Неприкасаемые

— Ты когда-нибудь задумывался, Фред, почему в зеркалах мы видим себя ровно наоборот? — Потому что правда слишком страшна, Джордж. Особенно если показывать её без предупреждения. Знаете ли вы, что такое быть магглорожденным? Магглорожденным не той кровью, на которую жалуются некоторые, имея при себе скудный род из двух-трёх человек, не обладающих магической принадлежностью, но по-настоящему магглорожденным — ужасно, отвратительно грязным? Грязь, которая въелась в кровь, в сердце и в голову. Магглорожденный никогда не сумеет думать как чистокровный. А чистокровный не станет думать как другой. Это гнетущее проклятие, которое заставляет идти с опущенной головой и сжатыми в кулак ладонями. Это какого-то рода болезнь, закрывающая даже мысль о светлом будущем. Болезнь приходит тогда, когда она видит праздного мужчину, одетого в золотые блага искусных мастеров. Мужчина лениво разваливается на подушках, с лицом, раскрасневшимся от перенасыщения. Эту болезнь нельзя победить. Попытка бороться — повод для жалости. — Я обещала сделать всё, что возможно, и, придя к этому соглашению, мне поручили убить саму себя. При всех, в самом центре зала. Я осознавала, что мой путь подходит к концу и поняла, что давно хотела сделать это. Я не принадлежала к тем людям, глупо борющимся за права таких же, как и я. Мне хватало ночами неумолимо просить у богов — пусть, как оказалось, и несуществующих — пощады. Даже они отказали мне. Именно тогда я поняла, что этот мир соткан другими. Чистокровными. Лилит дочитала последнюю строчку и захлопнула книгу. Ту самую, которую забрасывала каждые полгода, потому что не любила углубляться в мысли философские. А их там было много. Книга с глухим стуком упала на скамейку. Лилит подняла голову к небу, щурясь от яркого солнца, которое уже успело напечь голые голени, не прикрытые формой юбки. Светило было беспощадным во вторник — оно не делало скидок ни на статус, ни на кровь, ни на дурацкие книги, которые не давали ответов, а только множили вопросы. Счастливая Аллея. Место, которое ученики назвали так за его способность вмещать всё, что нельзя делать в замке: курить, целоваться, говорить правду. Здесь пахло можжевельником, нагретой листвой и тем особым воздухом свободы, который бывает только в местах, где взрослые не смотрят. Скамейки были расставлены так, чтобы каждый мог найти свой угол: для свиданий — в тени старых дубов, для компаний — на открытой поляне, для тех, кому нужно побыть одному — у самой стены, где плющ спускался до земли. Сегодня Лилит выбрала одиночество. Вернее, оно выбрало её само. Она вытащила из кармана пачку сигарет. «Гуллик». Название было выбито на плотной бумаге серебряными буквами, и сама пачка выглядела слишком изящно для того, что внутри. Лилит провела пальцем по шву — не подделка. Инно Аббот держал марку. Его отец владел табачной фабрикой в Форт-Уильяме и, как поговаривали, не особо интересовался, куда уходят его изделия после того, как галлеоны падают на счёт. Схема работала просто: четверокурсники, которым нужны были связи или просто деньги, добывали партии, а дальше пачки переходили из рук в руки, повышаясь в цене с каждым переходом. Лилит пришлось выложить за три пачки сумму, на которую можно было купить новую мантию. И пришлось просить наивного второкурсника из Слизерина, который согласился помочь за лишнюю пару галлеонов и обещание, что его имя нигде не всплывёт. Это было унизительно — клянчить у мальчишки, который даже не понимал, что продаёт не просто табак, а билет в мир, где магглорожденные не считаются прокажёнными. Она прикурила от зажигалки с матово-чёрным корпусом — нашла в спальне отца прошлым летом, стащила, даже не задумываясь. Дым был крепким, с горьковатым послевкусием, и первая затяжка привычно обожгла горло. Лилит выпустила струю вверх, наблюдая, как она тает в солнечном свете. В такие моменты она любила Хогвартс. Когда никто не видел, не оценивал, не делил на чистых и грязных. Только небо, деревья и она. Можно было представить, что книга, лежащая рядом, — это просто книга, а не зеркало, в которое страшно смотреть. Потому что та девушка, которая писала эти строки, была не просто выдуманным персонажем. Она была тем, кем Лилит могла бы стать. Тем, кем становились те, кто не находил места. Ада Дин. Пуффендуйка. Грязнокровка. Та, что весной ушла в Холодное море и не вернулась. Лилит никогда не была с ней знакома. Но иногда, по