, и обхватила колени руками. Здесь, в тени имперского могущества, она чувствовала себя одновременно ничтожно малой и странно связанной с этой тяжестью. Это был трон её матери. Её сестры, в будущем. Но никогда — её. Она прижала лоб к прохладному дереву. — Что же теперь? — шепнула она в тишину. Зал ответил ей эхом её собственного усталого дыхания. Картины из подвала проносились перед закрытыми глазами. Она видела не только ужас на мордах детёнышей, но и… решимость в глазах хромого лиса. Стратега. Он видел в ней не только монстра. Он видел инструмент. И принял это. Холодно. Прагматично. «Научиться не стрелять в своих». Её собственные пальцы непроизвольно сжались, вспоминая ощущение когтей, рвущих плоть. Она содрогнулась. А если в следующий раз её «своими» окажутся не звери, а гвардейцы? Служанки? Китана? Шаги. Твёрдые, размеренные, знакомые. Она не стала поднимать голову. Она знала, чья это походка. Синдел остановилась в нескольких шагах от неё. Императрица не была в парадных одеждах — на ней был тёмный, простой халат, а волосы спадали свободно на плечи. Она тоже не спала. — Ты должна быть в постели, — голос Синдел был лишён привычной повелительной интонации. В нём звучала усталость, почти материнская. — Я пробовала, — тихо ответила Милина. — Там темно. И сны… они громче. Синдел молча подошла и села рядом с ней на пол, спиной к другому резному дракону на ножке трона. Для правительницы Внешнего Мира это был невероятно простой, почти унизительный жест. Но она сделала его. — Лекарь доложил. Тарката вошла в новую фазу. Тот приступ… он изменил тебя на физиологическом уровне. Ускорил мутацию, — Синдел говорила прямо, без прикрас. — Сыворотка теперь будет действовать слабее. И реже. — Значит, в следующий раз… — Милина не договорила. — В следующий раз может не быть Вейшенга с костылём, — завершила за неё Синдел. — Или он может не успеть. Они сидели молча в лунном свете, две принцессы у подножия трона, который символизировал всё, что они должны были защищать, и всё, что их разъедало изнутри. — Кано жив, — наконец сказала Синдел. — Чудовищно изувечен, но жив. Его показания… отрывочны. Он бредит о «суке с клыками». О страхе. Но он подтвердил одно: часы Гераса он взял с тела Рэя после убийства. Прямых улик против Шан Цунга у нас нет, кроме твоих слов и слов зверей, но этого достаточно для меня. Куан Чи молчит. Но его молчание — тоже ответ. Она повернула голову, смотря на профиль дочери. — Король саванны, отец Рэя, ответил на наше послание. Он прибывает. Не с посольством. С прайдом. И с войском на границах наших земель. Он требует головы убийцы и полного отчёта. Он не верит в «несчастный случай» или «происки третьих сил». Он верит, что его сына убили здесь, под нашей «защитой». Милина закрыла глаза. — Война. — Возможно, — согласилась Синдел. — А возможно — тяжёлые переговоры, где разменной монетой станет правда. Вся правда. О Шан Цунге. О Кано. О тебе. — Обо мне? — Милина наконец посмотрела на мать. — Тарката — болезнь древняя и сильная. Король-лев может увидеть в тебе не жертву, а угрозу. Дикую карту, которую мы скрываем. Или… потенциального союзника в борьбе с общим проклятием. — В глазах Синдел мелькнул холодный расчёт. — Твоя ярость, направленная на Кано, была ужасна. Но она была направлена правильно. Это можно представить не как слабость, а как… силу. Непредсказуемую, но устрашающую. Милина снова содрогнулась. Её мать уже думала о том, как использовать её болезнь в политических играх. И, что самое страшное, это казалось логичным. — Я не хочу быть оружием, мама, — прошептала она. — Никто не хочет, дитя моё, — в голосе Синдел прозвучала несвойственная ей горечь. — Но мир заставляет нас им становиться. Я стала троном. Китана стала веером. Ты стала… когтями. Это наша судьба. Вопрос лишь в том, в чьи спины мы их воткнём. Она поднялась, её силуэт казался исполинским в полутьме. — Отдыхай, Милина. Насколько это возможно. Через три дня здесь, в этом зале, будет решаться многое. И твоё присутствие… может потребоваться. Сохрани остатки себя для этого. Ради нас всех. Синдел удалилась тем же беззвучным, твёрдым шагом, каким пришла. Милина осталась одна. Она провела ладонью по резному дракону на ножке трона. Древний символ мощи и разрушения. Как и она сама. Снаружи, из глубины коридоров, донёсся сдержанный лай — спор Като с кем-то из шакалят, тут же притихший под шипением Тига или Вейшенга. Жизнь, пусть и исковерканная, шла своим чередом. Она поднялась. Ноги уже не дрожали. Гул в голове отступил на второй план перед грядущим гулом голосов в тронном зале, перед тяжёлым взглядом льва-короля, перед необходимостью снова смотреть в глаза тем, кого она могла убить. Она последний раз взглянула на трон, холодный и пустой, и вышла из зала, оставляя за собой разноцветные лунные пятна на полу, похожие на застывшие капли крови из невидимых ран. Глава подходила к концу, но тишина в зале была обманчива. Она была просто паузой перед рёвом.