Звери на смертельном Турнире 2 (Перезапуск)

Ночь, 3:12. Глубокая, мёртвая тишина, нарушаемая лишь равномерным дыханием спящих и редким потрескиванием догорающих углей в камине. После дневных потрясений сон был тяжёлым, но бегством. Дверь в их общую спальню открылась без стука. В проёме, очерченная слабым светом факелов из коридора, стояла Синдел. На ней не было парадных одежд, лишь тёмный халат. Её лицо в полутьме казалось вырезанным из бледного мрамора. — Просыпайтесь, — её голос, тихий, но чёткий, прорезал сонную мглу. — Для вас подарок. Она не вошла, а отступила в сторону, пропуская в комнату того, кто стоял за ней. Сначала в слабый свет вошла нога. Здоровая, покрытая короткой золотистой шерстью. Потом вторая. И вот он весь оказался в полосе света у двери. Рэй. Он выглядел… целым. Совершенно здоровым. Ни шрамов, ни следов ужасных ран. Его грива, чуть короче, чем помнилось, аккуратно обрамляла морду. Глаза, большие и ясные, смотрели на спящих с тихим, почти застенчивым ожиданием. Он дышал. Грудь поднималась и опускалась ровно. Он был живой. Сон как рукой сняло. Первым проснулся Тиг, его звериные инстинкты взревели тревогой при виде невозможного. Он поднялся, не сводя с Рэя глаз. Лео сел на постели, моргая, не веря зрению. Мартик и Уолору притихли, зарывшись в подушки. Яра замерла, её взгляд стал острым, аналитическим, сканируя каждую деталь. Вейшенг приподнялся на локте, его ум уже лихорадочно искал подвох. Като, спавший ворочаясь, что-то прошептал во сне. И тогда Рэй, словно наконец найдя точку опоры в этом море изумлённых и испуганных взглядов, пошевелился. Он не стал подходить к Лео, не бросился к Яре. Он устремился к своему другу из прошлой, простой жизни. Он побежал. Лёгкой, грациозной походкой, которой научился здесь, в неволе. Он упал на колени у грубой лежанки Като и обнял его. — Като, — выдохнул он, и голос его был таким же, и тембр, и всё, кроме одной странной, чуть механической чистоты. — Като, это я. Като, разбуженный прикосновением и шепотом, открыл глаза. Он увидел перед собой лицо, которое оплакивал. Услышал голос, который слышал только в кошмарах. Его мозг на секунду отказался понимать. Потом в его глазах вспыхнула такая буря эмоций — немое отрицание, дикий, ослепляющий восторг, снова страх — что они стали просто двумя золотыми дисками. — Р… Рэй? — прошептал он, голос сорвался. Он поднял дрожащую лапу, коснулся щеки друга. Шерсть была тёплой, живой. — Ты… как? Это сон? — Нет, — просто сказал Рэй и прижался лбом к его лбу. — Больше нет. И тут комната взорвалась движением. Лео спрыгнул с кровати, но не решаясь подойти ближе. Чут и Сира, разбуженные шумом, вскрикнули. Спайк и Мелкий встали в защитную стойку, чуя неладное. В воздухе висело не радостное ликование, а оглушительное, леденящее недоумение. Это было чудо. Но в этом чуде, принесённом в дар холодной ночью Синдел, стоявшей молча в дверях и наблюдавшей за реакцией, как за экспериментом, было что-то ужасно не так. Он был слишком целым. Слишком… правильным. Как будто кто-то стёр все плохие воспоминания, все шрамы, и оставил только оболочку. Оболочку, которая обнимала Като и улыбалась ему той самой улыбкой. Но глаза… глаза Рэя, когда он на секунду оторвался от друга и посмотрел на остальных, были ясными. Слишком ясными. Без той глубокой, затаённой боли, которая жила в них с того дня в саванне. Он был возвращён. Но вопрос — какой ценой и что именно вернулось — висел в воздухе комнаты, тяжелее любого ночного кошмара. А Синдел смотрела на свою «работу» и на реакцию своих подопечных, и в уголке её рта дрогнула тень чего-то, что можно было принять за удовлетворение. Подарок был вручён. Теперь предстояло распаковать его и узнать, что же лежит внутри красивой, живой упаковки. Синдел, всё ещё стоявшая в дверях, наконец нарушила тишину, нарушенную только прерывистым дыханием Като и настороженным молчанием остальных. Её голос звучал отстранённо, как лектор, представляющий новую модель оружия. — Его возвращение — не единственный подарок, — произнесла она, и её пальцы вынесли вперёд знакомый предмет. Часы Гераса. Но они изменились. Корпус был не бронзовым, а тёмным, почти чёрным, с тонкими серебристыми прожилками, пульсирующими мягким светом изнутри. Циферблат теперь показывал не только время, но и сложные, незнакомые символы. — Часы были… усовершенствованы. Силами, которые теперь заинтересованы в его благополучии. Она протянула часы Рэю. Тот, не отпуская