Звери на смертельном Турнире 2 (Перезапуск)

Первый луч солнца, не просто бледный, зимний, а острый, словно отточенный на краю льдины, вонзился прямо в глаза Лео. Он вздрогнул и открыл их, не понимая, что его разбудило. В комнате стоял непривычный, яркий свет. Он привык просыпаться в полумраке каменной крепости. Лео потянулся, суставы затрещали. Он повернул голову к узкому окну, забранному решёткой. За ним небо было не свинцово-серым, а холодного, прозрачно-голубого цвета. И на подоконнике... он пригляделся. На старом, почерневшем камне лежал крошечный, тающий сосулькой алмаз — капля, упавшая за ночь и успевшая схватиться льдом к утру. Кухня, в отличие от остального замка, была полна не просто света, а теплого, живого хаоса. В очаге потрескивали дрова, на столе громоздились глиняные миски, пучки сушёных трав истончали горьковатый, но приятный аромат. И у самой плиты, спиной к двери, стояла Синдел. Это было настолько неожиданно, что Лео на миг замер на пороге. Императрица Внешнего Мира была не в своих мраморных одеждах, а в простом, тёмном, слегка запачканном мукой платье, её обычно безупречно уложенные волосы были собраны в небрежный узел. Она что-то помешивала в большом чугунном котле, и её движения были не церемониальными, а практичными, даже умелыми. Лео, всё ещё под впечатлением от утра и этого бытового чуда, сонно подошёл к столу и упал на грубый деревянный стул. Его хвост, совершенно бессознательно, начал медленно вилять из стороны в сторону, шурша по соломе, разбросанной на полу для тепла. Он смотрел на спину Синдел, на пар, поднимающийся от котла, и почувствовал, как его веки снова отяжелели. Он зевнул — широко, по-звериному, обнажив все острые, но ещё детские клыки, и громко щёлкнув челюстью. Звук, должно быть, достиг её ушей. Синдел не обернулась, но её плечи чуть дрогнули — не от испуга, а, казалось, от сдерживаемой усмешки. — Ранняя пташка, — произнесла она, не отрываясь от котла. Её голос звучал… не так. Без привычной ледяной повелительности. Он был ровным, почти обыденным. — Или ранний кот. Сон сморил так, что забыл, перед кем сидишь? Лео протёр глаза лапой. — Пахнет… странно. Но не плохо. — Это бульон, — объяснила Синдел, наконец повернувшись к нему. На её лице не было ни улыбки, ни гнева. Была сосредоточенная усталость, как у человека, занятого важным, но рутинным делом. — На костях. С травами. Для сил. Твоим — особенно. После зимы в камнях тело слабеет, даже у таких как вы. Она подошла к столу, вытерла руки о передник и посмотрела на него. Её взгляд скользнул по его взъерошенной после сна шерсти, по всё ещё виляющему хвосту. — Первое марта, — констатировала она. — В ваших лесах, наверное, уже начинается капель. А здесь зима цепляется когтями. Но солнце уже другое. Чувствуешь? Лео кивнул, не зная, что сказать. Он чувствовал. И чувствовал ещё большее замешательство. Эта Синдел — у плиты, говорящая о бульоне и весне — была страшнее и загадочнее, чем Синдел на троне. Потому что она была человечной. А в человечности таких, как она, всегда таилась самая большая опасность или самое необъяснимое милосердие. — Будешь ждать завтрак здесь? — спросила она, возвращаясь к плите. — Или пойдёшь будить свою ораву? Они, я думаю, скоро слетятся на запах, как вороньё. Лео снова зевнул, уже меньше, и положил голову на сложенные на столе лапы. — Подожду, — пробормотал он. Ему было тепло, пахло едой, а за окном искрился мартовский снег. На несколько минут можно было просто быть сонным котёнком на кухне, а не вожаком стаи в логове императрицы. Даже если эта императрица сейчас варила для него бульон. Особенно поэтому. В это время в комнате зверей, где спали остальные, царила идиллия. Тиг храпел, прикрыв глаза лапой, Мартик посапывал у него в гриве. Вейшенг ворочался, укрывшись одеялом с головой. Идиллия была прервана самым чудовищным образом. ГРОМКО. ОЧЕНЬ ГРОМКО. Это был не просто звонок. Это был рёв механического левиафана, смешанный с визгом циркулярной пилы и воем сирены воздушной тревоги. Звук вырвался из пяти будильников одновременно, каждый из которых был подключён к огромной, армейской колонке, спрятанной