Русский психопат

      Где-то в старых пабликах или книгах по истории я выцепил факт: в Средневековье перерезание глотки было самым ходовым ремеслом. Иногда я ловлю себя на мысли: если эта сцена крутится у меня в голове на репите, делает ли это меня рыцарем? Или я просто психопат с неплохим чувством прекрасного? Поднимаюсь по школьной лестнице, и в такт шагам в мозгу, как заевший скрипт, вспыхивает: «Пенал. Пенал. Пенал». Сука. Опять этот импульс, бесполезный и свербящий. Ненавижу просить. Есть в этом что-то унизительное, почти физическое. Стоит тебе открыть рот и выдать: «Дай, пожалуйста…», как ты тут же соскальзываешь на самое дно пищевой цепи. Сделаю вид, что так и задумано, что я выше этой вашей письменности, а конспекты — удел плебеев. В крайнем случае, стрельну у кого-то молча. И тут в поле зрения лениво вплывает К1. Клоун номер один. Блять, еще и этот биомусор сегодня в программе. Серьезно, какой диагноз по МКБ должен стоять у человека, который эхом повторяет твои шутки через три секунды после того, как ты замолчал? Сценарий всегда один, как паршивый ситком. Я пошутил. Класс поржал. Тайминг прошел, наступила та самая комфортная тишина. И тут подает голос К1. Повторяет мой панчлайн. Громче. С такой жалкой, собачьей надеждой в голосе, будто пытается выжать из трупа шутки еще каплю признания, но уже лично для себя. Он заходится в собственном хохоте, а меня накрывает такой лютый испанский стыд, что хочется содрать кожу с лица прямо там, у доски. Физически ощущаю этот вакуум неловкости, засасывающий окружающих. Хочется отвести глаза, прикинуться прохожим который вообще не знаком с этим персонажем. У меня на него уже условный рефлекс, как у собаки Павлова: вижу его физиономию — и к горлу подступает горькая желчь. И самое паршивое в этом рефлексе то, что К1 — не просто дурак. Его психика — это странное, хрустальное нагромождение комплексов. Он обожает «чернуху»: про мертвых матерей, инвалидов, болезни — классический набор мамкиного циника из интернета. Но стоит ответить ему тем же, хотя бы вскользь намекнуть на его собственные кривые руки или убогий шмот, как броня осыпается. Он тут же надувает губы, превращаясь в обиженную портовую шлюху. Глаза моментально на мокром месте, голос дрожит: «Ну зачем ты так, это же личное…». Типичная тактика абьюзера-неудачника: самому брызгать ядом, а при любой ответке включать режим жертвы. Ненавижу эти игры. Я не нанимался быть бесплатным психотерапевтом для существа с эмоциональным диапазоном табуретки. Но люди — существа пугающе сложные, и иногда даже клоуны способны выдать что-то человеческое. Глядя на Устрицу (У1), я невольно возвращаюсь в то утро перед уроком. Ситуация была классической: мы с парнями первыми залетели в класс, застолбили последние парты и ушли в столовую. Возвращаемся — а там уже восседает У1 с подружкой. Сидят, смеются, как ни в чем не бывало. В голове сразу щелкли: «Меня хавают?». Мой мозг, давно решивший, что лимит лояльности к унижениям исчерпан, просто сорвался с предохранителя. Я вспылил. Короткое, злое движение — и У1 летит на пол вместе со своими манатками. У второй я просто выпинываю стул из-под задницы. В ту секунду, когда их ахуевшие лица начали искажаться для крика, я ощутил прилив облегчения и… темного, густого удовольствия. Я сделал именно то, о чем подумал. Реальность наконец-то совпала с чертежами в моей голове. Но вслед за кайфом пришел противный, липкий укол отвращения и беспомощности. На долю секунды мне показалось, что со стороны я выглядел именно так, как они теперь будут меня вспоминать — психованным быдлом, которое умеет только толкаться, а не тем, кто забирал свое по праву. На мгновение я увидел себя их глазами и не нашел там ничего, кроме немого, бьющего наотмашь: «Ненавижу». Я замер, уже готовый дать заднюю под крики прибежавшего учителя, чувствуя, как вся моя «справедливость» превращается в дешевый школьный дебош. Но К1 внезапно вписался. Сел рядом, как влитой, и начал методично перелаиваться с ними, перекрывая их визг своим басом, принимая удар на себя. В той реальности, где я всё еще стою за спиной Д1, время окончательно застыло, превратившись в густой, липкий кисель. Мысль заморозилась на пике: я занес нож, лезвие уже коснулось кожи, пробуя её на прочность, но я так и не нажал. Завис в миллиметре