Русский психопат

Меня трясут. Грубо, как мешок с картошкой. Бл*ть, когда это кончится... Разлепляю веки. Мать. Судя по лицу, с утра пораньше ей задолжал не только я, но и вся солнечная система. — Вставай уже, блять! — прилетает мне в лицо вместе с запахом кофе и раздражением. Мычу что-то нечленораздельное, переворачиваюсь и вжимаюсь фасадом в подушку. В голове одна мысль: «Боже, забери меня... так, стоп, я же атеист. Похуй, забирай кто-нибудь». Она уходит, грохоча пятками по лестнице, как полковая лошадь. В висках вяло зудит: «Почему именно я?». Хотя плевать. Все вокруг дергаются, срут своим гнильем на ближних, имитируют жизнь. Я пытаюсь совершить подвиг — сесть. Разворот на сто восемьдесят — и я уже «вверх дном». Стерильно, простыни хрустят, ммм... — Максим, блять! Опоздаешь! Ага. Десять минут решат судьбу человечества. Время и так утекает сквозь пальцы, а они орут, чтобы заглушить собственную бессмысленность. — Максим! Бе-е-е... Мелочная. Видимо, опыт руководства кафедрой не пропьешь. Иду, иду... Встаю. Шаг, второй... и тут реальность дает сбой. Мир не просто кружится — он схлопывается. В глазах вспыхивает «белый шум», как на старом телике, затапливая комнату вязкой нефтью. Я никогда не тонул, но каждое утро мой личный персональный ад выглядит именно так. Голова легкая, будто накачана гелием — того и гляди оторвется от шеи. Кайф, почти как опьянение... Если бы тело не наливалось свинцом. Метр семьдесят девять превращаются в тонну мертвого веса. Гравитация выкручивает ручки на максимум. Ноги — вата (когда я вообще ел?), я вслепую хватаюсь за косяк. Сердце не просто стучит — оно долбится в горло, пытаясь выломать ребра, но этот грохот тонет в тонком, мерзком писке в ушах. Секунд десять я овощ. Ползу по стенке к туалету, ловя этот мутный, высасывающий приход. В такие минуты я понимаю наркоманов. Система прогружается медленно. Будто горящую кинопленку мотают назад: из пепла и искр собирается эта гребаная симуляция дома. Туалет. Темнота. Зеркало. Включаю свет — сука, глаза! — и щурюсь на отражение. Заспанная рожа. Злая. Красивая. Хоть где-то генетическое казино выдало мне флеш-рояль. Справа маячит открытая дверца шкафчика. Мне лень менять траекторию, я просто прохожу сквозь нее плечом, захлопывая по инерции. Есть пробитие. Унитаз. Сажусь. Строить из себя альфу и ссать стоя — слишком много чести для этого утра. И вот она — Стена. Абсолютно пустая, но сейчас интереснее, чем лента ТикТока. Я залипаю в штукатурку, пересчитывая неровности, лишь бы заглушить гул в черепе. Телефон не взял — фатальная ошибка. Приходится наедине с собой ждать, пока мозг окончательно не вернется в черепную коробку. Спуск вниз. Лестница у нас «дизайнерская»: сначала прямо, потом резкий вираж влево. Интерьер — идеальная проекция родительских мозгов. Они помешаны на «картинке», даже если внутри семьи всё сгнило. Лестница упирается в огромное — блять — панорамное окно. Мы как рыбки в аквариуме для соседей и клерков в пробке. Смотрите, завидуйте, у нас идеальная жизнь, нам нечего скрывать (спойлер: есть чего). Кухня. Еще один вираж влево. Фу, блять. Запах копченой колбасы. Меня одного от него выворачивает наизнанку? Когда не высыпаешься, аппетит дохнет первым. За ним в могилу идут желания, надежды и либидо. Интересно, где дно у этих горок? Как только мы пересекаем периметр школы, связь сдыхает. Глушилки работают лучше, чем система образования. Остаются только скачанные треки в Яндексе и вакуум. Впрочем, плевать. Проблема в другом. Блять, опять... Ну ебаный рот. Если вы не шарите, просто представьте: выходите из тачки, идете к крыльцу, и спиной чувствуете, как десятки глаз сверлят вам позвоночник. Пялятся на ноги, на походку, ищут дефект. Я знаю, что это паранойя, что всем похуй, но избавиться от этого ощущения сложнее, чем вывернуть себе шею. Я