Като, осторожно взял их. Прибор будто ожил в его лапе, свет стал ровнее, теплее. — Теперь они могут не только отмотать время назад один раз, — продолжила Синдел. — Их лимит увеличен. Ты можешь возвращаться в прошлое на срок от одной секунды… до одного полного дня. И делать это неоднократно. Батарея, если можно так выразиться, перезаряжается со временем. Это делает тебя не просто живым, Рэй. Это делает тебя уникальным активом. Ты можешь исправлять ошибки. Предотвращать несчастья. Тестировать исходы событий. В пределах суток… ты почти неуязвим. Она позволила этим словам повиснуть в воздухе. Дар был грандиозен. И чудовищен. Это была не просто жизнь. Это была жизнь с правом на бесконечные дубли, на отмену любого промаха в течение дня. Это была сила божественного уровня, вручённая подростку-львёнку, чья психика уже была сломана. Лео почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он видел, как Вейшенг сжал челюсти, мгновенно оценивая все ужасные возможности и последствия такой силы. Яра смотрела на Рэя с новым ужасом: что будет с его и без того травмированной душой, если он начнёт зацикливаться на травмирующих моментах, переживая их снова и снова, пытаясь найти идеальный исход? Рэй же смотрел на часы. В его гладах отражались мерцающие символы. Он повернул голову к Синдел. — Почему? — спросил он просто. Его голос был ровным, без дрожи. — Потому что ты теперь под моей защитой, — ответила Синдел. — И мои активы должны быть максимально эффективны и… живучи. Это инструмент для твоего выживания. И для выполнения будущих задач. Используй его с умом. Она ещё раз окинула взглядом комнату, встретившись с ледяным взором Тига и полным недоверия взглядом Вейшенга. — Теперь отдыхайте. Вам всем предстоит привыкнуть к новой реальности. — И с этими словами она развернулась и вышла, оставив дверь открытой, как будто говоря, что они больше не пленники, но и не свободны. Они были подопытными в её новом, самом амбициозном эксперименте. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была густой, как смола. Рэй сидел на полу, обняв Като одной лапой, а другой сжимая часы, которые тихо тикали, отсчитывая теперь не просто время, а бесчисленные возможности его переписать. Он был живым подарком. И ходячей бомбой с таймером, который только он сам мог запустить и перезапустить. Снова и снова. До скончания века, или пока его рассудок не рассыплется в прах. И уже на пороге, обернувшись, Синдел бросила последнюю фразу, на этот раз адресованную конкретно Вейшенгу. Её взгляд скользнул по его загипсованной ноге. — Завтра лекарь снимет тебе гипс. Костяная ткань сращена… ускоренными методами. Ты снова сможешь ходить. Бегать, я думаю, придётся учиться заново, но это вопрос времени и тренировок. Она сказала это сухим, деловым тоном, как констатацию факта, но в подтексте висело невысказанное: «Ты мне нужен на ногах. Ты нужен эффективным. Как и он». Её «подарки» не были актами милосердия. Это были инвестиции. Восстановленный стратег. Воскрешённый солдат с контролем над временем. Она собирала свою команду, свою личную силу из самых неожиданных, сломанных и усиленных элементов. Вейшенг не ответил. Он лишь кивнул, сжав губы. Его острый ум уже проделывал чёрную работу: Ускоренные методы. Значит, магия или алхимия. Значит, может быть побочный эффект. Значит, я теперь ещё и её творение, как и он. Как и, возможно, все мы после сегодняшнего дня. Синдел исчезла в коридоре. Дверь осталась открытой, впуская холодный ночной воздух и чувство неотвратимых перемен. Рэй всё ещё сидел на полу, обняв Като, который теперь смотрел не на друга, а на часы в его лапе, с зарождающимся ужасом, медленно пробивающимся сквозь радость. Лео подошёл ближе, но не касаясь, изучая Рэя, как неизвестный вид зверя. — Рэй? — осторожно позвал Лео. — Ты… ты всё помнишь? Рэй медленно поднял на него глаза. В них была ясность. Слишком большая ясность. — Помню, — сказал он тихо. — Всё. Каждую секунду. Даже… даже те, что, наверное, лучше бы забыть. Он замолчал, и его пальцы непроизвольно сжали корпус часов. Циферблат на мгновение вспыхнул ярче. Комната не ликовала. Она замерла в состоянии шока, перед лицом двух невероятных, страшных чудес: воскрешения и силы, граничащей с кошмаром. И где-то в глубине замка, Синдел, наверное, уже строила планы, как использовать свои новые, самые ценные активы. Ночь была ещё молода, но для них всех уже наступил новый, пугающий день. День, в котором можно было отмотать