Неприкасаемые

Сегодняшняя ночь давала о себе знать. Она была в липкой влажности ладоней, сжимающих бокалы с кордиалом. В горячей частоте сердец, отбивающих ритм быстрее, чем позволяли приличия. В громких словах, срывающихся с губ прежде, чем мозг успевал их одобрить. В нотах маггловской музыки, которую кто-то рискнул включить вопреки всем традициям — басы вибрировали в каменных стенах, пульсировали в венах. Она была во всём и во всех. В особенности — в Арни Уэбстере. Сегодня он был не просто весел — он был любезен. Это пугало больше, чем его обычная грубость. Он развалился в кресле, коротенький хвост растрепался, пряди падали на лицо, и он даже не пытался их убрать. Пахло от него хвоей, сандалом и тем особенным, пьяным самодовольством, которое появляется только после четвёртого бокала чего-то очень терпкого. — Представляешь, она ворвалась ко мне, сняла последнее, что было — и давай накидываться на меня! — хохотал он, глядя на друга. — Я еле выставил её за дверь. И то — она обещала вернуться! Драко Малфой, развалившийся напротив, выглядел так, будто его сейчас стошнит. Не от алкоголя — от откровенности. — Представляю. — Он слизнул с губ последние капли огневиски, поморщился. — Зрелище на любителя, знаешь ли. Он сунул руку во внутренний карман мантии, осторожно вытащил край зелёного свёртка. — Вот. Нотт прислал новую партию. — В его голосе проскользнуло что-то похожее на уважение. — Говорят, с одного вздоха отбрасывает. Я такое не люблю, а вот тебе может пригодиться. Арни хмыкнул, но протягивать руку не стал. Он уже и так испил почти всё, что было на столах гостиной — от дешевого ликёра до выдержанного вина, щедро сдобренного усилителем. Его движения стали шире, речь — громче, но глаза оставались холодными. Он умел останавливаться. Если бы, скажем, сейчас в гостиную ворвался Комитет с инспекцией, Арни Уэбстер был бы первым, кто встанет по стойке смирно, одёрнет мантию и начнёт отчитывать остальных за неподобающее поведение. Голосом, в котором не дрогнет ни одна опьяненная нота. Их с Драко научил прошлый опыт. Точнее — прошлогодний скандал, когда министерские нагрянули без предупреждения. Драко, при первом же грозном взгляде отца, сдал всех подчистую, даже не моргнув. Арни тут же подхватил, зачитал список «упущенных» с такой старательностью, будто сдавал экзамен по этикету. На них нельзя было положиться. Они оба это знали. Просто предпочитали не вспоминать. В списке «упущенных» тогда значилась и Кьяра Мракс. Её имя замяли сразу же после произношения — слишком громкая фамилия, слишком влиятельная мать. Драко потом неделю ходил с каменным лицом, а Арни делал вид, что ничего не было. Сейчас Кьяра, наверняка, уже и забыла ту историю. В её голове сейчас было столько же мыслей, сколько у вошедших в гостиную двоих. Она сидела на диване у камина, делая вид, что читает пергамент, который держала вверх ногами. Её пальцы замерли на сапфировом браслете, когда взгляд скользнул по знакомой фигуре в зелёной мантии. — Мать честная… — выдохнула она так тихо, что никто не услышал. Она проморгалась, глянула на разгорающийся камин, перевела взгляд обратно. Да, Лилит была в другой форме. Да, её глаза стали чёрными провалами вместо привычного янтаря. Но волосы — волосы остались теми же. И эти тонкие светлые пряди, выбивающиеся из общей каштановой массы, подсвеченные зелёным огнём свечей, кричали громче любого имени. — Как ты говоришь, зовут твоего друга? — не унимался Теодор. Они уже влились в общую толпу гостиной, и Лилит лихорадочно сканировала пространство в поисках Кьяры. Нотт шёл рядом, навязчивый, как репей, и всё ещё держал её за руку. Она пыталась освободиться — бесполезно. — Да ты всё равно не знаешь его, — отмахнулась