ночам, когда ветер выл особенно тоскливо, она думала: а что, если однажды у неё тоже закончатся роли, которые можно сыграть? Что, если однажды театр окажется пуст, а зрители разойдутся, и останется только она и это холодное, чёрное море? Она тряхнула головой, отгоняя мысли. Слишком много философии для солнечного дня. Слишком много для того, у кого есть планы. А план её был прост: в воскресенье она была на вечеринке в Восточной башне. Теодор Нотт привёл её, держал за руку, называл «Элис». Её запомнили. Не как Лилит Кейн, гриффиндорскую грязнокровку, набитую фальшивыми манерами, а как девушку, которую Нотт привёл, с которой говорил, которую… не отпускал. Теперь нужно было закрепиться. Сделать так, чтобы её не просто запомнили, а ждали. Чтобы следующий раз был не случайностью, а закономерностью. Драко Малфой был ключом. Если она проберётся к нему — через его любопытство, через его высокомерие, через его привычку подслушивать и сплетничать, — то получит доступ туда, куда не пускают даже некоторых полукровок. А если получится заинтересовать Нотта… Нотт был сложнее. Он был как эти сигареты — изящная обёртка, за которой скрывалось что-то, от чего потом трудно отдышаться. Она видела, как он смотрит на людей. Как будто они — эксперимент, который можно ставить, крутить, переворачивать вверх дном, лишь бы посмотреть, что выпадет. С такими нужно быть осторожной. Но именно такие открывают двери, о которых другие даже не мечтают. План был хорош. До тех пор, пока две тени не показались в конце аллеи. Лилит узнала их сразу — по походке, по тому, как свет падал на светлые волосы одного и кудри другого, по той особой манере занимать пространство, будто им принадлежал не только воздух, но и сама земля под ногами. Драко Малфой и Теодор Нотт. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Сигарета вдруг стала слишком заметной, книга — слишком глупой, а она сама — слишком собой. Лилит замерла, надеясь, что они пройдут мимо. И тут же, вопреки надежде, поймала себя на том, что выпрямляет спину, поправляет волосы, готовит лицо — то самое, непринуждённое, с лёгкой улыбкой, которую репетировала перед зеркалом. Они шли медленно. Малфой что-то говорил, жестикулировал. Нотт слушал, чуть склонив голову. Десять шагов. Восемь. Пять. Сейчас она повернётся, встретится с ними взглядом, скажет что-то остроумное, небрежное, как в воскресенье, когда Нотт держал её за руку и называл Элис. Три шага. Два. Они прошли мимо. Даже не взглянули. Малфой продолжал говорить, Нотт кивнул, и они сели на дальнюю скамью, в тени старого дуба, там, где скамейки были шире и удобнее, и откуда открывался лучший вид на аллею. Сели так, будто её здесь не существовало. Будто она была частью пейзажа — деревом, кустом, пятном света на дорожке. Лилит смотрела на них, и где-то в груди разрасталось тяжёлое, липкое чувство. Не обида. Обида была бы слишком простой, слишком понятной. Это было что-то другое. Осознание. Если бы о ней писали книгу, она была бы второстепенным персонажем. Или массовкой. Или той, кого упоминают только для прикола, чтобы рассмешить читателя её тупостью или ещё чем-то. Таким, о ком говорят: «А помните ту дуру, которая сидела на скамейке с книгой о самоубийцах и представляла, что она героиня пьесы?» Она докурила сигарету, чувствуя, как в горле становится слишком сухо, а в животе — слишком пусто. Смотрела на Малфоя и Нотта. Малфой сидел, откинувшись на спинку, закинув ногу на ногу, и жестикулировал — что-то доказывал, спорил. Нотт слушал, иногда кивал, иногда качал головой. Они были там, в своём мире, куда ей не было входа. Даже после воскресенья. Даже после того, как Нотт назвал её «Элис» и держал за руку. Элис, — подумала Лилит. — Он даже имени моего не знает. Она поднялась, сунула книгу под мышку, одёрнула юбку. Ноги были ватными, но она заставила себя идти медленно, не оборачиваясь. Не бежать. Не показывать, что ей больно. Потому что если ты второстепенный персонаж, у тебя хотя бы есть право уйти красиво. Она вышла из аллеи, свернула в боковой проход, и только там, за каменной стеной, где её никто не видел, прислонилась лбом к холодному камню и выдохнула. — Putain, — прошептала она. Ругательства сыпались на французском, потому что английских слов не хватало, чтобы вместить всё, что она сейчас чувствовала. Злость на себя за то, что надеялась. Злость на них за то, что не заметили. Злость на весь этот мир, где кровь решает