Русский психопат

Картинка маслом, достойная Лувра (отдела дегенеративного искусства). Стоит К1 в своих ублюдских круглых очках. Он искренне верит, что косит под Леннона или Леона-киллера, но по факту выглядит как слепой крот, который вылез на свет и тут же позорно потерялся. Стекла вечно заляпаны жирными отпечатками — меня аж потряхивает от навязчивого желания содрать их с его переносицы и протереть наждачкой. Рядом Д1 сверкает кривыми зубами и залысинами. В пятнадцать, сука, лет! Его линия роста волос отступает быстрее, чем французская армия в сороковом. Он ржёт, брызгая слюной, а я чувствую себя антропологом, запертым в клетке с приматом, который случайно научился нажимать на кнопки. Смотрю на его рот. Губы шевелятся слишком быстро, в уголках скапливается белесая пена — верный признак крайнего возбуждения. Для него это «Илиада», эпическая сага о том, как он «переиграл на миду». Для меня — хроники финальной деградации. Я вижу сутулого задрота в темной комнате, который четыре часа кряду кликал мышкой по пикселям ради дозы дешевого дофамина. Он называет это «скиллом». Я называю это добровольной лоботомией. — Да, да… Харош… — киваю я. Моя шея живет отдельной жизнью. Я как та собачка-болванчик на торпеде таксиста: голова мерно качается на пружинке при любой тряске, но внутри — лишь пустота и штампованный пластик. Голос звучит пугающе ровно. Идеальная имитация жизни. Я скармливаю ему фразы-подачки, как дрессировщик бросает мясо зверю, лишь бы тот не затыкался. Тишина опасна — в ней придется по-настоящему быть здесь. В моем карманном измерении, застывшем где-то на периферии зрения, время все еще стоит на паузе. Там К1 уже сидит рядом, заняв оборону, а Д1 завис в полушаге. Я вижу себя со стороны: рука с ножом занесена над его горлом, но лезвие дрожит. Импульсы, как подкожные вши. Он скалится, чешет языком, а мне до зуда в костяшках хочется просто... Ногти вгрызаются в ладони до влажного хруста — я чувствую, как рвется кожа, но боли нет, только тупое давление. В черепе, заменяя мысли, закипает густая, раскаленная тишина. В своем измерении я так и не опускаю руку, удерживая замах, который в реальности кажется бесконечным. Я смотрю на них, застывших в этом кровавом «междумирье», и чувствую, как ярость, еще секунду назад выжигавшая легкие, осыпается серой, меловой усталостью. Рукоять ножа холодит пальцы, напоминая, что граница между «еще нет» и «уже поздно» тонка, как человеческое веко. В этот момент у него из ноздри срывается жирная, тяжелая капля. Она чертит по губе косую линию и замирает на подбородке. Глядя на этот алый росчерк, я ловлю вспышку: а ведь это чертовски хорошая помада для лица этого мира. Яркая, честная мазь на бледной, мышиной физиономии повседневности. Ему бы пошло. Нам всем бы пошло — умыться этим цветом, чтобы наконец перестать выглядеть мертвецами. Я моргаю. Д1 всё еще что-то орет про «ульту», а я продолжаю методично кивать. Внутри — стерильный холод. Работа в морге подождет. Трупы, по крайней мере, не умеют так издевательски спасать твою душу в самый неподходящий момент. Впереди, за учительским столом, уже восседает она. Назовем её… ну, вы в курсе. Пять букв, шипящая в начале, рифмуется с назойливым насекомым. Грязное слово, которое так и чешется на языке, но произносить его вслух — значит самому стать немного дешевле. Поэтому пусть будет Высоцкая. Фамилия звонкая, статусная, как раз под стать тому невидимому постаменту, который она сама под собой соорудила. Дверь за нами тяжело прикрывается, и в нос тут же бьет её фирменный «букет»: едкая ваниль, смешанная с пылью от мела и застоявшимся запахом кофе. Она совсем молодая, на лице ни единой морщинки, но от этой идеальной гладкости веет