она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получалось плохо — Запретник всё ещё пульсировал в крови, делая цвета слишком яркими, а мысли слишком медленными и неохотными. — Может, это он? — Теодор ткнул пальцем в растерянного пятикурсника у стойки с напитками. — Нет. — О, а может, он? — Его палец переместился на кого-то другого. — Да-да, он. — Лилит даже не посмотрела. Она увидела Кьяру. Та сидела у камина и смотрела прямо на неё. Серые глаза — огромные, осуждающие, испуганные. Я всё объясню, — безмолвно определила Кейн, глядя на подругу. — Эй, Малфой! — вдруг радостно воскликнул Нотт. Лилит замерла. Её сердце, и без того работающее в аварийном режиме, пропустило удар. — Тут твоя подружка! Нотт чуть ли не вприпрыжку подскочил к дивану, где сидели Драко и Арни. Он тащил Лилит за собой, и она чувствовала, как пол уходит из-под ног с каждым шагом и каждой приближающейся нотой мяты и облепихи. Буквально. Или это всё ещё запретник? Драко медленно поднял голову. Его взгляд — холодный, оценивающий — скользнул по Нотту, по их сцепленным рукам, по раскрасневшемуся лицу юной изгнанницы. — Что? — Его голос звучал ровно, но пальцы, сжимавшие бокал, побелели. Арни тоже повернулся. Его глаза сузились, скользнули по фигуре Лилит, задержались на её волосах. На секунду его лицо исказилось, но он был пьян ровно настолько, чтобы вовремя опустить веки. — Подружка? — переспросил Драко, глядя на Кейн так, будто пытался прожечь в ней дыру. — Не могу вспомнить. — Да ладно тебе! — Нотт хлопнул его по плечу. — Она говорит, вы друзья. И что это ты попросил её достать для тебя… — Теодор, — перебила Лилит слишком громко. — Мне нужно идти. Она дёрнула руку. На этот раз он отпустил. Гостиная вдруг стала слишком большой. Слишком много глаз. Слишком много зелёного света. Кьяра смотрела на неё с ужасом. Арни смотрел на неё с чем-то, похожим на непонимание. А Драко смотрел так, будто она была заразной болезнью, которую он только что подцепил. Лилит сделала шаг назад. Потом ещё один. — Мне нужно… — Она не договорила. — Кровь превыше всего, — пробормотал кто-то за спиной. Ритуальное. Автоматическое. Лилит развернулась и пошла к выходу, стараясь не бежать. Ей казалось, что каждый шаг отдаётся эхом в грудной клетке. Запретник больше не делал мир мягким — теперь он заострял углы, делал дыхание слишком громким, а тишину — слишком тяжёлой. Она почти дошла до двери. — Элис. Голос Нотта догнал её на пороге. Она обернулась. Он стоял в центре гостиной, освещённый зелёным пламенем свечей, и улыбался своей клыкастой улыбкой. — Ты забыла зажигалку. — Он подбросил на ладони серебристый прямоугольник с гравировкой в виде змеи. — Буду ждать тебя в следующее воскресенье. Какой у тебя номер комнаты? — Тринадцать. — процедила та через зубы и вышла из гостиной. Следующее утро уже не было столь весёлым, как ночь. На завтраке присутствовала едва ли половина учеников. Остальные — в основном слизеринцы, но и среди гриффиндорцев попадались бледные, помятые лица — отлёживались в спальнях, запивали ночную горечь тыквенным соком и мучительно пытались заново выучить, где право, а где лево. Судя по тому, как пятикурсник с Когтеврана трижды пытался войти в Большой зал и трижды поворачивал не в ту сторону, процесс шёл тяжело. — Эй, скажи, у меня всегда здесь был шрам? — лениво прохрипел Теодор, обращаясь к тёмной фигуре на соседней кровати. Он мял свою скулу, пытаясь нащупать отметину, которую получил лет пять назад. — Да заткнись ты уже, Нотт! — пробормотал Арни Уэбстер, с головой заматываясь в одеяло. Его голос звучал так, будто его пропустили через мясорубку. — Нет, я серьёзно! Ответа не последовало. Но кое-кто всё-таки явился на завтрак. Правда, он