за драпировкой. Эффект был сейсмическим: · В комнате зверей звук обрушился прямо на спящих. Особенно один будильник, судя по всему, был прикреплён прямо к изголовью лежанки Тига. Тиг, мирный великан, вскочил как от удара тока, издав оглушительный, полный чистой животной паники рёв и в панике швырнув одеяло и спящего на нём Мартика через всю комнату. Все остальные звери взлетели на воздух, столкнулись друг с другом, завыли и заметались в поисках несуществующего укрытия от этого акустического ада. · В покоях Ли Мей будильник зазвенел аккурат над её кроватью. Она не вскочила. Она мгновенно оказалась на ногах в боевой стойке с коротким мечом в руке, который она держала под подушкой. Её глаза метались по комнате, ища врага, прежде чем она сообразила, что происходит. Её лицо исказила чистейшая, беспрецедентная ярость. · В комнате Милины сирена вызвала инстинктивную реакцию. Она не проснулась — она очнулась с уже горящими жёлтым огнём глазами и коротким, рычащим выдохом. Когти вышли наружу сами по себе, впившись в дерево кровати. · У Китаны будильник вызвал резкий, но контролируемый спазм. Она села на кровати, веер уже был в руке, лицо — маской холодной ярости и недоумения. · Таня отреагировала как солдат: кувырком с кровати, мгновенно заняв позицию у двери с бластером наготове, сканируя коридор. · У Джонни Кейджа сирена вызвала дикий, нечленораздельный крик: «ЧТО ЗА… АААА!», после чего он свалился с койки, запутавшись в простынях. · Кенши, чьи чувства были обострены, схватился за голову от внезапной боли, его меч сам вылетел из ножен и завис в воздухе рядом с ним. · Рейден просто открыл глаза. В них сверкнули молнии. Электрические разряды пробежали по стенам его комнаты. · Кунг Лао выполнил молниеносный удар в сторону источника звука, раскроив будильник и часть тумбочки вдребезги. Через десять секунд кошмарный рёв стих так же внезапно, как и начался. Оставив после себя оглушительную, звонкую тишину, в которой стоял лишь предсмертный треск разбитой техники и тяжёлое, прерывистое дыхание обитателей замка. А потом по коридорам пронёсся многоголосый вопль ярости, ужаса и недоумения. В комнате зверей, среди разбросанных подушек и перевёрнутой мебели, Тиг, всё ещё дрожа всем телом, перевёл горящий взгляд на стену, откуда донёсся звук. Там, среди обоев, торчали оборванные провода и кусок пластика от колонки. — Кто… — прошипел Тиг голосом, в котором дрожала неконтролируемая ярость. — Кто. Сделал. ЭТО? Вейшенг, прижав лапы к ушам, с безумным блеском в глазах посмотрел в сторону коридора, ведущего в людские покои. — Ставлю свою будущую, ещё не снятую гипсовую ногу… что это был Кейдж. Только у него хватит ума и безумия подключить пять будильников к колонке. И заодно… наплевать на последствия. По всему замку уже слышался топот разъярённых ног и скрежет оружия. Утро первого марта началось не с весенней капели, а с акта звукового террора. И сейчас все, от принцесс до богов и зверей, шли выяснять отношения с тем, кто посмел прервать их сон адской симфонией. А виновник, скорее всего, всё ещё лежал на полу своей комнаты, завёрнутый в простыню, и пытался понять, что, чёрт возьми, только что произошло. Завтрак в малом зале больше напоминал поле боя после артобстрела. На столе дымился тот самый костный бульон, пахли свежие лепёшки, но никто не обращал на еду внимания. Атмосфера была густой, как смола, и наэлектризованной, как воздух перед грозой. Все сидели (или стояли, слишком взвинченные, чтобы сидеть) за длинным столом. · Ли Мей сидела прямо, как кинжал, воткнутый в спинку стула. Её пальцы белыми костяшками сжимали ложку, которую она, кажется, готова была превратить в метательный снаряд. Её взгляд, холодный и неумолимый, был пригвождён к Джонни Кейджу через весь стол. · Таня стояла у стены, скрестив руки, её лицо было каменным, но в уголке глаза дёргался нерв. · Китана с невозмутимым, но ледяным видом наливала себе чай, будто пытаясь восстановить нарушенный ритуалом порядок. · Милина сидела, нахохлившись, её глаза были прищурены, а плечи напряжены — она всё ещё боролась с инстинктивным выбросом адреналина после пробуждения. · Кенши