холодом. Высоцкая держится так, будто стальную линейку ей вшили прямо в позвоночник ещё в роддоме, наделив священным правом смотреть на нас как на досадную помеху. Говорят, строгость — это признак таланта. Чушь собачья. Наслаждаться своей властью над теми, кто не может ответить, — это не педагогика, это диагноз. В такие моменты хочется суровых тестов на человечность: пусть этих скрытых садистов отправляют в шахты, дрессировать уголь и учить правописание «о» и «ё» каменным стенам Там их апломб быстро выветрится. Высоцкая мажет по нам скучающим взглядом, даже не поднимая головы от бумаг. Для неё мы — просто шум в конце коридора. Я молча бреду к своей каторге. Первая парта. Самый эпицентр её ванильного ада. Впереди, за учительским столом, уже восседает она. Назовем её… ну, вы в курсе. Пять букв, шипящая в начале, рифмуется с назойливым насекомым. Грязное слово, которое так и чешется на языке, но произносить его вслух — значит самому стать немного дешевле. Поэтому пусть будет Высоцкая. Фамилия звонкая, статусная, как раз под стать тому невидимому постаменту, который она сама под собой соорудила. Дверь за нами тяжело прикрывается, отсекая шум коридора, и в нос тут же бьет её фирменный «букет»: едкая ваниль, смешанная с меловой пылью и застоявшимся, кислым запахом остывшего кофе. Она совсем молодая, кожа натянута, ни единой морщинки, но от этой идеальной гладкости веет холодом морга. Высоцкая держится так, будто стальную линейку ей вшили прямо в позвоночник ещё в роддоме, наделив священным правом смотреть на нас как на биологический мусор. Говорят, строгость — это признак таланта. Чушь собачья. Наслаждаться своей властью над теми, кто не может ответить, — это не педагогика, это диагноз. В такие моменты хочется ввести суровые тесты на человечность: пусть этих латентных садистов отправляют в шахты. Пусть там дрессируют уголь и учат правописанию «о» и «ё» глухие каменные стены. Там их апломб быстро выветрится вместе с маникюром. Высоцкая мажет по нам скучающим взглядом, даже не поднимая головы от бумаг. Для неё мы — просто фон, статические помехи. Я молча бреду к своей каторге. Первая парта. Самый эпицентр её ванильного ада. Моя соседка — девочка с тростью и взглядом, которым можно вскрывать вены или резать стекло. По иронии судьбы я подрабатываю её бесплатным шерпом. Смирился. Какой смысл быковать на то, что нельзя изменить? Энергии и так едва хватает, чтобы просто держать лицо. Но, сидя здесь день за днем, я вывел аксиому, как опытный мозгоправ в закрытом отделении: эгоизм людей с ограниченными возможностями — это отдельная, бронированная категория. У неё там, похоже, вообще фул-хаус диагнозов, и паралич совести — главный из них. Любое действие, которое она способна провернуть сама, я обязан исполнять «по должности». Никакого «пожалуйста» — это слово в её лексиконе атрофировалось вместе с ногами. Она принимает мою помощь как должное. Как налог на здоровье, который я, здоровый лоб, обязан выплачивать этой системе ежедневно. Знаете, как выглядит этот ритуал? Звонок. Она собирается — медленно, демонстративно, смакуя каждую секунду. Я уже стою в проходе, лямка рюкзака врезается в плечо, пережимая кровоток. Я готов вылететь из этого душного куба, вдохнуть хотя бы коридорный воздух, пропитанный потом и хлоркой, но… нет. Я жду. Она даже не смотрит на меня. Просто оставляет свой баул на краю парты. Это не просьба. Это приказ. Немой, но оглушительный, как удар гонга. Я перехватываю её сумку. Она выскальзывает, я ловлю её коленом. Блять, что там? Слитки свинца? Кирпичи для постройки зиккурата? Почему человек, которому тяжело ходить, таскает с собой груз, способный раздавить небольшую собаку? Я балансирую с этой тяжестью, стараясь