уже подходил к концу, и от этого было только легче — меньше свидетелей, меньше лишних глаз. Гриффиндорцы допивали остатки сока и лениво расходились по спальням. Парочка пуффендуйцев доедала простую выпечку, макая её в какао, и тихо переговаривалась о чём-то своём. Около десятка когтевранцев, чья учебная нагрузка не знала выходных, клевали носом прямо за столом, уронив головы на раскрытые учебники. А слизеринцев можно было пересчитать по пальцам — в основном это были те, кто ещё не достиг пятнадцати и каждую неделю получал пачки встревоженных писем от родителей, требующих отчёта об успеваемости. — Эй, пс-с-с! Лилит вздрогнула. Ложка с супом, застывшая в миллиметре от её губ, жалобно звякнула. Она проморгалась, пытаясь сфокусировать взгляд. Голова была тяжёлой, мысли — вязкими, как патока. Перед глазами всё ещё плавали зелёные пятна от вчерашнего освещения. Кьяра стояла у арки Большого зала, почти сливаясь с каменной кладкой. Её серые глаза горели тем особенным, опасным огнём, который появлялся только когда она была очень зла или очень напугана. Сейчас, кажется, и то, и другое. Лилит собрала остатки сознания в кулак, качнулась влево, качнулась вправо — и каким-то чудом встала, не опрокинув скамью. Сделала шаг. Ещё один. Их осторожность оказалась излишней. Никто не смотрел в их сторону. Гриффиндорцы боролись со сном, пуффендуйцы — с какао, когтевранцы — с гравитацией. Даже профессорский стол зиял пустотой — Снейп, по слухам, с утра выглядел ещё мрачнее обычного и заперся в своём кабинете с большой кружкой чёрного кофе. Они свернули за угол, в ту часть коридора, где окна отсутствовали принципиально — архитектурная прихоть прошлых веков, создававшая идеальное пространство для приватных разговоров. Пахло здесь сыростью и табаком — любители покурить частенько заходили в это место. — Мать твою, ты обезумела? — выдохнула Кьяра. Её голос, обычно ровный и контролируемый, срывался на шипение. — Совсем голову потеряла? — Я была в порядке, — начала Лилит, но Мракс её перебила. — В порядке? Ты притащилась в Восточную башню с бутылкой какого-то пойла и в компании Теодора Нотта! Ты хоть понимаешь, что он за человек? Он же… — Она запнулась, подбирая слово. — Он же непредсказуемый! Он может быть милым, а может сдать тебя с потрохами просто ради смеха! — Но он не сдал. Он не знает. — Пока не знает! — Кьяра почти выкрикнула это, и эхо заметалось по пустому коридору. Она взяла себя в руки, понизила голос: — Ты не представляешь, что они сделают с гриффиндоркой, которую поймают на нашей территории. Тем более с магглорожденной. Лилит молчала. Её жёлтые глаза — снова свои, настоящие — смотрели куда-то в стену, но видели, кажется, совсем другое. Вчерашний вечер. Зелёный свет. Самокрутку в чужих пальцах. Сотни глаз, смотрящих на нее. — Я тебя просила только об осторожности, — продолжала Кьяра, и в её голосе вдруг проступила усталость. — Только осторожность. А ты… ты умудрилась вляпаться в наиглупейшую историю за первые полчаса. — Меня запомнили, — тихо сказала Лилит. Кьяра замерла. — Что? — Меня запомнили, — повторила Лилит. — Разве не этого я добивалась? Кьяра посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. Казалось, она сейчас закричит снова. Но она не закричала. Она устало прикрыла глаза. — Твои старания пойдут коту под хвост, Лилит. — Её голос звучал глухо, почти равнодушно. — На утро никто не вспоминает ночные лица. Нотт проснётся и забудет твоё имя. Малфой, если и обратил внимание, спишет на алкогольные галлюцинации. А Уэбстер… Она осеклась. — А Уэбстер? — насторожилась Лилит. — Уэбстер вообще вчера был в стельку, — быстро сказала Кьяра, отводя взгляд. — Он ничего не запомнит. Пауза. Слишком длинная. Слишком