молчал, но его аура была колючей, как ёж. · Кунг Лао мрачно осматривал свои костяшки, будто проверяя, не повредил ли он их, разнося будильник. · Рейден просто смотрел в пространство, и по его вискам иногда пробегали крошечные синие молнии. · Звери столпились на своём конце стола. Тиг всё ещё тяжело дышал, Лео пытался успокоить перепуганного до полусмерти Мартика, а Вейшенг наблюдал за людьми с циничным интересом, ожидая взрыва. И в центре этого урагана неловкости и ярости сидел Джонни Кейдж. На его лбу красовался свежий синяк (вероятно, от падения с кровати), но он пытался сохранять свою фирменную дурашливую улыбку. — Ну что, ребята, бодрячок, да? — начал он, потирая руки. — Я же говорил, что первое марта нужно встречать с энергией! А то все ходят как сонные мухи… — Кейдж, — голос Ли Мей прозвучал тише шепота, но от него все вздрогнули. — Объясни. Объясни это. — Она не указала ни на что, но все поняли, о чём «это». — О, это? — Джонни махнул рукой, как будто отмахиваясь от пустяка. — Это же просто мой новый проект! «Пробуждение чемпиона Mark I»! Сам собрал! Пять будильников с разными тональностями, подключенные к усилителю для максимального эффекта пробуждения! Технологии, понимаешь? Никакой этой вашей… сонливости! Он сиял, ожидая похвалы за изобретательность. Наступила тишина, в которой был слышен лишь свист ветра в камине. И тогда Ли Мей двинулась. Она не вскочила. Она поднялась с такой плавной, смертоносной грацией, что это было страшнее любой ярости. Её стул с грохотом упал назад. Она не побежала. Она пошла вокруг стола по направлению к Джонни, её шаги были бесшумны по каменному полу. — Ты… — начала она, и с каждым шагом её голос набирал силу, переходя в низкое, опасное шипение, — ты своими кривыми руками… привязал адский гонг… ко всем спальням замка… чтобы разбудить меня… в пять утра… Джонни, наконец, осознал масштаб бедствия. Его улыбка сползла. — Эй, эй, подожди, Ли Мей, я же… — ТЫ РАЗБУДИЛ МЕНЯ! — её крик, наконец, сорвался, резкий и металлический. Она была уже в шаге от него. — Я ДВЕ НЕДЕЛИ НЕ СПАЛА НОРМАЛЬНО ИЗ-ЗА ЭТИХ ТВАРЕЙ, ИЗ-ЗА КАНО, ИЗ-ЗА КОРОЛЕЙ, ИЗ-ЗА ВСЕГО! И ЕДИНСТВЕННУЮ НОЧЬ, КОГДА Я ВЫРУБИЛАСЬ КАК УБИТАЯ, ТЫ УСТРАИВАЕШЬ… ВОЗДУШНУЮ ТРЕВОГУ?! И она набросилась на него. Не с мечом. Она просто схватила его за шиворот дорогой пижамы и, с силой, невероятной для её хрупкого телосложения, приподняла и втолкнула спиной в буфет с фарфором. Раздался оглушительный грохот, звон бьющейся посуды и возмущённый вопль Джонни. За столом все замерли. Даже Рейден приподнял бровь. Звери смотрели, разинув рты. Это было страшно и… по-своему восхитительно. — Я ЗАКОПАЮ ТВОИ БУДИЛЬНИКИ ТАМ, ГДЕ СОЛНЦЕ НЕ СВЕТИТ! — рычала Ли Мей, тряся его. — Я ЗАСТАВЛЮ ТЕБЯ СЪЕСТЬ КАЖДУЮ ШЕСТЕРЁНКУ! ТЫ ПОНЯЛ МЕНЯ, ГОЛЛИВУДСКИЙ ПРИДУРОК?! Джонни, барахтаясь в осколках фарфора, пытался что-то выговорить, но получалось только: «Я хотел как лучше… бодрости… весна же!» Синдел, наблюдающая за этой сценой с самого главы стола, наконец, тихо вздохнула и поставила чашку. — Ли Мей. Достань его из моего фарфора. Он ещё нужен для тренировок. А ты, Кейдж, — она перевела на него ледяной взгляд, — будешь весь месяц мыть всю посуду в замке. Вручную. И если я услышу хоть один писк от чего-то, напоминающего будильник, тебя отправят чистить отхожие ямы вплоть до следующей зимы. Всё ясно? Ли Мей, тяжело дыша, отпустила Джонни. Тот грузно сполз на пол среди осколков, потирая шею и глядя на неё с немым ужасом и уважением. Завтрак был окончательно испорчен. Но зато теперь у всех, от зверей до богов, было одно общее: леденящая ненависть к будильникам и молчаливое, почти благоговейное восхищение перед яростью Ли Мей. А весна, оказывается, могла начинаться не только с капели, но и с акта справедливого, громкого и очень катарсического насилия над тем, кто нарушил утренний покой. После завтрака, больше похожего на разборки в казарме, воздух в замке оставался наэлектризованным. Синдел, махнув рукой, предложила всем «выйти подышать мартовским воздухом и успокоить нервы». Это прозвучало скорее как приказ. Они вышли во внутренний дворик — тот самый, где