ошибку. Но нельзя было отмотать чувство, что они стали пешками в игре, ставки в которой были выше небес, а правила писал тот, кто раздавал «подарки». Утро было холодным и ясным, солнце лишь начинало растапливать иней на камнях внутреннего двора замка. Фонтан в центре плескался ледяной водой — декоративный, неуместный в этой суровой крепости, но ставший невольным островком какого-то подобия мира. Като и Рэй сидели на краю фонтана, плечом к плечу. Между ними лежала пропасть из пережитого ужаса, смерти и невозможного возвращения, но физически они были так близко, как в детстве в саванне. Като весь день, с момента пробуждения, будто пытался прикосновениями, взглядами убедиться, что друг реальный. Но теперь на его морде была не радость, а мучительная, сосредоточенная решимость. — Рэй, — начал он, глядя не на него, а на воду. — Пока тебя не было… я думал. Много думал. Рэй повернул к нему голову, его уши настороженно подрагивали. В его гладах всё ещё была эта странная, чистая ясность, но теперь в них появилась тень недоумения. — Я всегда… ты для меня всегда был больше, чем просто друг, — слова давались Като с трудом, он путался, его хвост нервно хлестал по камню. — Ещё в саванне. Когда все играли, а ты уходил смотреть на закат… я хотел быть с тобой. Не как друг друга. А… иначе. Я испытывал к тебе симпатию. Сильную. Такую… что от мысли, что тебя нет, хотелось выть и рвать когтями всё вокруг. Это… это называется любовь, да? Рэй замер. Его глаза, такие ясные секунду назад, вдруг стали пустыми, словно в них на миг вернулся ужас не из памяти, а из самого существа. Его механически ровное дыхание сперлось. — Като… — имя прозвучало как предостережение, как слабая попытка остановить лавину. Но Като уже не мог остановиться. Он обернулся, его глаза, полные страха, надежды и детской, неистовой искренности, впились в Рэя. — Я люблю тебя! — выпалил он, и голос его сорвался на визгливый шёпот. И прежде чем Рэй смог что-то сказать, осмыслить, отшатнуться — Като резко, неловко, со всей силой своего страха и желания, наклонился и поцеловал его в губы. Это был жёсткий, неумелый, детский поцелуй. Больше столкновение, чем ласка. Шерсть потерлась о шерсть, зубы стукнулись. Рэй отпрянул так резко, что чуть не свалился в фонтан. Он отскочил, подняв лапу к губам, глаза его были круглыми от чистого, животного офигевания. В них смешалось столько всего: шок, растерянность, какая-то глубинная, запредельная паника, не имеющая отношения к этому конкретному моменту, а уходящая корнями в старые, тёмные травмы. Он смотрел на Като не как на друга, признавшегося в любви, а как на внезапную, необъяснимую угрозу. Като, видя эту реакцию, мгновенно сник. Его решимость сменилась леденящим ужасом от содеянного. Он понял, что совершил непоправимое. Он не просто признался. Он нарушил границу, о которой даже не подозревал, что она может быть такой хрупкой и страшной. — Я… я прости… я не… — начал он лепетать, отползая назад, его уши прижались к голове. Но Рэй уже не слушал. Он встал, его тело дрожало мелкой, частой дрожью. Он посмотрел на Като последний раз — взглядом, полным непрожитой боли и какого-то нового, холодного отчуждения — и, развернувшись, почти побежал прочь, спотыкаясь, оставляя у фонтана одного Като с разбитым сердцем и ледяным осознанием, что только что потерял друга во второй раз. И на этот раз по своей собственной, глупой, детской вине. А где-то в складках его одежды, часы, подаренные Синдел, тихо тикали, намекая на бесконечные возможности всё исправить. Но исправить ли это можно было? Или некоторые раны, нанесённые из лучших побуждений, были beyond даже власти времени? Рэй ворвался в общую комнату, не обращая внимания на остальных. Он прошёл прямо к своему старому, нетронутому уголку, повалился на подстилку, зарылся мордой в подушку — и у него вырвался тихий, сдавленный звук, который быстро перешёл в настоящие, глухие рыдания. Это были не слёзы от боли или страха смерти — это были слёзы полной потери ориентации, нарушения самого фундаментального, что у него оставалось после всего. Друг. А теперь этот друг… Он не слышал, как дверь тихо приоткрылась. Не видел, как в комнату вошла Ли Мей. Она шла бесшумно, её шаги не нарушали тяжёлой атмосферы горя. Она остановилась рядом, скрестив руки, и смотрела на трясущиеся плечи львёнка несколько долгих секунд. — Твои всхлипы слышны аж в караульном помещении, — произнесла она наконец, её голос был ровным, без обычной