Мелодия для сломанной вещи

Их жизнь когда-то была похожа на бесконечный, залитый солнцем выходной. Чонгук помнил, как Тэхён зацеловывал его лицо до смеха каждое утро, как они вместе готовили завтраки, танцуя босиком на кухне под старый винил. Тэхён был его целой вселенной: он дарил Чонгуку редкие книги, укрывал пледом по ночам и шептал в губы: «Ты — единственное, ради чего я просыпаюсь, Гук-и». Чонгук верил в эту святость, он выстроил вокруг Тэхёна алтарь, отдав ему ключи от своей жизни, своих мечтаний и своей гордости. Для него не существовало «я», было только «мы», и в этом «мы» Тэхён был богом. Чонгук помнил каждую мелочь: как Тэхён нежно перебирал его волосы, когда они смотрели на звезды с балкона, как они планировали купить домик в лесу и сбежать от всего мира. Тэхён клялся, что его сердце бьется только ради Чонгука, и в те минуты Чонгук чувствовал себя самым защищенным существом на земле. Он буквально расцветал под взглядом Тэхёна, отдавая ему свою душу по каплям, не подозревая, что однажды этот же человек превратит его рай в выжженную пустыню. Каждое прикосновение Тэхёна было для него священным, каждый шепот — истиной. Он жил в этой иллюзии абсолютного счастья, растворяясь в запахе сандала и домашнего уюта, считая, что эта идиллия — его вечность. Первая измена была как удар током — резкая, невыносимая, выжигающая всё внутри. Чонгук нашел чужую переписку, и в ту секунду его мир, который он так бережно строил вокруг Тэхёна, рассыпался в прах. Он кричал, он собирал вещи, он клялся, что ноги его здесь больше не будет. Но Тэхён… Тэхён просто подошел сзади, обнял его, уткнулся носом в изгиб шеи и тихо, почти надрывно прошептал: «Прости. Я запутался. Мне нужен только ты». И Чонгук сдался. Он поверил, потому что не мог иначе. Без Тэхёна он чувствовал себя не человеком, а пустой, звенящей оболочкой. Второй раз был тише. Чонгук просто почувствовал чужой, приторно-сладкий парфюм на рубашке Тэхёна, когда тот вернулся под утро. Он не стал кричать. Он просто сидел в темноте гостиной, обняв колени, и чувствовал, как внутри него что-то окончательно умирает. Он видел, как Тэхён проходит мимо, даже не глядя в его сторону, с этим его новым, ледяным безразличием. Чонгук прощал снова и снова, превращаясь в тень самого себя. Он стал эмоциональным калекой, который сам ломал себе крылья, лишь бы Тэхён продолжал держать его в своей клетке. Его гордость, его личность, его «я» — всё было принесено в жертву этому человеку, который принимал это как должное, с холодным и жестоким высокомерием. Друзья презирали его за эту слабость, не понимая, что его любовь давно превратилась в неизлечимую болезнь. Тэхён, казалось, наслаждался этой властью. Он видел, как Чонгук угасает, как его взгляд становится все более пустым. Тэхён мог уйти на всю ночь, выключить телефон, а потом вернуться и встретить этот затравленный, полный боли и немой мольбы взгляд. Тэхён словно стал его личным палачом, который методично, день за днем, вырезал из Чонгука всё живое. Он бросал ему крохи внимания, как голодному псу, и Чонгук хватал их, захлебываясь благодарностью. В тот последний вечер воздух в квартире можно было резать ножом. Чонгук сидел на полу, прислонившись к стене. Его пальцы судорожно впивались в собственные предплечья, оставляя багровые следы, словно он пытался нащупать под кожей остатки того Чонгука, который еще умел улыбаться. — Почему… — прошептал он, и в этом звуке было столько боли, что стены, казалось, должны были треснуть. — Тэхён, посмотри на меня… Посмотри, во что я превратился ради тебя. Я ведь… я ведь тебя любил больше жизни. Почему ты так со мной? Тэхён медленно повернулся от окна. В его взгляде не было ни капли сочувствия — только бездонная, выматывающая скука. — Любил? — Тэхён усмехнулся, и этот звук был холоднее льда. — Нет, Чонгук. Ты не любил. Ты просто не умеешь быть один. Ты сам позволил мне уничтожить тебя, потому что тебе страшно выйти за эту дверь. Ты стал моей вещью, а вещи не спрашивают «почему». Мне просто стало скучно играть с тем, кто уже сломан. Чонгук почувствовал, как мир рушится. Он хотел закричать, выпустить всю агонию, но из его горла вырвался лишь дикий, животный вопль существа, у которого заживо вырывают сердце. Он рухнул лицом на паркет, его тело сотрясали конвульсии отчаяния. Он бил кулаками по полу, выгибаясь от невыносимой душевной боли, ломая ногти и оставляя кровавые мазки на светлом дереве. А Тэхён просто стоял и смотрел. Он наблюдал за этой истерикой с пугающим спокойствием. Раздался сухой щелчок зажигалки — Тэхён прикурил сигарету, не отрывая взгляда от бьющегося в судорогах Чонгука. Он подошел к зеркалу, поправляя воротник рубашки, и начал тихо, почти небрежно напевать мелодию той самой песни, под которую они когда-то танцевали босиком на кухне. Он видел, как Чонгук задыхается, как его ногти скребут по дереву, превращаясь в бесформенную массу боли. Для Тэхёна это был просто еще один вечер. Он знал, что Чонгук никуда не уйдет. Он дождется, когда тот обессилит, и позволит ему снова уснуть у своих ног. Тэхён был идеальным ублюдком в этом созданном им аду, и он точно знал: сегодня он окончательно выпил из Чонгука последнюю каплю жизни, оставив на полу лишь пустую, сломленную оболочку.