фонтан и ровные дорожки, посыпанные песком. Снег здесь уже стаял, обнажив пожухлую, но упругую траву. Воздух действительно был свежим, колким, с едва уловимым запахом мокрого камня и чего-то далёкого, похожего на почки. И тут Вейшенг увидел её. За высоким кустом сирени, в дальнем углу двора, где обычно никто не бывал, стояла детская площадка. Вернее, её жалкие остатки. Пара ржавых, покосившихся качелей с потрескавшимися деревянными сиденьями. Горка, покрытая мхом и прошлогодними листьями. Всё было явно заброшено на десятилетия, призрак какого-то далёкого, мирного прошлого, когда в замке, возможно, жили чьи-то дети. Все остановились, рассматривая эту странную находку. Но Вейшенг не просто смотрел. Он побежал. Его нога, с которой всего пару часов назад сняли гипс, была странно лёгкой и одновременно ватной. Он бежал, немного припадая, но бежал быстро. Не оглядываясь на остальных, он подбежал к качелям, схватился за холодные, шершавые цепи и залез на сиденье. И начал качаться. Сначала осторожно, отталкиваясь одной здоровой лапой. Потом сильнее. Цепи скрипели и ржаво стонали, но держали. Воздух засвистел у его ушей. Вейшенг откинул голову назад, и его обычно хитрые, аналитические глаза стали просто детскими — широко раскрытыми, полными чистого, немого восторга. Он не улыбался. Он был сосредоточен на процессе. На ощущении полёта, пусть и на двухметровой высоте. На ритме: толчок — пролёт — падение — снова толчок. Это была первая вещь за последние месяцы, которая имела простой, понятный, радостный механизм. Не выживание, не расчёт, не боль. Просто движение. Остальные смотрели на него, заворожённые. Леонелла тихо пискнула: — Смотри, он летает! Мартик, забыв про страх, сделал несколько шагов вперёз. Като с Рэем переглянулись, и в их взгляде промелькнуло что-то вроде зависти и желания. Тиг наблюдал с тихой, глубокой грустью. Он понимал, возможно, лучше всех. Это был не просто лисёнок на качелях. Это был символ. Первый, хрупкий, ржавый мостик обратно к чему-то, что можно было назвать детством. К чему-то нормальному. Даже люди — Кунг Лао, Кенши — перестали выглядеть такими грозными. Они наблюдали за этой сценой с каменными лицами, но в их позах читалось странное смягчение. И только Джонни Кейдж, всё ещё потрёпанный после утреннего разгрома, вытер платком разбитую губу и пробормотал: — Хм. А качели-то ещё держатся. Надо бы маслом смазать… — но тут же замолчал под убийственным взглядом Ли Мей, которая стояла рядом, всё ещё излучая грозную ауру, но её глаза тоже были прикованы к раскачивающемуся Вейшенгу. Вейшенг качался всё выше. Цепи выли на всю округу. Он закрыл глаза, и в этот миг он был не хромым стратегом, не травмированным пленником, не активом Синдел. Он был просто ребёнком, поймавшим ветер. И этот ветер, холодный и свежий, сдувал с его души тонкий слой пепла от всех пожаров, через которые они прошли. Ненадолго. Всего на несколько взлётов и падений. Но этого было достаточно, чтобы напомнить: жизнь — это не только борьба. Иногда это просто качели во дворе заброшенного замка, которые всё ещё ждут, чтобы на них качнулись. Вейшенг, всё ещё пьяный от ощущения полёта, соскочил с качелей и указал лапой дальше, вглубь зарослей. — Смотрите! — его голос, обычно такой расчётливый, звучал с непривычным возбуждением. Там, почти полностью скрытая сухими стеблями лопуха и дикого винограда, стояла карусель. Не яркая, современная, а древняя, из тёмного, почти чёрного дерева, с потрескавшейся краской, изображавшей каких-то стёршихся мифических зверей. Сиденья были не лошадками, а простыми деревянными платформами со скобами, чтобы держаться. Она казалась такой же древней и призрачной, как сам замок. — Давайте! — не выдержала Леонелла и первая бросилась к ней. За ней, увлекаемые всеобщим порывом, побежали остальные звери — Мартик, Мила, Уолору, даже осторожная Яра и скептичный Като. Рэй колебался секунду, потом, подталкиваемый Чутом, тоже пошёл. Они вскарабкались на платформы, уселись, ухватились за скобы. Карусель с жалобным скрипом поддалась под их весом. — А теперь как? — спросил Чут. — Она же сама не поедет! — Надо раскачать! — крикнул