резкости. — Что на этот раз? Призраки прошлого настигли или настоящее оказалось хуже? Рэй вздрогнул, но не поднял головы. Его голос, глухой и мокрый от слёз, прозвучал в подушку: — Като… Он… Он сказал, что любит меня. И поцеловал. В комнате наступила тишина. Потом раздался короткий, сухой, почти неузнаваемый звук. Ли Мей рассмеялась. Не злорадный смех, а скорее удивлённый, полный какого-то грубого понимания. — И из-за этого вся трагедия? — она покачала головой, присев на корточки рядом с ним, но не касаясь. — Львёнок, ты смерть пережил, насилие, рождение чудовища, а тут какой-то щенок признался в симпатии — и весь мир рухнул? Нашёл проблему. Рэй резко поднял голову. Его морда была мокрой, глаза красными, но в них горела искренняя, детская убеждённость в своей правоте. — Это неправильно! Мы же… мы оба мальчики! И мы дети! Это… это не так работает! Ли Мей посмотрела на него своим пронзительным, ничего не пропускающим взглядом. Потом вздохнула, и в этом вздохе вдруг прозвучала неожиданная, глубокая усталость. — Рэй, — сказала она тихо, но очень чётко. — В мире, где боги бьются насмерть на аренах, где мёртвые воскресают по прихоти императриц, где болезнь превращает принцесс в плотоядных тварей… ты пытаешься искать правила в том, кого можно любить? — Она помолчала, давая словам проникнуть вглубь. — Любая любовь, которая не калечит и не принуждает — правильная. Детская ли, взрослая ли. К мальчику, к девочке, к луне или к своему отражению в воде. Это редкая вещь в этой вселенной. Неправильно — это то, что сделал с тобой Шан Цунг. Неправильно — это то, что сделал Кано. А чувства твоего друга… они просто есть. Глупые, неловкие, несвоевременные — да. Но не неправильные. Рэй уставился на неё, его рыдания стихли, сменившись изумлением. Он никогда не слышал, чтобы Ли Мей говорила так много. И уж точно не о таких вещах. — Но я… я не чувствую того же, — прошептал он. — И это твоё право, — кивнула Ли Мей, поднимаясь. — Сказать «нет» — тоже правильно. Но плакать из-за того, что кто-то посмел тебя полюбить? Это роскошь, которую ты пока не можешь себе позволить. У тебя есть часы, способные отматывать время. Но некоторые вещи — как честные чувства, даже нелепые, — не нужно отматывать. Их нужно принять как факт. И идти дальше. Разберись с собой. Потом поговори с ним. Как с другом, который ошибся, но не совершил преступления. Она повернулась, чтобы уйти, но на пороге обернулась. — И вытри морду. Сопливое зрелище. Если хочешь плакать — плачь о том, что действительно этого стоит. А детская влюблённость щенка… это не трагедия. Это просто жизнь. Жестокая, странная, но — жизнь. И она вышла, оставив Рэя одного с её словами, которые висели в воздухе, тяжёлые и неоспоримые, как её меч. Он сидел, вытирая лапой слёзы, глядя в пространство. Мир снова перевернулся. Но на этот раз не из-за насилия или магии, а из-за нескольких простых, грубых слов начальницы стражи, которая, казалось, знала о жизни что-то такое, до чего ему самому ещё предстояло дорасти. И впервые его пальцы, лежавшие на часах, не потянулись к механизму перемотки. Потому что некоторые моменты, какими бы болезненными они ни были, не требовали исправления. Они требовали понимания. Рэй поднялся с подстилки. Его лапы всё ещё дрожали, но уже не от рыданий, а от нервного напряжения. Он вытер остатки слёз о плечо, глубоко вдохнул и вышел из комнаты. Он нашёл Като там же, у фонтана. Тот сидел, сгорбившись, втянув голову в плечи, и выглядел таким маленьким и потерянным, что у Рэя снова сжалось сердце, но уже по-другому — не от страха, а от жалости и ответственности. Като услышал шаги и вздрогнул, но не обернулся. Он боялся увидеть в глазах друга отвращение. Рэй остановился в шаге от него. Солнце уже пригревало, но между ними всё ещё висел утренний холод. — Като, — тихо позвал Рэй. Тот медленно, будто скрипя всем существом, повернул голову. Его глаза были красными и опухшими. — Я… я больше так не буду, — сразу начал лепетать Като. — Забудь, пожалуйста, просто забудь, это была глупость… — Стой, — Рэй поднял лапу, жестом прося остановиться. Он сел рядом, но не близко, оставляя дистанцию. — Я пришёл не за этим. Я пришёл сказать… что это не взаимно. Слова дались ему тяжело, но они прозвучали чётко, без злости или брезгливости. Просто как констатация факта. Като сжался ещё сильнее, словно от удара. — Я знал, — прошептал он. — Я просто… надеялся. — Но, — продолжил Рэй, заставляя себя смотреть другу в