тяжёлая. — Но ты же запомнила, — сказала Кейн. Кьяра подняла на неё глаза. В их серой глубине плескалось что-то, чему она отказывалась давать имя. — Я — другое дело, — тихо ответила она. — Я всегда запоминаю. Она отступила на шаг, одёрнула рукав мантии, скрывая браслет с розовым кварцем. — Иди. Лилит не двинулась с места. — Кьяра… — Иди, — повторила та жёстче. — Или я уйду сама. Впрочем, да, уйду. Увидимся на занятии. Кьяра побрела по коридору, оставив подругу не в настроении. Она знала Лилит достаточно хорошо — дольше, чем кого-либо в этой академии, дольше, чем хотелось бы признавать даже самой себе. Кейн всегда отличалась стойкостью и дурацким, неубиваемым оптимизмом, которое пробивалось даже сквозь самые мрачные обстоятельства. Но осторожность? Осторожность была не про неё. И Кьяра знала: Лилит готова пойти на всё. Пусть против её слов, пусть против здравого смысла, пусть против всей иерархии, выстроенной веками, — Кейн добьётся своего. Она всегда добивалась. Вопрос был только в цене. Подобные мысли заставляли Мракс нервничать. А самое лучшее успокоительное, известное ей с детства, — чтение. Книги не предавали. Книги не лезли в Восточную башню с запрещёнкой в кармане. Книги не смотрели на неё хитрыми глазами и не спрашивали: «Меня запомнили, разве нет?» Она толкнула тяжёлую дубовую дверь библиотеки. Здесь, как и всегда в выходные, было малолюдно. Только перед экзаменами или сдачей особо сложных докладов в этих стенах собиралось больше трёх десятков учеников, и тогда тишина становилась не благословением, а редким, вымученным трофеем. Но сегодня, в яркое воскресное утро, библиотека была самым спокойным местом во всей Академии. Она так думала. В самом центре зала, за столом, оккупированным стопками книг, разбросанными пергаментами и остывшей кружкой чая, сидела всеми нелюбимая троица. Поттер-Уизли-Грейнджер. Они что-то обсуждали — судя по обрывкам фраз, подвальных троллей и профессора Снейпа, который «им на зло» снял с Гриффиндора пять очков. Хотя тому, безусловно, была причина: он посчитал, что Поттер воспользовался зельем удачи на прошлой игре против Слизерина. Иначе как он мог быть лучшим? Да и без друзей он никто — обычный мальчишка со шрамом, которому суждено умереть сразу же, как только возродится Тот-Кого-Нельзя-Называть. Кьяра уже собралась развернуться и уйти в дальний, безопасный угол, когда до неё долетело: — Не-ет, Хренджер! Сколько раз повторять, она не подсыпала мне амортенцию. Думаешь, я настолько глуп? Уизли. Конечно. Кто же ещё. — Прекрати называть меня так, идиотина! — взвизгнула Грейнджер, вскидывая увесистый фолиант «Теория магической трансфигурации». Она размахнулась явно сильнее, чем следовало, — страницы брызнули в стороны, как перепуганные птицы, а тяжелая тканевая обложка, оторвавшись от корешка, описала дугу и шлёпнулась прямо к ногам Кьяры. Троица затихла. Но всего на секунду. Грейнджер, издав тот самый раздражённый звук, который, видимо, заменял ей дыхание, встала из-за стола и направилась к Кьяре — убирать остатки собственной истерики. На её лице застыло выражение праведной обиды, смешанной с готовностью к словесной перепалке. Кьяра посмотрела на неё сверху вниз. Всего пять сантиметров разницы. Но в такие моменты это имело значение. — Мусор убирает мусор, — произнесла она, копируя интонацию Уизли с той безупречной точностью, на которую способны только слизеринцы, выросшие среди политических интриг. — Ты никогда не думала стать уборщицей, Хренджер? Она задрала подбородок, выпрямила осанку — так, что разница в росте стала казаться трём дюймам, не меньше — и аккуратно наступила на краешек упавшей обложки в тот самый момент, когда Гермиона за ней наклонилась. Пальцы