Като. — Эй, люди! Помогите! Джонни Кейдж, уже оправившийся от утреннего унижения и всегда готовый к любой дурацкой активности, первым отозвался. — За дело! Старинная аттракция! Нужно вернуть её к жизни! К нему присоединился Кенши. Молчаливый мечник с невозмутимым лицом подошёл к краю карусели и упёрся в неё, демонстрируя готовность помочь. Даже Ли Мей, всё ещё хмурая, после секундного раздумья тяжёлым взглядом окинула довольные морды детёнышей и, громко вздохнув, сделала шаг вперёд. Её участие было не вопросом веселья, а вопросом контроля — чтобы эта ржавая штуковина не развалилась у неё на глазах. — Держитесь крепче! — скомандовал Джонни. — Поехали! Они трое — голливудский дурак, безмолвный самурай и раздражённая начальница стражи — начали толкать. Сначала карусель поддавалась неохотно, скрипя каждой деревянной жилкой. Но потом инерция взяла своё. Платформа начала двигаться. Медленно, потом быстрее. И началось волшебство. Пусть ржавое, скрипучее, но волшебство. Ветер снова ударил в морды. Мир за окном деревянных поручней поплыл — сначала медленно: кусты, стена замка, лицо Тига, наблюдающего за ними. Потом всё слилось в зелёно-серую полосу. Скрип превратился в монотонный, почти мелодичный гул. — Быстрее! — закричала Леонелла. — Ещё! — подхватил Като. Джонни, Кенши и Ли Мей, подхваченные азартом (или в случае Ли Мей — упрямым желанием довести дело до конца), прибавили сил. Карусель закрутилась по-настоящему. Силы центробежной силы потянули зверей к краям, заставив вцепиться в скобы изо всех сил. Мартик, самый лёгкий и сидевший с краю, смеялся тонким, визгливым смехом. Его хвост болтался как сумасшедший. Он обернулся, чтобы крикнуть что-то Уолору… И не удержался. Его маленькие лапки соскользнули со скобы. Центробежная сила, как невидимая рука, сорвала его с места и швырнула прочь с карусели. — А-а-а-ай! — короткий, испуганный визг прорезал воздух. Белка кувыркнулся в воздухе и приземлился на мягкую, но холодную прошлогоднюю траву, скатившись в клубок. Карусель тут же, с пронзительным скрежетом, начала останавливаться. Все крики веселья оборвались. — Мартик! — первым сорвался с места Лео, спрыгнув ещё до полной остановки. Все столпились вокруг белки. Мартик лежал, оглушённый, но, кажется, целый. Он сел, потирая бок, и обречённо посмотрел на свои испачканные землей лапки. — Всё… всё нормально, — пробормотал он, но голос его дрожал от испуга и досады. — Просто… вылетел. Наступила неловкая тишина. Веселье лопнуло, как мыльный пузырь. Джонни Кейдж виновато почесал затылок. Кенши молча оценивал прочность оставшихся скоб. А Ли Мей скрестила руки и смотрела на Мартика своим самым пронзительным взглядом. — Вот и всё, — произнесла она сухо. — Аттракцион «Вылетевшая белка». Достаточно острых ощущений на сегодня. Всем сойти. И ты, — она кивнула Мартику, — с тобой всё в порядке. Ушибы заживают. Глупость — нет. Запомни это. Но в её последних словах не было злости. Была привычная, суровая констатация факта. Развлечения окончены. Реальность, с её силой тяжести и последствиями, снова напомнила о себе. Но пока они шли обратно к замку, и Мартик, прихрамывая, шёл рядом с Лео, а Вейшенг ещё раз оглянулся на ржавые качели, в воздухе витало не только разочарование. Витало воспоминание о нескольких минутах настоящего, глупого, детского веселья. И о том, что даже Ли Мей, оказывается, может толкать карусель. Маленькие чудеса в огромном, холодном мире. Карусель заскрипела и замерла. Наступила тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием и виноватым посапыванием Мартика. Веселье закончилось, оставив после себя лёгкий осадок досады и растерянности. Куда идти теперь? И тут взгляд Леонеллы упал на горку. Ту самую, покрытую мхом и ржавчиной. Её спуск, когда-то, наверное, ярко-желтый или красный, теперь был тусклым, шершавым от времени и непогоды, но всё ещё образовывал чёткую, изогнутую линию, уходящую вниз, к подножию, заросшему крапивой. — А на ту… можно? — тихо спросила леопардица, указывая лапкой. Все обернулись. Горка выглядела менее опасной, чем карусель. Никаких движущихся частей, никаких сил, что могут швырнуть