глаза, — это не делает тебя плохим. Или неправильным. Ли Мей… она сказала, что любая любовь — правильная. Если она настоящая. Просто моя… моя любовь к тебе — другая. Как к брату. К лучшему другу. Это тоже любовь. Просто не такая, какую ты хочешь. Он говорил неуверенно, подбирая слова, которые ему самому едва были понятны. Но он старался. Впервые после возвращения он старался не убежать от сложного чувства, а разобраться в нём. Като слушал, не поднимая глаз. — Ты меня теперь ненавидишь? — спросил он чуть слышно. — Нет! — Рэй ответил слишком быстро и горячо, затем вздохнул. — Нет, Като. Я испугался. Мне было… странно. Мне до сих пор странно. Но я не ненавижу тебя. Ты мой друг. И я не хочу это терять. Я уже потерял тебя однажды, когда… когда умер. Не хочу снова. Это признание, наконец, заставило Като поднять взгляд. В его глазах стояли слёзы, но уже не от отчаяния. — И мы… можем остаться друзьями? Как раньше? — Я не знаю, как «как раньше», — честно сказал Рэй. — Потому что «раньше» уже не вернуть. Ни для меня, ни для тебя. Но мы можем попробовать быть друзьями… сейчас. Просто нужно время. И… и, может быть, не целоваться, — он добавил с неуверенной, слабой попыткой улыбнуться. Като фыркнул, смахивая лапой предательскую слезу, и этот фырк звучал почти как начало смеха. — Договорились. Никаких поцелуев. — Он помолчал. — Спасибо, что пришёл. И что… не убежал насовсем. — Я пытался, — признался Рэй. — Но часы… я не стал их использовать. Потому что некоторые вещи, даже плохие, не стоит стирать. Они сидели молча ещё несколько минут, слушая плеск воды. Между ними оставалась трещина, болезненная и неудобная. Но это была трещина, а не пропасть. И солнце, падавшее на них, было уже по-настоящему тёплым. Они не вернулись в прошлое. Они сделали первый шаг в какое-то новое, хрупкое будущее. Где друг мог любить сильнее, чем нужно, а другой — учиться принимать эту любовь, не отвечая взаимностью, но и не отвергая самого человека. Это был сложный урок. Но, возможно, самый человечный из всех, что им предстояло в этом мире богов и монстров. Рэй вернулся в замок, его шаги теперь были увереннее, но в груди всё ещё клубился остаточный мандраж от тяжелого разговора. Он не пошёл к остальным, а свернул в сторону караульного помещения, где, как он знал, в этот час обычно находилась Ли Мей, составляя отчёты или проверяя дозоры. Он постучал в приоткрытую дверь. Голос из-за неё буркнул: «Входи». Ли Мей сидела за грубым деревянным столом, уставленным свитками и картами. Она даже не подняла головы, продолжая что-то помечать пером. — Я… я поговорил с ним, — тихо сказал Рэй, останавливаясь на пороге. Только тогда Ли Мей оторвалась от работы. Она откинулась на спинку стула, скрестила руки и уставилась на него своим пронзительным, оценивающим взглядом. — И? — И сказал, что это не взаимно. Но что мы остаёмся друзьями. Ли Мей секунду смотрела на него, а потом её губы дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем одобрительную усмешку. Она резко кивнула. — Всё! Проблема решена. Я же говорила. Это несложно же. Её тон был настолько безапелляционным и простым, будто они обсуждали не болезненное признание и восстановление дружбы, а починку сломанного замка или смену караула. Рэй замялся, ожидая чего-то большего — совета, предостережения, хоть какого-то намёка на то, что ситуация была всё же сложной. — Просто… вот так? — не удержался он. — А как иначе? — Ли Мей подняла бровь. — Чувства есть — факт. Взаимности нет — факт. Оба факта озвучены. Обиды нет, драки нет, истерики… — она кивнула в его сторону, — вроде прекратились. Цель достигнута. Что сложного? Эмоции — они как раны. Понял, что болит, обработал, перевязал — иди дальше. Не получается идти — позови, костыль дам или по голове тресну, чтобы с дуру не грустил. Всё. Она снова взяла перо, явно считая разговор исчерпанным. — Теперь иди. Дела есть. И следи за тем щенком, если что — он теперь твоя ответственность. Друзьями быть — это не только играть вместе. Это и друг за друга отвечать. Осознал? Отлично. Свободен. Рэй постоял ещё мгновение, ошеломлённый этой военной, безэмоциональной простотой, с которой Ли Мей разделалась с его душевной бурей. И, странное дело, в её словах была своя, грубая правда. Проблема была решена. Не идеально, не волшебно, но решена. И теперь нужно было идти дальше. Не оглядываясь на слёзы у фонтана. Он кивнул, больше самому себе, чем ей, и вышел, оставляя Ли Мей погружённой в её карты