не задеть углы парт. Мы выходим в коридор. Я — на шаг позади, подстраиваюсь под её шаркающий ритм, как верный паж или раб, которому забыли выписать вольную. И самое тошнотворное — реакция толпы. Учителя расплываются в умильных лужах: «Ох, Максим, какой ты молодец, настоящий мужчина!». Одноклассники смотрят с облегчением. Они рады не за нее — за себя. Я чувствую их взгляды спиной. Я для них — живой щит. Громоотвод. Пока я тащу этот баул, их совесть кристально чиста, им не нужно предлагать помощь или давиться неловкостью. У них есть я — штатный святой мученик восьмого класса. А я просто хочу, чтобы все они исчезли. Она прекрасно знает правила этой игры. Вчера она уронила ручку. Она могла её поднять — пять минут назад я видел, как она наклонялась за телефоном: спина гнется, руки работают. Но ручка упала мне под ноги. Она замерла. И просто посмотрела. Холодный, выжидающий взгляд хищной рыбы. «Ну? Исполняй». И я поднял. Молча, сглотнув вязкую слюну. Потому что если я вякну «подними сама», я мгновенно превращаюсь в антропоморфную мразь. В морального урода, глумящегося над инвалидом. Общество выдало ей вечную индульгенцию на любое скотство. Её грубость — это «следствие тяжелой судьбы». Моё недовольство — «бессердечность». Идеальная ловушка. Клетка из чужой жалости, к которой я даже не имею отношения. Иногда мне кажется, она ненавидит меня больше всех именно за то, что я вижу эту игру. Я не смотрю на неё сверху вниз, я смотрю на неё как на равного врага. И она это чувствует кожей. Этот «режим королевы» напомнил мне случай с Высоцкой. Я заносил вещи в класс, она сидела за столом. Не хотелось бросать сумку на грязный пол, я зашел и поставил её на край. Итог? Был публично выпорот за «самовольство». Ты сидела и работала, зачем ты вообще подняла голову? Я не мешал тебе — ты не мешай мне. Но нет. Принципы важнее здравого смысла. Я ставлю сумку. Мой взгляд цепляется за её трость, прислоненную к парте. Мир дергается. Звук выключают. Я проваливаюсь. Всё замирает в сером киселе остановившегося времени. В руке привычная тяжесть — канцелярский нож. Лезвие острое, способное рассечь бумагу, ткань… или что помягче. Я стою напротив них. Чуть поодаль застыли Д1 и К1. У Д1 глаза распахнуты так широко, что кажется, веки сейчас лопнут — застывший слепок чистого ужаса. К1 сидит на стуле, рот открыт в вечном крике или споре, которого уже никто не услышит. Смешные. Нелепые. А прямо передо мной — эта парочка. Высоцкая и моя «подопечная». Они стоят рядом, как две змеи, сплетенные в клубок. Училка улыбается во все тридцать два, скалясь, словно акула перед ужином. Она обнимает инвалидку за плечи, поддерживает её. А та смотрит на меня с этим своим мерзко-невинным выражением лица. «Ну что ты мне сделаешь, Максимка?». Я сжимаю рукоять ножа так, что пластик корпуса начинает трещать. Лезвие замирает в сантиметре от шеи Высоцкой. Я вижу, как под её натянутой кожей бьется тонкая жилка. Одно движение — и таймер остановится. Я набираю воздух для удара, мышцы каменеют… Ха. Звук вылетает из горла сам. Рука с ножом бессильно падает вдоль тела. Словно перерезали не их глотки, а мои сухожилия. Я смотрю на них. В упор. И меня отпускает. Тратить ресурс на списанный товар? Глупо. У одной тело — уже клетка, у второй — голова. Они и так в персональном аду, а я ломлюсь туда с канцелярским ножиком. Щелк. Лезвие уходит в корпус. Я тут лишний. Моргаю. Картинка схлопывается. Звук врезается в уши шумом перемены. Опускаюсь на стул. Тело ватное, будто я только что разгрузил вагон. Смотрю на доску, не видя формул. Меня это уже даже не вымораживает. Просто еще одна папка в архиве «Абсурд». Сижу и молчу. Но молчание моё — аналитическое и крайне злопамятное.