тебя в сторону. Просто склон. Просто спуск. Вейшенг, всё ещё под впечатлением от качелей, первым подошёл и потрогал поверхность. Она была холодной и шершавой, но не скользкой. — Кажется, безопасно. Только… медленно. Из-за мха. Первой, конечно, вызвалась Леонелла. Она осторожно забралась по маленьким, почти стёршимся ступенькам на верхнюю площадку. Оттуда открывался вид на весь заброшенный уголок сада, на замок, на их всех внизу. Она присела на край, положила лапки на колени, и на её морде появилось сосредоточенное, торжественное выражение. — Поехали! — прошептала она себе под нос и… съехала. Не с визгом и смехом, а с тихим, серьёзным шуршанием. Мох и ржавчина создавали приятное, не слишком быстрое сопротивление. Она спускалась плавно, почти величественно, и её спина была прямой, уши прижаты от ветра. Это был не безумный полёт, а церемония. Она съехала вниз и встала на дрожащие лапки, обернувшись к остальным. На её морде расцвела огромная, довольная улыбка. — Классно! Теперь вы! Это было безопасно. Это было просто. Это было доступно. Даже Мартик, отряхнувшись, снова заинтересовался. За ним потянулись другие. Образовалась маленькая очередь. Като и Чут съезжали почти вместе, сталкиваясь внизу и смеясь. Сира сделала это осторожно, с достоинством львицы. Даже Яра, после секундного колебания, поднялась наверх и спустилась молча, но её хвост был поднят высоко, а в гладах мелькнуло что-то вроде облегчения от простоты действия. Рэй смотрел на них. Он видел их лица — не искажённые страхом или болью, а просто… увлечённые. Он подошёл к лестнице. Взобрался. Сел на край. Внизу на него смотрели. Като, Лео, все. Он глубоко вдохнул, оттолкнулся и… Поехал. Не было ужаса падения, как на льду. Не было потери контроля. Было только плавное движение вниз, свист ветра в ушах, мелькание света и тени через ржавые дыры в навесе. Это было предсказуемо. Начало, середина, конец. И в конце — мягкое касание земли. И друзья вокруг. Он не засмеялся. Но он выдохнул. И встал. И кивнул Леонелле, которая снова карабкалась наверх для второго захода. Даже Тиг, в конце концов, не выдержал. Он подошёл к горке, которая казалась игрушечной рядом с ним, обнюхал её, а потом… лёг на бок и аккуратно, с невозмутимым видом, съехал по ней всем своим массивным телом, сгребая мох и листья перед собой, как бульдозер. Это выглядело так нелепо и величественно одновременно, что даже Ли Мей, всё ещё стоявшая в стороне, прикрыла рот рукой, чтобы скрыть непроизвольную улыбку. Джонни Кейдж уже полез было наверх, но его остановил ледяной взгляд Ли Мей. — Ты, — сказала она, — остаёшься внизу. Чтобы ловить, если что. Твоя вина ещё не искуплена. И он, вздохнув, остался, превратившись в импровизированную «службу безопасности» у подножия ржавой горки. Они катались. Снова и снова. Простое, детское действие стало для них ритуалом, терапией, тихим бунтом против всей сложности их жизни. Потому что на горке всё было просто: поднялся, сел, съехал. И за эти несколько секунд спуска можно было забыть про часы, про Таркату, про Синдел, про смерть и воскрешение. Можно было быть просто зверем, съезжающим с горки в первый день календарной весны, пока взрослые (или те, кто считал себя взрослыми) наблюдали за ними со стороны, вспоминая, каково это — чувствовать под собой просто скользкую, ржавую жесть, ведущую вниз, к мягкой земле и смеху друзей. Они вернулись в замок с раскрасневшимися мордами, в шерсти — травинки и запах ржавого металла, но с непривычно лёгким чувством внутри. Отдышавшиеся, немного уставшие от простого, физического веселья, они толпой вошли в главный холл, ещё перешептываясь и толкая друг друга. Их ждала Синдел. Она стояла посреди зала, не на троне, а просто на каменном полу, в своём обычном, безупречном облачении. Её лицо было спокойным, но в нём читалась какая-то непривычная, торжественная тяжесть. Веселье, принесённое с улицы, мгновенно вымерло, сменившись привычной настороженностью. Синдел дала им подойти, дала этим нескольким секундам неловкой тишины повиснуть в воздухе. Потом она заговорила. Её голос был ровным, но в нём не было ни ледяной насмешки, ни