от точки невозврата. И когда в эту стерильную, застывшую картинку беспардонно заходит К1, чтобы сесть рядом и прикрыть меня в настоящем, я в своей фантазии снова медлю. Рука с ножом не просто дрожит — её колотит мелкая, позорная дрожь, и этот сбой в системе меня бесит больше, чем всё остальное. Почему люди такие кривые и неоднозначные? Почему этот кусок биомусора, который минуту назад вызывал у меня физическую тошноту своим собачьим желанием понравиться, сейчас внезапно делает что-то… правильное? Эта его внезапная, позорная человечность злит. Она, как соринка в глазу, мешает сфокусироваться и наконец-то завершить идеальную симметрию убийства. Я медленно убираю нож, чувствуя, как металл неохотно подчиняется воле, и прокручиваю слайдер реальности обратно — щелк-щелк. Клоун на пять минут почти стал человеком. Выжал из себя максимум, прыгнул выше головы. И это, пожалуй, его абсолютный потолок, его жизненный пик. Ведь именно поэтому завтра он снова наденет свой облезлый парик, нацепит фальшивую ухмылку и будет старательно ретранслировать чужие шутки, лишь бы его не… Блять почему так душно в коридоре. Мы идём к кабинету. Коридор дышит привычным гулом: хлопки дверей, чей-то смех и фоном — вязкий, белый шум трёпа про «Доту». К1 сегодня в ударе. Он — эксперт, гуру, киберспортсмен комнатного разлива. Вся его значимость держится на цифрах рейтинга, которые лишь немного выше моих, и он выставляет их перед собой как щит. Или как оправдание того, почему имеет право поправлять очки и бубнить мне в лицо: — Ты не понимаешь механику. Там другие тайминги… Я слушаю и чувствую, как внутри шевелится холодное, отстранённое любопытство. Вчерашний блок в Telegram с его нелепой припиской «проектная работа» был криком о помощи. К1 отчаянно пытался скосплеить Ч1, который когда-то отсёк Д1 одним движением — молча и красиво. К1 увидел форму и силу, но совершенно не уловил сути. Он соорудил свой маленький карго-культ и ждал, что небеса разверзнутся. Я почти видел его через экран: как он замирает над телефоном, как потеют ладони, как он обновляет чат каждые пять минут. В его сценарии я должен был метаться, требовать объяснений, злиться. Ему нужно было моё внимание — любое, даже ядовитое, лишь бы оно подтверждало, что он существует и способен на меня влиять. А я просто закрыл диалог. День. Два. Три. Четыре. Абсолютная тишина, от которой у него, должно быть, звенело в ушах. И он хрустнул. Не выдержал собственного вакуума, разблочил сам. В тот момент меня накрыло. Это был чистый кайф — наблюдать, как чужая воля рассыпается в труху о моё безразличие. Я победил, потому что выключил в себе человека и просто думал, ставя себя на его место. Но сейчас, глядя на то, как он старательно протирает очки, я чувствую, как этот кайф оседает на языке горечью дешёвого энергетика. Эта победа — какая-то пыльная. Я раскрыл его попытку повторючества и не заметил, как сам по колено увяз в этой грязи. Если я трачу столько сил на анализ движений амебы под микроскопом, то кто из нас двоих по-настоящему зависим? Вчера К1 не выдержал тишины, а сегодня я не могу просто выключить этот анализ. Я смотрю на него, и во мне странным образом уживаются ледяное превосходство и глухая, подтачивающая усталость. Я знаю все его реплики наперёд, вижу все ниточки, за которые он дёргается, и от этой предсказуемости становится тошно. Мы оба заперты: он — в желании казаться, я — в умении видеть его насквозь. Мы подходим к двери. Его тараторочная машинка не сбавляет оборотов, выплевывая очередную порцию словесного месива. От этого бесконечного дребезжания уже физически мутит — паршиво до скрежета в зубах. Но по-настоящему тошно от другого. Я смотрю на его затылок и отчетливо понимаю: выигрывать у посредственности — сомнительное удовольствие. Это как одержать победу в шахматной партии против голубя: птица всё равно просто опрокинет фигуры. Народная мудрость гласит: «Если ты самый умный в комнате, значит, ты не в той комнате». Но никто, сука, не говорит, как из неё выйти, когда дверь заперта расписанием и правилами школы. Я толкаю дверь кабинета. Ад продолжается, но теперь у него появился новый оттенок — скука хищника, который осознал, что в этом лесу для него нет достойной добычи. Только клоуны в дешевых париках и эхо моих собственных, слишком громких мыслей.