иду, деревянный, как Пиноккио, и ловлю себя на мерзкой мысли: я сейчас выпрямляюсь не для себя. Я иду уверенно, потому что на меня смотрят. В такие моменты мозг подкидывает совсем уж блевотные образы: будто я какая-то «дрейн-няша» из ТикТока, с которой снимают трусы, а она даже «нет» сказать не может, потому что в тайне мазохистка и думает: «да-да, возьми меня, используй меня». Бр-р-р... Меня аж передергивает. Сука, откуда это в голове? Раздевалка встречает густым, почти осязаемым запахом несвежей формы и резкой химической отдушкой дешевого дезодоранта. В этом мареве реальность слегка плывет, превращаясь в декорации, сквозь которые проступает что-то куда более отчетливое. Натыкаюсь на Д1 (пусть будет Долбоеб №1, имя сейчас не важно). Смотрю на его лицо — и внутри ничего не екает. Только глухое, вязкое смирение. Впереди восемь часов отсидки в этом душном бетонном карцере, и Д1 — мой пожизненный сокамерник на сегодня. Наше приветствие — это особый вид бытового садомазохизма: — Здарова, всратый. — Пошел нахуй, сын шлюхи. Обычный обмен любезностями. Моралфаги бы уже строчили петиции об отмене, а у нас это вместо «доброго утра». Д1 что-то увлеченно бубнит про контрольную или «фри-дей» без домашки. Я слушаю его вполуха, разглядывая линию его шеи, и незаметно для самого себя соскальзываю в привычный транс. Сознание расщепляется, лицо остается снаружи — кивать и выдавливать ироничные реплики на автопилоте, — а я настоящий ухожу туда, где картинка всегда в Ultra HD. В этой голове я действую спокойно, почти буднично. Достаю канцелярский нож — старый, с поцарапанным серым корпусом. Большим пальцем толкаю слайдер — ровно на два щелчка. Металл отзывается тонким, сухим звуком, который кажется громче голоса матери, как хорошо порой ее заглушать. Я подхожу и вскрываю ему горло. От уха до уха. Вижу, как кожа под лезвием сначала натягивается, а потом лопается с коротким шелестом, как плотный лист ватмана. Секундная задержка — и из разреза вываливается густая, пугающе горячая темнота… Моргаю. Галлюцинация осыпается сухой штукатуркой, но не исчезает насовсем. Д1 все так же ржет над своей шуткой. — Ты чего завис? — Да так... — лезу в рюкзак, пытаясь нащупать пенал. Пусто. Пальцы хватают только воздух и крошки на дне. В памяти наконец всплывает нужный кадр: вот я выкладываю его на стол дома, отвлекаюсь на телефон... и всё. Мозг услужливо разблокировал воспоминание только сейчас, когда исправить уже ничего нельзя. Словно я забыл оплатить подписку на внимательность, и теперь система издевательски показывает мне, где именно я облажался. Химия добивает окончательно. Это не урок, это медленная мигрень, перемешанная с запахом хлорки. Я по глупости когда-то ляпнул, что буду её сдавать, и наши отличницы тут же взяли меня на мушку. Когда я понял, что писать нечем, пришлось через силу поворачиваться к ним. — Эй, дайте ручку. Любую. Они переглянулись, и в этих взглядах было столько приторного превосходства, что захотелось сплюнуть. Стоило учителю вывести в журнале мой очередной трояк, как с задних парт донеслось ядовитое: — Сдаешь, говоришь? Ну, удачи. С таким багажом знаний — только в дворники. Их смешки липли к коже, как дешевые, удушливые духи. Но тут подал голос он. Даже не обернулся полностью, просто бросил через плечо, лениво и как-то очень по-свойски: — Будто эти оценки вообще что-то решают. Или наличие ручки в кармане. В эту секунду меня будто током прошило. Среди всей этой картонной массовки он — единственный настоящий. В той реальности, где я только что перерезал горло Д1, время вдруг дает обратный ход. Пленка прокручивается назад: кровь втягивается в разрез, кожа срастается, а я медленно убираю лезвие в карман, глядя на Д1 почти с нежностью. — Считай, что сегодня у тебя второй день рождения, — шепчу я одними губами, возвращаясь в реальный мир.