угрозы. Была… констатация. — Турнир окончен, — произнесла она, и слова эти прозвучали как приговор, вынесенный самой реальностью. Все замерли. Лео почувствовал, как по спине пробежал холодок. Вейшенг насторожил уши. Даже Тиг перестал отряхиваться. — Организационные вопросы решены. Силы, собравшиеся здесь, расходятся. Внешний Мир возвращается к своим делам, — продолжала Синдел, её взгляд скользил по каждому из них, будто запоминая. — И, к сожалению… вам пора домой. Слово «домой» повисло в воздухе странным, почти нереальным эхом. Домой? У них больше не было дома. Их домом была тайга, которую они покинули на самодельном корабле. Потом этим домом стал этот холодный, страшный, но хоть какой-то знакомый замок. А теперь… — Куда? — сорвался с губ Лео вопрос, больше похожий на стон. — Туда, откуда вы пришли, — ответила Синдел. — В ваши леса. В вашу тайгу. Портал будет открыт завтра на рассвете в северо-восточной башне. Он доставит вас в точку, близкую к месту вашего первоначального… пробуждения. Она сделала паузу, давая им осознать. — Вы свободны. Своим поведением, своей стойкостью… вы заслужили это. Мир людей, богов и турниров — не ваше место. Он сожрёт вас, если вы останетесь. Возвращайтесь к своей жизни. К своим соснам, своим снегам, своим правилам. В её словах не было лжи. Была усталая, почти милосердная правда. Она не прогоняла их со злостью. Она отпускала. Как отпускают дикое животное, которого выходили, но которое никогда не станет ручным. Оно слишком опасно для дома и слишком несчастно в неволе. Но это «милосердие» било больнее любой угрозы. Потому что оно означало конец. Конец этой безумной, кровавой, но общей истории. Возвращение к тому, с чего всё началось. Но они уже не были теми детёнышами. Они были сломанными, изменившимися, повидавшими ад. И их тайга… примет ли она их такими? И захотят ли они сами туда, где нет ни Синдел с её «подарками», ни Ли Мей с её суровой заботой, ни Тани с её молчаливой преданностью, ни даже Джонни с его идиотскими будильниками? Они стояли, охваченные не радостью, а леденящей пустотой. «Пора домой» звучало не как освобождение, а как изгнание из единственного ада, который они научились называть хоть как-то своим. И в глубине души каждый понимал: Синдел права. Оставаться — значит медленно умирать. Но уходить… значит оставить часть себя в этих каменных стенах навсегда. Завтра на рассвете. Он поднялся и подошёл к окну. Замковый двор лежал внизу, всё ещё укутанный плотным, слежавшимся снегом. Но что-то было не так. Снег не слепил глаза белизной, а искрился миллионами кристалликов, отражая низкое солнце. И с крыш уже не свисали тяжёлые, мрачные шапки, а лёгкие, пористые настыли, готовые в любой момент рухнуть с тихим шелестом. Лео взглянул на грубый календарь-отрывку, что висел на стене (её повесил Джонни Кейдж, «чтобы следить за временем»). Листок показывал 1 Марта. Март. Где-то там, далеко за стенами, в тайге, которую он почти забыл, должно было пахнуть корой и талой землёй. Здесь же ещё царствовала зима, но уже не властная, а дряхлая. Зима, которую можно было почувствовать на вкус — холодный, но свежий воздух щипал ноздри, пахнул не сыростью и пеплом, а чем-то чистым, пустым, предвещающим. — Хорошее утро, — тихо сказал Лео стеклу, за которым искрился снег. Слова вырвались сами, не для кого-то. Просто констатация странного, нового ощущения. Его желудок тихо урчал. Он развернулся, осторожно переступил через спящих — Тига, раскинувшегося как ковёр, Мартика, свернувшегося калачиком у него на боку, — и вышел в коридор. Его вела простая мысль: на кухню. Не за приказами, не из страха. За едой. Потому что проснулся. Потому что свет был ярким. Потому что сегодня — 1 Марта. И в этом было какое-то маленькое, личное, почти забытое нормальное дело в мире, где всё было страшно, сложно и неестественно. Он шёл по замку, и лучи солнца, падающие из высоких бойниц, резали темноту коридоров золотыми полосами, в которых кружилась пыль. В этих полосах было тепло. Ещё не настоящее, не таёжное, но уже обещание. Лео не знал, что принесёт этот день — новые угрозы Синдел, тренировки, страх. Но прямо сейчас, в этот