всё, даже то, кто имеет право на тебя посмотреть. Она достала новую сигарету, закурила, и дым смешался с каменной пылью в лёгких. — В следующий раз, — сказала она себе. — В следующий раз они заметят. Но в глубине, там, где она не позволяла себе смотреть, пульсировал страх: А что, если нет? Что, если «в следующий раз» не наступит никогда? После того дня Лилит перестала появляться в местах, где можно было случайно встретить слизеринцев. Она зарылась в учёбу с таким остервенением, что даже Гермиона, заметившая это, удивлённо вскинула брови. Но спрашивать не стала — у них с Лилит никогда не было привычки лезть в слишком чужие дела. Хотя у одной из них это желание нарастало с каждым часом. Жизнь в замке шла своим чередом. Гарри всё так же смотрел в тарелку, избегая взглядов, которые сыпались на него со всех сторон, как конфетти на дурацком празднике. Драко всё так же раздражался на каждое упоминание Поттера, а Теодор Нотт всё так же ходил между факультетами с видом антрополога, изучающего забавных аборигенов. Рон громко чавкал и спорил с Гермионой о том, как правильно произносить те или иные слова. Гермиона поправляла его, краснела, спорила, но с каждой перепалкой её улыбка почему-то становилась шире. Даже Фред и Джордж жили по обычному расписанию. На уроке трансфигурации они заставили чужую жабу превратиться в бокал с таким жалобным видом, что МакГонагалл сняла двадцать баллов и пригрозила, что в следующий раз они будут чистить котлы до конца семестра. На зельях Снейп смотрел на них так, будто они были личным оскорблением, а они смотрели на Снейпа так, будто он был лучшим развлечением в их жизни. Но за этой обычной жизнью, в их карманах, переливалась от зелёного к серому та самая колба, которую они носили с собой уже три дня, выбирая момент для испытаний. Суббота. Полдень. В это время Большой зал обычно пустовал — те, кто не уехал в Хогсмид, разбредались по замку, ловя редкие часы свободы между завтраком и обедом. Тишина стояла такая, что было слышно, как потрескивают свечи под потолком. Фред и Джордж не уехали в Хогсмид. Они вообще редко уезжали по субботам — слишком много дел было в замке. Дела эти обычно пахли порохом, дымом и чем-то химическим, что профессор Снейп называл «позором алхимии», а близнецы — «инновационным подходом к магии». К тому же их магазин «Всевозможные Волшебные Вредилки» требовал новых разработок, а старые требовали повторного тестирования из-за кучи жалоб. Сегодня они сидели в дальней части зала, за столом Пуффендуя — там, где их никто не искал. Перед ними на скамейке стояла небольшая стеклянная колба с мутноватой жидкостью, которая переливалась от зеленоватого к серому, стоило на неё посмотреть под другим углом. — Думаешь, сработает? — спросил Джордж, рассматривая колбу на свет. — Думаю, это самый гениальный наш продукт со времён Кошмарных ирисок. — Фред достал из кармана маленький пульверизатор и аккуратно перелил в него часть жидкости. — Представь: одно прикосновение — и ты видишь человека насквозь. Не в прямом смысле, конечно. Хотя, если доработать формулу… — Мы назовём это «Истинное лицо», — Джордж записал название в блокнот, который всегда носил с собой для идей. — Или «Правда в касании». Или… — Или мы сначала проверим, работает ли это вообще, — Фред поднялся, пряча пульверизатор в складках мантии. — А названия придумаем потом, когда поймём, не превращает ли это людей в жаб. — Ты всё о том мальчишке? Это был единичный случай. — Джордж, его мать чуть не убила меня за то, что после излечения его цвет кожи отдавал зелёным. Это не единичный случай, это аргумент за более тщательное тестирование. Они вышли из зала, когда в коридорах уже начиналась жизнь. Где-то наверху хлопнула дверь, раздался смех — кто-то из Когтеврана бежал в башню с учебниками. С третьего этажа доносился голос профессора Стебль, которая что-то втолковывала второкурсникам о свойствах мандрагоры. План был прост: распылить концентрат на себя и пройтись по замку, касаясь как можно большего количества людей. Засечь время, зафиксировать реакцию, записать результаты. Джордж уже представлял, как они напишут статью в «Еженедельник Ловца»: «Уизли представляют: революционный способ проверки друзей и врагов!» Фред представил, как они продают эту штуку в своей лавке по цене, которая позволит наконец съехать из Норы в собственное жильё. Но об этом они подумают позже. Сейчас нужно было просто коснуться. Первым