и отчёты о гораздо более серьёзных угрозах, чем неразделённая детская любовь. В её мире это действительно было «несложно же». И, возможно, в этом был свой, суровый урок о том, на что стоит тратить душевные силы, а что можно просто признать, принять и перешагнуть, чтобы выжить в мире, где настоящие трагедии случались каждый день. Спустя час дверь в их комнату снова скрипнула. На пороге стоял Като. Он не смотрел в пол. Его уши были настороженно подняты, хвост нервно подрагивал, но в гладах, хоть и красных от недавних слёз, горела решимость и капелька прежней, дерзкой надежды. Он нашёл Рэя, сидевшего в углу и бесцельно перебирающего в лапах усовершенствованные часы. Львёнок поднял на него взгляд — настороженный, но без паники. Като сделал шаг вперёс, вдохнул полной грудью и выпалил: — Рэй! Пошли поиграем? Предложение повисло в воздухе, простое и невероятное. «Поиграем». Как будто ничего не произошло. Как будто между ними не пролегала пропасть из признания, отказа и неловкости. Как будто они снова были теми детёнышами в саванне, для которых самым сложным выбором была игра в догонялки или в прятки. Рэй замер. Его пальцы перестали теребить часы. Он смотрел на Като, и в его слишком ясных гладах что-то дрогнуло. Прошло сквозь них — воспоминание не о боли, а о чём-то лёгком, давно забытом. О смехе, беге, пыльных лапах и полном отсутствии каких бы то ни было сложных чувств, кроме радости от присутствия друга. Это был не шаг назад. Это был прыжок через пропасть. Грубый, детский, наивный. Но именно такой, какой мог сделать только Като. И медленно, очень медленно, на морде Рэя появилось что-то вроде улыбки. Не той широкой, беззаботной, что была раньше. А маленькой, осторожной, испытывающей. Но это была улыбка. — Во что? — тихо спросил он. — В догонялки! В коридорах! — немедленно оживился Като, его хвост задвигался быстрее. — Только… только без часов, ладно? Честно. Рэй посмотрел на устройство в своей лапе, потом отложил его в сторону. Намеренно. Осознанно. — Ладно, — согласился он. — Без часов. Честно. Он поднялся. И они выбежали из комнаты — не как до и после, а просто как два львёнка, у которых был тяжелый разговор, но которые решили, что игра — это всё ещё возможно. Их смех, когда они помчались по холодным каменным коридорам, пытаясь догнать друг друга, был немного нервным, немного вымученным. Но это был смех. Первый с момента возвращения Рэя. И в этом звуке, таком хрупком и неестественном в стенах мрачного замка, было что-то бесконечно важное. Они не вернулись в прошлое. Они строили что-то новое. На обломках старой дружбы, поверх трещин и неловкости, они клали первый, шаткий кирпичик: простое, глупое, детское «поиграем». И пока они носились по коридорам, пугая служанок и вызывая недоумённые взгляды гвардейцев, в мире на один маленький островок нормальности стало больше. Нормальности, которой они сами себе добились. Пусть и ценой слёз, боли и неловкого разговора у фонтана. Вечер, 8 часов. После дня, полного эмоциональных встрясок и нелепых приключений на льду, в комнате зверей воцарилась усталая, но мирная атмосфера. Они сидели кучками, кто-то тихо перебирал игрушки, подаренные Джонни, кто-то просто дремал, прижавшись к тёплой шерсти соседа. Даже Като и Рэй сидели недалеко друг от друга, в хрупком, но соблюдаемом перемирии. И тут свет погас. Полная, беспросветная тьма накрыла комнату, как чёрное одеяло. Раздались испуганные вскрики, шорохи тел, резко вскочивших с мест. Кто-то ударился о мебель. — Что происходит?! — Это они! Это снова они! — Мама! Паника, ещё не успевшая рассеяться после всех ужасов, мгновенно вскипела с новой силой. В темноте зашуршали когти, послышалось учащённое дыхание. И тут дверь распахнулась, очертив в проёме силуэт с холодным, синеватым свечением энергетического бластера на перезарядке. Вошла Таня. — Всем тихо! — её командирский голос прорезал темноту и хаос. — Никакой паники! Пробки выбило. Обычная неполадка в старой электросети. Сейчас починят. Её слова немного успокоили самых разумных, но для многих «пробки» и «электросеть» были пустым звуком. Мила, ласка, съёжившаяся в углу, пискнула: — А… а что это значит? — Значит, темно, потому что сломалось, — максимально упрощённо, но без раздражения ответила Таня. Она сделала шаг внутрь, и её глаза, привыкшие к темноте, легко выхватывали испуганные силуэты. — Не бойтесь, это ненадолго. Сидите на местах, не толпитесь. И тут раздался голос Яры, спокойный и слегка