Звери на смертельном Турнире 2 (Перезапуск)

Вечером, когда в комнате зверей собралось почти всё пестрое, травмированное общество — от ядра стаи до примкнувших африканцев — дверь открылась без стука. Вошел не гонец, а сама Синдел. Её появление в их скромном логове заставило всех насторожиться. Даже Като притих, учуяв запах безоговорочной власти и скрытой угрозы. — Завтра, — начала она без предисловий, — будет проведена процедура очистки. Вы все будете вымыты. Процедурой займутся Джонни Кейдж, Китана, Ли Мей и… Милина. Будьте готовы к утру. Она развернулась и вышла, оставив за собой гробовое молчание, нарушаемое только тиканьем часов, лежавших теперь на полке под присмотром Ли Мей. Первым нарушил тишину Чит, обнюхивая свою лапу: — А что с нами не так? Мы… мы нормально пахнем. По-звериному. — Возможно, это ритуал, — мрачно предположил Вейшенг, потирая больную ногу. — Перед важными переговорами или казнью жертв иногда моют. — Или они думают, что мы вшивые, — буркнул Тасман, съёживаясь. Лео перевёл взгляд с Тига на Яру. Оба пожимали плечами. Логики в этом не было. Но в последнее время её было мало во всём. Утром за ними пришли. Большие каменные купальни в нижних этажах замка, обычно пустующие, сегодня ломились от пара, запаха странных трав и… неловкости. Первой партией, по воле Джонни Кейджа, стали самые мелкие и, как он решил, «самые вонючие»: Мартик, Уолору и один из шакалят. Их завели в отдельное помещение с огромной каменной ванной. — Так, малышня, не бойтесь, дядя Джонни сделает вас сияющими! — весело, но с нервной нотой в голосе объявил актёр. Мартик, Уолору и шакалёнок нехотя залезли в теплую воду. Им было неприятно и страшно. Вода — не их стихия. — Вот так, хорошо, — бормотал Джонни, поливая их из ковша. Потом он взял в руки большой кусок странного, полупрозрачного вещества, пахнущего цветами и химией. Он растёр его в ладонях, и оно превратилось в белую, пушистую пену. — А теперь главный секрет Голливуда! Мыло! Он с энтузиазмом принялся намыливать троицу. Пена лезла в глаза, в нос, в рот. Шакалёнок чихал. Уолору беспомощно болтал лапками. Мартик сидел неподвижно, лишь его хвост нервно подрагивал. Он смотрел не на Джонни, а на Ли Мей, которая стояла у двери, скрестив руки, и наблюдала с каменным лицом. Её присутствие было единственной ниточкой к реальности в этом абсурде. В соседнем помещении царила ледяная, церемониальная тишина. Там Китана, с лицом, выражавшим глубочайшее чувство долга и легкую брезгливость, мыла Чита и второе шакалёнка. Она делала это с хирургической точностью и отстраненностью, будто чистила оружие. Ни слова. Только тихие всплески воды. В главном зале было самое странное. Там Милина, бледная как полотно, с тёмными кругами под глазами, сидела на краю большой купели. Перед ней в воде сидели Леонелла и Сира. Милина держала в руках мягкую губку и кусок простого, почти не пахнущего мыла. Её движения были медленными, осторожными, будто она боялась сломать хрупкий фарфор. Она молча поливала спину Леонеллы теплой водой, а потом так же молча, почти не касаясь кожи, проводила по ней намыленной губкой. — Тебе… не больно? — вдруг тихо спросила Леонелла, оборачиваясь. Милина вздрогнула, встретившись с её большими, доверчивыми глазами. — Нет, — прошептала она. — Это… это я должна спрашивать. — Твои руки тёплые, — просто сказала Леонелла и снова повернулась, позволяя себя мыть. Сира, львичка, молча наблюдала за этим диалогом. В её глазах был немой вопрос и тень того ужаса, который она видела в подвале. Но сейчас перед ней была не та яростная фурия. А какая-то сломленная, усталая девушка, которая моет её шерсть с такой концентрацией, будто от этого зависит её жизнь. В третьей комнате царил суровый, утилитарный подход. Ли Мей, сменив пост наблюдателя, взяла на себя самых «проблемных»: Вейшенга с его переломом и Като, который ворчал и огрызался. Она не церемонилась. — Двигайся, — коротко командовала она Вейшенгу, помогая ему устроиться на специальной скамье у раковины, чтобы не намочить гипс. Она мыла его быстрыми, эффективными движениями, смывая пыль, следы старой крови и напряжения. Никакой пенки, просто жесткая мочалка и сильное, дегтярное мыло, от которого глаза слезились, но которое отлично отмывало любую грязь. — Ты… делала это раньше? — скривился Вейшенг, когда мыльная вода потекла по его морде. — И не такое, — сухо ответила Ли Мей, переходя к его спине. — Держись. Сейчас ополосну. Като она мыла как загнанного зверя, не давая ему вырваться, но и не причиняя лишней боли. Он в итоге смирился, стиснув зубы, понимая бесполезность сопротивления. Его грива, намыленная до неузнаваемости, висела жалкими сосульками. А в центре всего этого стоял Джонни Кейдж, перебегая от одной группы к другой, с бутылями ополаскивателя (который он называл «бальзамом для шёрстки»), с полотенцами и своей неистребимой, наигранной бодростью. Он был тем связующим звеном абсурда, который делал всю эту картину цельной. И по мере того как вода смывала пену и грязь, смывалось и часть напряженного ужаса последних дней. Не вся. Никогда не всю. Но в этом простом, почти примитивном действии — очищении — был странный, немой ритуал заботы. Кривой, неумелый, продиктованный чьим-то странным