Грейнджер скользнули по пергаменту, прижатому к полу слизеринской туфлей. — Прекрати, Мракс. Голос раздался слишком близко. Кьяра не успела даже сменить выражение лица — Поттер уже стоял в метре от неё, заслоняя Гермиону. Выскочил с места, как ошпаренный. Его зелёные глаза — тот дурацкий, приторно-честный зелёный — смотрели на неё в упор, без тени привычного слизеринцам подобострастия или страха. — Отойди, Поттер. Она сама может ответить за себя. — А ты не наступай на чужие вещи. Он был выше. Всего на полголовы, но для Кьяры, привыкшей смотреть на всех сверху вниз (буквально и фигурально), это оказалось непривычно, почти физически дискомфортно. Ей пришлось задрать голову чуть выше, чем хотелось бы. Она лихорадочно перебирала в уме список обидных слов, которые можно было бы ему бросить. Полукровка, Выскочка… Но всё звучало плоско, заезженно, недостойно её словарного запаса. — Если тебе не хватает внимания, — сказал Поттер, и в его голосе не было злости, только усталая, раздражающая констатация факта, — можно просто стать добрее. Он наклонился — спокойно, будто она была не врагом, а досадной помехой — и выцепил обложку из-под её подошвы. Остановился. Смял в ладони. — А тебе его не хватает, верно же? Кьяра открыла рот. Снова закрыла. Поттер уже развернулся и двинулся обратно к столу, даже не дожидаясь ответа. Гермиона — у которой лицо ещё секунду назад было кислым, как незрелый лимон — теперь сияла так, будто ей только что вручили премию за вклад в магическую науку. Уизли переводил взгляд с неё на Поттера и обратно с видом человека, который только что обнаружил, что пропустил важную сцену в пьесе, потому что засмотрелся на бутерброд. — Рон, — не оборачиваясь, бросил Поттер, опускаясь на стул, — у тебя слюна вытекает. Уизли поспешно захлопнул рот. Гермиона хрюкнула в кулак. Гарри последний раз бросил взгляд туда, где пару секунд назад стояла Кьяра, — теперь там только остаток ее тени. Ее обезоружили. Она направилась в самый дальний, тёмный угол, где пахло плесенью и где её никто не мог видеть. Ей нужно было успокоиться. Ей нужно было читать. Ей нужно было забыть, как полукровка смотрел на неё — без презрения, без страха, без того привычного блеска в глазах, который означал «ты — чистокровная, я тебе должен подчиняться». Он смотрел на неё так, будто она была просто человеком. И это бесило больше всего. Однако, не ее одну досаждало подобное. Если бы можно было расписать всех учеников, презирающих ту троицу, список вышел бы немалый. Кьяра Мракс, например, до сих пор не могла успокоиться после библиотечного инцидента. Она сидела в самом дальнем углу, за стеллажом с пыльными гримуарами по истории магии, и пыталась убедить себя, что ей всё равно. Но пальцы сами собой теребили сапфировый браслет, а взгляд то и дело возвращался к выходу, за которым скрылась троица. Да кто вообще позволит так обращаться со мной? — думала она, и мысли эти были липкими, как патока, и такими же приторно-бесполезными. Тем более троице. Полукровка, предатель крови и всезнайка-грязнокровка. И этот его взгляд… Она оборвала себя на полуслове, закрыла глаза и начала думать. Что вообще думают о них? — Поттер? — фыркнула Миллисента Булстроуд, усаживаясь за слизеринский стол с подносом, полным пирожков. — Да он просто покупает очки! Я собственными ушами слышала, как МакГонагалл сказала, что его эссе по трансфигурации было «выдающимся». Выдающимся! У него же мозгов — как у гнома из-под моста! Значит, точно взятка. Никто не стал спорить. Во-первых, потому что Миллисента говорила с набитым ртом, и разбирать её слова было сложно. Во-вторых, потому что слизеринцы вообще редко спорили с негативом в адрес Поттера — это было чем-то вроде негласного