удивлённый: — Мы… не очень-то и боимся темноты. Мы её видим. — Да, — поддержал Лео, его зрачки в темноте расширились, превратив глаза в два зелёных, светящихся диска. — Видим хорошо. Почти как днём, только… в других красках. Таня замерла, впервые за долгое время явно озадаченная. Она посмотрела вокруг. И правда — для неё комната была погружена в глубокий полумрак, где видны лишь смутные очертания. Но для многих зверей это была не проблема. Глаза Тига светились жёлтым, у рыси — изумрудным, у мелких хищников — яркими точками. Даже Като и Рэй смотрели на неё, и их львиные глаза отсвечивали мягким золотом, прекрасно различая её фигуру и выражение лица. Она забыла. Забыла, что имеет дело не с людьми. Что ночное зрение для многих из них — такая же естественная часть жизни, как для неё — прицел на бластере. — А… — Таня сбилась, что для неё было редкостью. — Ну. Тогда… тогда всё в порядке. Сидите спокойно. Свет скоро включат. Она неловко покосилась на их светящиеся в темноте глаза, которые сейчас смотрели на неё с любопытством, а не со страхом. Это был маленький, но яркий момент, когда их «дикость», их звериная природа, оказалась не слабостью, а преимуществом. Они были дома в темноте, которая пугала цивилизованных людей. Таня, немного смущённая, вышла, оставив дверь приоткрытой. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь уже не паническая, а почти уютная. Они сидели в своей естественной стихии — в полумраке, где могли видеть друг друга, где тени были не врагами, а просто частью пейзажа. — Интересно, — прошептал Вейшенг, чьё зрение было не таким острым, как у истинных ночных хищников, но всё же лучше человеческого, — а они всегда так? В полной темноте, как слепые котята? — Похоже на то, — фыркнул Спайк из своего угла. — Бедные людишки. И в этот момент, среди страхов и травм, среди сложных отношений и груза воскрешения, у них появилось крошечное, почти шутливое чувство превосходства. Они были зверями. И в этой внезапной темноте они чувствовали себя как дома. А люди… люди боялись. И это знание было тёплым и немного горьким одновременно. Свет скоро вернётся, но этот момент тёмного, тихого понимания своей природы останется с ними. Свет вернулся через двадцать минут, вспыхнув резко и ослепительно. Большинство зверей зажмурились, ворча — их глаза, настроенные на полумрак, теперь болели от яркого вторжения. Но за эти двадцать минут в темноте произошло кое-что ещё. Во-первых, тишина перестала быть просто отсутствием звука. Она наполнилась привычными для них шорохами: дыханием соседа, скрежетом когтя по полу, тихим урчанием животов. В полной темноте, лишённой визуальных отвлекающих факторов, их слух и обоняние обострились до пределов. Они слышали, как бьётся сердце Мартика от испуга, как скрипит зубом Вейшенг, обдумывая ситуацию, как пахнет мокрая шерсть Рэя после льда и страх Като, витающий в воздухе сладковатым, кислым шлейфом. Во-вторых, иерархия изменилась. В темноте главными стали не Лео или Тиг, чья сила была визуальной, а Яра и Спайк с Мелким. Их глаза, приспособленные для ночной охоты, видели лучше всех. Именно Яра, не повышая голоса, шикнула на зашевелившегося в панике Уолору: «Сиди. Никто не тронет». Именно Спайк заметил, как один из шакалят пополз к двери, и тихим рыком вернул его на место. В темноте их природные, а не благоприобретённые навыки оказались ценнее любой храбрости. В-третьих, возник невольный физический контакт. Не видя границ, звери инстинктивно прижимались друг к другу, ища тепла и уверенности. Леонелла оказалась прижатой к боку Тига. Сира и Чут сбились в кучку с Като, а тот, в свою очередь, в темноте бессознательно придвинулся ближе к Рэю, пока их плечи почти не соприкоснулись. Рэй не отодвинулся. В общей, невидимой угрозе, мелкие личные тревоги отступили. Когда Таня ушла, оставив их в «их стихии», напряжение спало ещё больше. Мила, чьё зрение было не ахти, но слух — превосходным, вдруг сказала: — А у Тани… сердце бьётся очень быстро. И пахнет она… металлом и потом. Она испугалась. Темноты. — Не темноты, — поправил Вейшенг из своего угла, где он сидел, прислушиваясь. — Беспомощности. Она солдат. Её инструменты — свет, прицелы, коммуникаторы. Когда этого нет, она как мы на том льду. Не на своей территории. Эта мысль — что грозная, неуязвимая Таня может быть так же беспомощна и напугана в определенных условиях, как они — стала для них откровением. Это уравнивало. Стирало грань между могущественными