в их списке случайных испытуемых оказался Рон. Он стоял у входа в Большой зал, пытаясь втолковать Гермионе, что писатель Бикс приехал в Академию и сейчас раздаёт автографы на четвёртом этаже. — Я тебе говорю, я сам видел объявление! — Рон размахивал руками с такой силой, что чуть не задел проходящую мимо Пэнси Паркинсон. Та фыркнула и ускорила шаг, бросив через плечо что-то про «неуклюжих гриффиндорских увальней». — Ты видел объявление, которое повесили близнецы, — устало сказала Гермиона. — Они же твои братья, ты не знаешь их почерк? — Они могли нанять кого-то! У них сейчас деньги есть, они могут… — Рон. — Что? — Твои братья разыгрывают тебя. Как всегда. И ты ведёшься. Как всегда. Рон покраснел. Открыл рот, чтобы ответить что-то уничтожающее, но в этот момент в него врезался Фред. Врезался — это мягко сказано. Старший налетел на брата с такой силой, что они оба едва не рухнули на пол. — О, прости, Ронни! — Фред схватил брата за плечи, помогая удержать равновесие, и в этот момент его ладони плотно прижались к рукам Рона. — Не видел тебя. Слишком быстро бежал. — Ты ненормальный! — рявкнул Рон, отталкивая брата. — Мог бы и посмотреть! — Обязательно посмотрю, — пообещал Фред, исчезая в коридоре. Джордж прошёл мимо, задев плечом Гермиону. Та дёрнулась, но он уже скрылся вслед за братом. — Ненормальные, — пробормотал Рон, поправляя мантию. — Вечно они… Гермиона? Ты как? — Всё хорошо, — сказала она, но голос звучал отстранённо. — Пойдём. Следующим на пути близнецов оказался Гарри. Он только выходил из Большого зала, направляясь в спальню за забытой мантией. Выходной день хотелось провести на улице, подальше от шумного замка, подальше от Рона с Гермионой, которые снова ругались, подальше от всего. — Гарри! — Джордж вынырнул из-за угла и хлопнул его по плечу, проходя мимо. — Как жизнь? — Нормально, — ответил Гарри, даже не успев удивиться. — Отлично, — бросил Фред, проскальзывая с другой стороны и задевая его рукой. Они исчезли так же быстро, как появились. Гарри покачал головой и пошёл дальше, но уже через пару минут почувствовал странное возбуждение, которое обычно бывало перед матчем по квиддичу. В голове прояснилось, но мысли пошли каким-то неправильным путём. Он свернул в главный коридор и увидел их — компанию слизеринцев, столпившихся у входа в Восточную башню. В центре, как всегда, Драко Малфой. Волосы зачёсаны назад, идеальная стрижка, мантия без единой складки. Гарри посмотрел на него, и где-то внутри поднялось то, что он обычно прятал глубоко. Не просто раздражение — что-то более вязкое, давнее. Вот он стоит, король мира. Папочка всё устроил, папочка всё прикроет. Сам-то ты кто, Малфой? Он не понял, когда сделал первый шаг. Просто оказалось, что он уже идёт к ним, и слова срываются с губ сами собой: — Малфой. Драко обернулся. Его лицо скривилось в привычной гримасе презрения. — Поттер. Чего тебе? — Да так, — Гарри остановился в шаге от него. — Смотрю, ты тут командуешь. Как всегда. Интересно, а сам ты хоть на что-то способен без папочки? Вокруг засмеялись. Не все, но достаточно. Драко побагровел. — Что ты сказал, Поттер? — То, что слышал. — Гарри чувствовал, как где-то в груди разливается горячее, злое удовольствие. Ему нравилось видеть, как лицо Малфоя теряет свою идеальную маску. — Ты только фамилией и держишься. Без неё ты никто. Драко шагнул вперёд, и в следующую секунду Гарри толкнул его в плечо. Сильно, так, что Малфой едва удержался на ногах. — Руки убрал, мерзко же! — прошипел Драко, хватаясь за палочку. — А то что? Сам отобьёшься или папу позовёшь? Они стояли друг напротив друга, и воздух между ними искрил от напряжения. Вокруг собирались ученики. Кто-то смеялся, кто-то звал профессоров. Гарри и Драко смотрели друг на друга, и оба не собирались отступать. А наверху, на лестнице, откуда открывался вид на весь коридор, стояли Фред и Джордж и смотрели на разворачивающуюся перед ними картину. — Вот чёрт, — тихо сказал Фред. — Похоже, пошла цепная реакция. — он кивнул в сторону Пэнси, вдруг накинувшуюся на подругу. — И не говори, — отозвался Джордж. — Где твой воздухоочиститель? Фред полез в карман, достал маленький стеклянный шар и нажал на кнопку. Воздух вокруг них замерцал, и запах химикатов начал рассеиваться. — Думаешь, они догадаются? — спросил Джордж. — Сейчас им не до нас, — Фред кивнул в сторону коридора, где Гарри и Драко уже окружила толпа. — Но когда эффект пройдёт…