миг, утро было просто хорошим. И это было достаточно, чтобы идти вперёд. Синдел наблюдала за ними. За этими глазами, в которых вместо облегчения читался леденящий ужас перед новым, теперь уже «старым» миром. За дрожью в лапах, за тем, как инстинктивно они сбились в ещё более тесную кучку. Она видела не зверей, рвущихся на свободу, а изгнанников, которых она сама же и создала. Молчание затягивалось, становясь невыносимым. И тогда Синдел медленно, почти незаметно, выдохнула. Не вздох раздражения, а скорее — отказ от последней иллюзии, что всё можно вернуть к прежнему порядку. — Я… передумала, — произнесла она, и её голос впервые за долгое время звучал не как указ, а как признание собственного поражения. Или победы. Сложно было сказать. — Портал будет закрыт. Вы не уйдёте. Они подняли на неё взгляды, полные немого вопроса. — Вы останетесь здесь, — продолжила она, и теперь в её тоне снова появилась привычная, неоспоримая твёрдость. — Во Внешнем Мире. В этом замке, если пожелаете. Или в других его владениях. Вы… стали частью этой реальности. Вы вписались в её разлом. И выпустить вас обратно в вашу простую дикость было бы… жестоко. И недальновидно. Вы — моя ответственность. И мой… актив. — Она позволила краешку губ дрогнуть в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. — Вы можете остаться здесь жить. Навсегда. Она не ждала благодарности. Она просто констатировала новый факт. И повернулась, чтобы уйти, оставив их переваривать эту новость. Но на пороге обернулась в последний раз. — Привыкайте. Это ваш дом теперь. Со всеми его… удобствами и опасностями. — И исчезла в темноте коридора. Они стояли ещё долго, потрясённые, не веря своим ушам. Страх сменился невероятным, давящим облегчением, которое тут же смешалось с новой тревогой. Навсегда. Это слово было и даром, и приговором. --- И они остались. Остались жить в призрачном, величественном замке на краю реальности. Их жизнь больше не была чередой побегов и катастроф. Она стала бытом на краю апокалипсиса. Лео и Тиг patrolled окрестности не как беглецы, а как часть охраны периметра, их звериные чутьё ценилось выше любого датчика. Яра нашла тихую комнату с книгами по философии и древним ритуалам, пытаясь понять, где кончается её вина и начинается просто жизнь. Вейшенг, с его острым умом, стал теневым советником у Ли Мей по вопросам безопасности и… дипломатии с местной фауной. Мартик и Леонелла негласно стали талисманами казарм гвардейцев. Рэй учился жить с часами и с памятью, которая была ему и не ему. Като был рядом, их дружба, пройдя через огонь и лёд, стала тихой и прочной, как скала. Они всё ещё играли в догонялки по коридорам. Но теперь это были их коридоры. Они ужинали за одним столом с людьми, которые когда-то казались богами или монстрами. Скорпион иногда silently наблюдал за их тренировками. Саб-Зиро однажды показал Мартику, как точить лёд без магии, просто движением. Джонни Кейдж, конечно, периодически устраивал какие-нибудь безумные «тимбилдинги», от которых все стенали, но участвовали. Кунг Лао и Кенши относились к ним с отстранённым, но уважительным безразличием опытных воинов к перспективным новичкам. Ли Мей была их грозной, неумолимой, но своей хозяйкой. Таня — их молчаливым щитом. Милина училась жить в хрупком перемирии с собственной болезнью, а Китана иногда приходила к ним просто помолчать, находя в их звериной тишине покой, которого не было в политике. Синдел наблюдала. Интегрировала. Использовала. Но и защищала. Они были её странным, живым экспериментом, её связью с миром, который был диче и честнее её собственного. Они не стали людьми. Они стали собой — таёжными зверями, выросшими в тени Смертельного Турнира. Их шрамы были их историей. Их страх — их бдительностью. Их дружба — их крепостью. Они остались жить во Внешнем Мире. Не как гости, не как пленники, а как его новая, странная, неотъемлемая часть. И когда ночью над замком пролетали кометы или слышался отдалённый рёв с арены, они уже не пугались. Они просто поднимали головы, прислушивались, а потом шли спать в свои комнаты, в свой ненастоящий, но единственно возможный теперь дом. Конец.