покровителями и жалкими питомцами. Потом Мартик, уже успокоившись, спросил у Яры, которую видел как зелёные, спокойные огоньки в темноте: — А что ты видишь? Всё в… в зелёном? — Не совсем, — задумчиво ответила Яра. — Тени другие. Теплые вещи… светятся. Вы все — как призрачные фигуры из тепла. А камень — холодный, чёрный. Они стали тихо обсуждать, кто что видит и слышит. Это превратилось в странную, тихую игру, отвлекающую от страха. Они делились своим восприятием мира, и этот мир в темноте оказывался богаче, сложнее и… безопаснее для них, чем для людей. Когда свет ударил по глазам, они заворчали, но уже не от страха. Они были немного другими. Они провели эти двадцать минут не как жертвы в ловушке, а как хозяева положения в своей естественной среде. Они узнали друг друга и себя заново через призму ночи. Таня, вернувшаяся проверить их, застала уже не кучку перепуганных детёнышей, а группу существ, которые сидели, щурясь на свет, но с каким-то новым, тихим пониманием в глазах. Они пережили отключение электричества не как катастрофу, а как приключение. И, возможно, впервые почувствовали, что в этом безумном мире людей, магии и турниров, у них есть своё, уникальное, звериное преимущество. И это знание было тёплым и тихим, как сама темнота, что только что их объединила. Свет только-только стабилизировался, вытесняя остатки интимной, звериной темноты, когда дверь снова открылась. На этот раз вошла Синдел. Она не выглядела обеспокоенной пробками или темнотой. Её появление было таким же бесшумным и властным, как всегда. Она окинула взглядом комнату, где звери уже отвыкали от своего ночного всеведения и снова становились просто группой детёнышей в слишком большом каменном ящике. — Пора на ужин, — объявила она просто, без предисловий. Её голос нарушил задумчивую тишину, которая повисла после отключения. Но теперь её слова встретили не просто покорное молчание или робкие взгляды. После тех двадцати минут в темноте, после осознания своей «силы» и уязвимости людей, реакция была иной. Лео первым поднял голову. Его глаза, ещё привыкающие к яркому свету, смотрели на Синдел не со страхом, а с новой, осторожной оценкой. — Мы не очень голодны, — сказал он, и в его тоне не было вызова, только констатация. Они действительно были переполнены впечатлениями. — Трапеза обязательна, — возразила Синдел, но её взгляд задержался на Лео чуть дольше, будто отмечая изменение. — Режим питания — часть дисциплины. И сегодня на ужине будет… особое блюдо. Приготовленное из местных трав, способствующих укреплению. Вам всем это необходимо. Вейшенг, уже с завтрашней перспективой снятия гипса, приподнялся: — «Укрепление»? Это что, ещё один… «подарок»? В его голосе звучала не благодарность, а та же холодная аналитика, с которой он оценивал поле боя. Он помнил про «ускоренные методы» лечения. Синдел едва заметно улыбнулась. — Можно и так назвать. Вы — мои гости. И я забочусь о благополучии своих гостей. Особенно тех, чья ценность… возросла. — Её взгляд скользнул по Рэю, который сидел, обхватив колени, и смотрел в пол, потом перешёл на остальных. — Вставайте. Идите умываться. Стол будет подан в малом зале через полчаса. Она развернулась, чтобы уйти, но на пороге обернулась и добавила, уже без улыбки: — И, пожалуйста, приведите себя в порядок. За ужином будут присутствовать и другие. Не только вы. С этим загадочным намёком она исчезла. В комнате снова зашумели, но уже по-другому. — «Другие»? Какие ещё другие? — прошептала Сира, прижимаясь к Чуту. — Может, те самые бойцы? — предположил Като, начиная уже немного нервничать от перспективы ужина с людьми. — Или… новые «подарки»? — мрачно заключил Вейшенг. Они поднялись, нехотя покидая то странное состояние единения, что подарила им тьма. Теперь их ждал светлый, наверняка роскошный зал, еда с двойным дном и общество «других». Их маленькая победа в темноте казалась уже далёкой и незначительной перед лицом нового испытания — ужина под пристальными взглядами тех, кто видел в них то орудия, то игрушки, то «активы». Но они шли. Потому что иного выбора не было. Потому что даже «особое блюдо» могло быть ядом, а могло быть лекарством. И потому что они были уже не той разрозненной, напуганной стаей, что прибыла сюда. Они были группой, прошедшей через ад и узнавшей силу своих когтей — как в буквальном, так и в метафорическом смысле. И ужин с Синдел был просто следующей битвой на этом бесконечном турнире под названием «выживание».