кодекса чести. Драко Малфой, вальяжно развалившийся в кресле гостиной с номером «Еженедельника Ловца», скривился так, будто надкусил лимон. — Грейнджер, — произнёс он с интонацией, которой обычно озвучивают диагноз неизлечимой болезни. — Вечно что-то бубнит. На уроках бубнит, в библиотеке бубнит, в коридорах бубнит. И этот её ручной Уизли везде таскается за ней и поддакивает. — Он театрально передразнил: — «Да, Гермиона», «Конечно, Гермиона», «Ты самая умная, Гермиона». И при этом коверкает мою фамилию так, будто у него во рту картошка. — Драко брезгливо поморщился. — Малфóй. Я каждый раз вздрагиваю. Забини, листавший журнал на соседнем кресле, хмыкнул, но комментировать не стал. Он вообще редко комментировал тирады Драко — просто слушал и запоминал. На всякий случай. — А я слышала, что Рон Уизли за лето… ну, знаете… — Пуффендуйка с седьмого курса загадочно понизила голос и покрутила пальцем у виска. — Похорошел вроде? Амала, ты ведь сама мне говорила! Её подруга, когтевранка с такими толстыми линзами, что глаза казались огромными, как у стрекозы, резко дёрнула её за рукав. — Ты чего? Похорошел? У меня зрение минус пять, я вообще ничего не вижу дальше своей руки! Он, кажется, с самого детства не знает что такое стиральная машина! — выпалила она так громко, что на них обернулись. — И вообще, забудь. Мне показалось. Пуффендуйка покорно кивнула и уткнулась в тарелку. — А какие они были в детстве? Вопрос повис в воздухе, и несколько человек невольно задумались. Какими были эти трое — Поттер, Уизли, Грейнджер — до того, как стали Золотой троицей? До того, как их имена начали писать в газетах и произносить с разными интонациями — от восхищения до презрения? Хогвартс, 1 сентября 1991 года. Вокзал Кингс-Кросс гудел, как растревоженный улей. Паровоз «Хогвартс-экспресс» выпускал клубы пара, смешивающиеся с осенним туманом, и казалось, что сама платформа 9¾ дышит — глубоко, размеренно, предвкушающе. Драко Малфой шёл вдоль вагонов с видом человека, которому этот замок уже принадлежит по праву рождения. Его мантия сидела идеально, волосы были уложены так, что ни одна платиновая прядь не смела выбиться из общей картины совершенства. Рядом, чуть поотстав, плёлся Теодор Нотт. Вернее, не плёлся. Теодор скакал. Он напоминал щенка, которого впервые вывели на прогулку без поводка: кудрявые каштановые волосы торчали во все стороны, галстук висел криво — явно попытка завязать его самостоятельно, закончившаяся полным фиаско, — а тёмно-карие, почти чёрные глаза с густыми ресницами горели таким неподдельным восторгом, что даже суровые слизеринские шестикурсники оборачивались. — Смотри, Малфой! — воскликнул он, тыкая пальцем в проходящую мимо ведьму с тележкой, полной сов. — У неё сова! А у той — жаба! А ты что хочешь? Драко снизошёл до ответа: — У меня уже есть сова. Дома. И она чистокровная. Теодор моргнул. — Совы бывают чистокровными? — Всё бывает, если у тебя достаточно денег, — многозначительно изрёк Драко, хотя сам не был до конца уверен, что это правда. Но звучало хорошо. Они уже почти дошли до конца состава, когда Драко вдруг остановился. Его взгляд упал на мальчика, который стоял у окна, уставившись на что-то за стеклом невидящими глазами. Тёмные волосы торчали так же нелепо, как у Нотта, очки были кривыми, одежда — мешковатой и явно не новой. Но что-то в нём было. Драко не мог объяснить, что именно. Может, шрам в виде молнии на лбу, который даже с расстояния бросался в глаза. Может, то, как он стоял — один, отдельно от всех, будто не знал, что ему делать дальше. — Эй, — сказал Драко, подходя ближе. Он постарался, чтобы голос звучал дружелюбно. Ну, насколько дружелюбно вообще мог звучать голос одиннадцатилетнего