решением (возможно, тем же Джонни, который считал, что «чистота — залог психического здоровья»). Но это была забота. Попытка вернуть хоть какую-то нормальность в мир, где нормального уже не осталось. Когда всех, наконец, вытащили, завернули в грубые, но теплые полотенца и принялись сушить, в воздухе витал не только пар. Витало хрупкое, невысказанное перемирие. Они были чистыми. Они пахли чужим мылом, травами и человеческой решимостью. Они всё ещё были сломанными, напуганными и готовыми к новому удару. Но теперь они были чистыми. И в этом был свой, крошечный, странный смысл. Банный день подходил к концу. А впереди был день суда — визит короля. И все, от вымытой мелюзги до молчаливых принцесс, чувствовали это в каждой косточке своих чистых, ещё влажных тел. После ванны все дрожали. Не столько от холода — в купальнях и коридорах было тепло, — сколько от нервной встряски, непривычной процедуры и общего состояния предельной уязвимости. Мокрая шерсть лежала тяжелыми, неудобными сосульками, непривычные запахи мыла и трав кружили голову. Их, чистых и растерянных, словно стаю новорожденных щенков, отвели обратно в их общую комнату, где в камине уже ярко пылали заранее заготовленные дрова. Они стихийно сбились в кучу перед огнем, инстинктивно ища тепла и близости. Мартик и Уолору забились в самый центр, поджав под себя всё ещё мокрые лапки. Леонелла прижалась к боку Тига, чья густая, медленно сохнущая шкура источала мощное, животное тепло. Яра, с перевязанным плечом, сидела чуть поодаль, но её хвост почти касался хвоста Лео. Вейшенг, завернутый в самое большое полотенце, как в тогу, осторожно вытянул больную ногу к огню, а Като, Чу, Сира и шакалята устроились полукругом, всё ещё немного настороженные, но уже не готовые к немедленному бегству. Джонни Кейдж, выполнив свою миссию, удалился, оставив после себя корзину с чем-то похожим на сушки. Китана и Ли Мей тоже ушли, их долг был исполнен. Осталась только Милина. Она не села к камину. Она стояла у двери, опершись о косяк, закутавшись в простой темный халат, и смотрела на эту картину: на стаю вымытых, дрожащих существ, чья жизнь так чудовищно переплелась с её собственной. Тихий треск поленьев и шипение испаряющейся влаги с шерсти были единственными звуками. Никто не говорил. Усталость, стресс и странное облегчение после мытья создавали молчаливую, почти медитативную атмосферу. Первым нарушил тишину Мартик, чихнув от остаточного запаха «бальзама для шёрстки». — Теперь я пахну, как та комната, где сушатся травы у лекаря, — пробормотал он, отряхивая уши. — А я — как тот кусок мыла, что был у Леди Китаны, — вздохнул Чит. — Цветочками. Ужас. Меня в саванне не поймут. — Зато тебя теперь видно в темноте за три мили, — хрипло пошутил Вейшенг, поправляя полотенце. — Идеальная мишень. Лео фыркнул, но в его фырканье слышалась тень былой, легкой насмешки. Он поглядел на свои лапы, вычищенные до розоватой кожи под подушечками. — Зато когти… будто новые. Он ловил взгляд Яры, искал в её глазах отклик, признак, что хоть что-то осталось прежним. Она медленно встретила его взгляд и очень чуть заметно кивнула, будто говоря: «Я здесь. Я ещё здесь». Като, сидевший рядом с Сарой, тихо спросил: — И зачем это всё было? Чтобы мы меньше пугали этого короля, который едет? — Возможно, — отозвался Тиг, его низкий, спокойный голос был как басовый фон для треска огня. — Или чтобы мы сами себя меньше пугали. Чистота… она иногда смывает не только грязь. Но и следы. На время. Сира, львичка, внимательно посмотрела на Милину в дверном проёме. — А тебе тоже было неприятно? Нас мыть? Все взгляды, нерезкие, неагрессивные, обратились к Милине. Она замерла, словно зверёк, попавший в свет фонаря. — Было… странно, — тихо призналась она. — Я не знала, как. Боялась сделать больно. — Не сделала, — просто сказала Леонелла, уткнувшись мордой в бок Тига. Этот простой детский ответ, казалось, что-то сдвинул в напряжённом воздухе комнаты. Милина сделала шаг вперёд, потом ещё один. Она не села в круг, но придвинула небольшой деревянный табурет и села на него, всё ещё на расстоянии, но уже внутри общего пространства, очерченного светом и теплом камина. Они сидели так долго, пока мокрая шерсть не стала просто влажной, а влажная — тёплой и пушистой. Дрожь постепенно утихла, сменившись приятной, тяжелой расслабленностью. Глаза начали слипаться. Уолору уже тихо посапывал, уткнувшись в живот Мартику. Даже Като перестал ёрзать и сидел, уставившись на огонь, в глазах которого отражались не искры пламени, а какие-то его собственные, далёкие и мрачные мысли. Это был миг затишья. Хрупкий, неестественный, вымытый мылом и высиженный у огня. Завтра их ждал лев-король, ярость, обвинения и, возможно, кровь. Но сегодня, вот в эту самую минуту, они были просто кучкой уставших, чистых животных, греющихся у огня после тяжёлого и очень странного дня. И в этой простоте было что-то невероятно ценное. Последний глубокий вдох перед прыжком в пропасть. Милина сидела на табурете, смотрела на огонь и на этих зверей, и впервые за долгое время головная боль отступила полностью. Её сменила другая боль — тоска по чему-то простому и невозвратному. Но и благодарность за этот тихий, тёплый, общий вечер.