аристократа, которого учили, что дружба — это обмен полезными связями. — Ты тоже в Хогвартс? Я Драко Малфой. Мальчик обернулся. Зелёные глаза — яркие, честные, слишком открытые — уставились на него с лёгким испугом. — Гарри, — сказал он. — Гарри Поттер. Драко почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Поттер. Тот самый Поттер. Легенда. Герой. Мальчик, который выжил. — О, — выдохнул он, и в его голосе проскользнуло нечто, похожее на уважение. — Я о тебе слышал. Мои родители… — Драко! — раздалось откуда-то сзади. Нотт уже догнал их, запыхавшийся и ещё более взъерошенный. — Ты чего убежал? Я чуть не потерялся! Драко поморщился, но промолчал. Он снова посмотрел на Гарри. — Слушай, Поттер, — начал он, стараясь вернуть голосу привычную уверенность. — Ты, наверное, ещё не знаешь, но в Хогвартсе свои порядки. Не все семьи волшебников одинаковые. Некоторые… ну, лучше других. Если хочешь, я могу показать тебе, как тут всё устроено. У меня там много знакомых. Он ждал. Ждал, что Поттер обрадуется, улыбнётся, скажет «да, конечно, спасибо». Так всегда бывало с детьми знакомых его родителей — они понимали, что дружба с Малфоями это привилегия. Но Поттер смотрел на него странно. Не с благодарностью. С каким-то… сомнением? — Спасибо, — сказал он наконец, и голос его звучал вежливо, но отстранённо. — Я, наверное, пока сам разберусь. И в этот момент к нему подбежали двое. Рыжий мальчишка, весь в веснушках, и девочка с пушистыми волосами и огромными зубами, которая тут же затараторила: — Гарри! Ты Гарри Поттер! Я всё про тебя читала! Я Гермиона Грейнджер. Боги, как я рада, что встретила тебя, потому что в книгах пишут… Драко смотрел, как они уводят Поттера. Рыжий что-то говорил про братьев и квиддич, девочка — про учебники. Поттер слушал и улыбался. Не той вежливой улыбкой, которую Драко видел у гостей на приёмах родителей. Настоящей. — Ничего себе ты их уделал! — восхищённо выдохнул Теодор, подскакивая сбоку. Драко моргнул. — Что? — Ну, этих! — Нотт махнул рукой в сторону удаляющейся троицы. — Сказал им, что семьи не одинаковые, и они сразу свалили! Круто! Драко посмотрел на него. Теодор стоял, сияя, как начищенный галлеон, его кудри торчали в разные стороны, галстук болтался где-то у плеча, а в глазах горело искреннее, почти собачье обожание. — Ты вообще откуда взялся? — устало спросил Драко. — Я? — Теодор удивился так, будто вопрос был о погоде на Марсе. — Я за тобой весь вечер слежу! — выпалил он с гордостью. — Ты когда на платформу вышел, я сразу понял: у этого парня семья богатая. Очень богатая. У тебя же мантия без единой пылинки! И походка такая… ну, знаешь, будто ты тут главный! Драко почувствовал, как внутри разливается приятное тепло. Ему льстило. Очень. Настолько, что на секунду он даже забыл, как дышать. — Моя-то? — переспросил он, стараясь, чтобы голос звучал небрежно. — Ну, да. Ну да, богатая. Да. Он откашлялся, возвращая себе самообладание. — Слушай, Нотт… Теодор. — Он посмотрел на этого странного, похожего на щенка мальчишку. — Хочешь, вместе пойдём? Я тебе покажу, где наш вагон. И вообще… — Он сделал паузу. — Мне нужны нормальные друзья. Не те, которые слюни пускают на моё имя, а те, с кем можно… ну, разговаривать. Теодор просиял так, будто ему только что подарили метлу. — Конечно! И они пошли к вагонам — платиновый аристократ с идеальной осанкой и кудрявый пёс в криво завязанном галстуке, который только что обрёл человека, за которым можно было следовать. За спиной у них, где-то в другом конце состава, Гарри Поттер садился в купе с рыжим мальчишкой и девочкой с пушистыми волосами. И никто из них ещё не знал, что эта случайная встреча у вокзала определит всё. На годы вперёд. Навсегда.