Дом Божий. Путь послушания.

Крыша монастыря была холодной как и всегда. Они поднялись туда по узкой лестнице, где ступени звенели под подошвами, будто предупреждали — не ваше место, не ваше время. Колокол висел над ними тяжёлым чёрным телом, неподвижным, но живым. Ветер цеплялся за его край и глухо гудел, как дыхание дикого зверя во сне. Внизу монастырь как обычно жил по расписанию. Самуэль ушёл покурить и в этом было что-то освобождающее. Когда один грешит открыто, другим легче прятаться. Сон встал у края крыши. Пальцы на каменном парапете побелели. Он смотрел не на гору, а на горизонт. Туда, где свет постепенно сливался с серостью. Почти вечер. Почти темнота. Почти время, когда мысли становятся громче. Джисон стоял чуть поодаль. Он не торопил. Он всегда умел ждать, пока слова любимого сами найдут выход. — Всё кончено, — сказал Сон наконец. Ветер сдвинул край его рясы. Колокол чуть качнулся, но не зазвонил. — Ты так говоришь каждый раз, когда что-то происходит, — тихо ответил Джисон. — Нет, — Сон покачал головой. — Сейчас не «что-то». Сейчас весь монастырь. Он закрыл глаза на секунду. Перед внутренним взглядом — палата. Лицо Сонхва. Тонкие запястья. Тот взгляд, в котором нет злости, а только выжженная пустота. — Если это выйдет наружу… — начал он и замолчал. Если выйдет наружу — будет полиция. Протоколы. Вопросы. Проверки. Имена. Если выйдет наружу — монастырь перестанет быть стенами и станет местом преступления. Если выйдет наружу — придётся назвать вслух то, что годами называли иначе. Сон почувствовал, как внутри поднимается паника. — Мы не сможем это удержать, — сказал он.  — Возможно, — спокойно произнёс Джисон. — Ты понимаешь, о чём я? — Понимаю. — Тогда почему ты так спокоен? Джисон подошёл ближе. Коснулся своим плечом плеча Сона. — Потому что разрушение — не всегда конец, — сказал он. — Иногда это единственный способ освободиться. Сон резко повернулся к нему. — Это не метафора. Это реальные люди. — Я знаю. — Это полиция. — Я знаю. — Это суд. — Я знаю. Сон отвернулся. Он думал о телефоне. О простом движении — набрать номер. Сказать. Назвать. Запустить механизм, который уже нельзя будет остановить. И в тот же момент он думал о Сонхва. О его слабом дыхании. О том, что тот может проснуться и увидеть мир, в котором его история станет публичной. Где его боль будут обсуждать за столами. Где его имя будут произносить с конкретной интонацией. Сон сжал челюсти. — Я не могу, — тихо сказал он. Это прозвучало страшнее любого признания. — Я не могу сейчас. Ветер усилился. Колокол качнулся чуть сильнее. — Ты боишься? — спросил Джисон. Сон усмехнулся без радости. — Конечно боюсь... Он боялся не полиции. Боялся, что следствие вытащит на свет его собственную историю. Боялся, что придётся рассказать, что с ним было. Что придётся признать — он знал и всё равно не остановил. — Если я начну говорить, — продолжил он, — я не смогу остановиться. Джисон внимательно смотрел на него. — И что тогда? — Тогда всему конец. — Воля Божья. Сон закрыл глаза. Монастырь был его убежищем. Его доказательством, что можно пережить насилие и стать опорой. Если стены окажутся гнилыми — что тогда останется? — Я хочу дождаться, — сказал он наконец. — Пока Сонхва вернётся. Пока он сам решит. — И если он не захочет говорить? Сон замер. — Тогда мы будем молчать. Слова прозвучали тяжело. Джисон сделал паузу. — Ты уверен? — Нет. Честность повисла между ними. — Но я не могу лишить его выбора, — добавил Сон. — Не могу превратить его в доказательство. Не могу забрать у него голос, как это сделал он... Джисон медленно кивнул. — Тогда подождём, — сказал он. Сон посмотрел на него с благодарностью, которая не требовала слов. — Ты думаешь, я трус? — спросил он неожиданно. Джисон покачал головой. — Я думаю, что ты сильный. Ветер прошёлся по крыше, как чья-то невидимая ладонь. Внизу раздался смех. Потом — шаги. Обычная жизнь. Сон снова посмотрел на горизонт. — Если всё рухнет, — тихо сказал он, — Я не знаю, кем стану. — Человеком, — ответил Джисон.  — Не знаю, смогу ли я стать человеком там, — прошептал Сон. Он повернулся к Джисону резко, будто если не сделает этого сейчас — не сделает никогда. Обнял его. Просто как мужчина, которому страшно. Джисон ответил не сразу. Положил руки на талию Сона осторожно. Подбородок лёг на его плечо. Тёплое дыхание скользнуло по шее. — Мы должны рассказать, — тихо сказал он. — Не сейчас, — ответил Сон. Он закрыл глаза. В этом «не сейчас» было всё: страх, усталость, вина, надежда, что время само что-то решит. — Он такой же, как ты, Сон, — продолжил Джисон глухо. — Кто-то не смог защитить тебя. Но мы ещё можем защитить его. Сон медленно выдохнул. — Ты думаешь, я не понимаю? — Понимаешь, — мягко ответил Джисон. — Поэтому и боишься. Ветер ударил сильнее, ряса Сона взметнулась, как чёрное крыло. — Если мы скажем, — сказал он, — начнут копать. Спросят, кто знал. Кто молчал. Кто видел. Я знал. Я видел признаки. Я… — он замолчал. Он видел, как Сонхва стал тише. Как стал избегать определённых мест. Как задерживал взгляд на полу. Он видел и объяснял это усталостью, сомнениями, духовным кризисом. Проще назвать это кризисом веры, чем преступлением, которое с ним случилось. — Ты не виноват в том, что случилось с ним, — сказал Джисон. — Но я виноват в том, что не остановил. — Ты не знал. И не мог остановить это. — Я знал достаточно, чтобы насторожиться. Тишина стала тяжёлой. — И если это выйдет наружу, — продолжил Сон, — всё, что мы строили, исчезнет. — Может, оно и должно исчезнуть. — Это не только здание, Джисон. Это десятки людей. Их жизнь. Их вера. — Их безопасность важнее репутации. Сон отвернулся, но Джисон удержал его, ладони всё ещё на талии, крепче теперь. — Когда со мной это случилось, — шепнул Сон, — хуже всего было не само насилие. Пауза. — Хуже всего было, что никто не заметил. Ветер будто стих на секунду. — Я кричал внутри, — сказал Сон. — А вокруг тишина. И я решил, что так и должно быть. Что, значит, это нормально. Что я сам виноват. Сон почувствовал, как его собственное прошлое начинает шевелиться под кожей. — Я не хочу, чтобы он так думал, — продолжил Сон. — Не хочу, чтобы он проснулся и решил, что это его крест. Джисон сжал его крепче. — И я не хочу. Надо рассказать. — Не сейчас, — упрямо повторил Сон. — Дай ему время. Дай ему возможность вернуться. Дай ему шанс сказать самому. — А если он не сможет? Этот вопрос был тихим. Но в нём не было жалости. Только реальность. Сон закрыл глаза. — Тогда я скажу за него. Джисон замер. — Правда? — Да. Слово прозвучало твёрже, чем всё остальное за этот вечер. — Но не сейчас, — добавил он. — Я должен быть уверен. Я не могу бросить обвинение в воздух. — Ты всё ещё защищаешь систему, Сон. — Я защищаю тех, кто внутри, как же ты не понимаешь... — Ты боишься стать тем, кто разрушит монастырь, — сказал Джисон. — Да. — А я боюсь, что мы станем теми, кто позволил разрушать людей. Сон опустил лоб на плечо Джисона. — Дай мне время, — прошептал он. — Я не убегаю. Я просто… должен собрать себя. Джисон кивнул, едва заметно. — Я с тобой, — сказал он. Немного помолчав и помедлив, он сменил тему. Голову нужно было разгрузить. — Когда Чонгук уедет, — тихо сказал Джисон, — Тэхён будет злиться. — Да. — На него. — Да. — На себя. — Да. — И на меня, — тише добавил Сон. — Почему? — Потому что я не остановлю его. Джисон посмотрел на него внимательно. — А ты мог бы? Сон покачал головой. — Никого нельзя удержать здесь насильно. Ветер снова задел колокол. На этот раз звук был чуть громче — короткий металлический вздох. Сон поднял глаза на тёмную громаду колокола. — Знаешь, — сказал он, — когда я был послушником, я думал, что монастырь — это место, где всё стабильно. — А оказалось? — Это место, где люди ломаются изощренно. Джисон тихо хмыкнул. Его взгляд снова ушёл в сторону дороги за стенами. — Если правда выйдет наружу, — сказал Сон спустя долгое молчание, — такие, как Чонгук, больше не придут сюда. — Возможно, — сказал Джисон. — И такие, как Сонхва. Джисон вздохнул. — Тогда, может быть, и те, кто причиняет вред, тоже не придут. Сон повернул голову. — Ты правда веришь, что мир работает так просто? — Нет. — Тогда зачем надеяться? Джисон пожал плечами. — Потому что без надежды мы просто никто. Сон усмехнулся. — Красиво сказал. Джисон медленно поднял руку и коснулся плеча Сона. — Пойдём, — сказал он тихо. — Куда? — тот поднял взгляд. — Вниз. — Зачем? Джисон сделал шаг ближе. Теперь между ними почти не было расстояния. — Отдохнуть. Сон усмехнулся коротко, хотя веселья в этом не было. — Я не уверен, что смогу сейчас. — Сможешь. — Нет. — Просто расслабимся. Их лица оказались близко настолько, что Джисон видел усталость в его глазах, ту самую, которая появляется, когда человек слишком долго держит себя в руках. Ветер тронул волосы Сона. Он выглядел уязвимым так, как почти никто не видел. — Я не могу выключить голову, — тихо сказал он. Джисон слегка улыбнулся. — А я не предлагаю. Он поднял руку и осторожно провёл пальцами по затылку Сона медленно. Сон не отстранился. — Я предлагаю сделать паузу, — продолжил Джисон. — Всего на час. — И что мы будем делать этот час? Джисон чуть наклонил голову, глядя на него так, будто ответ был очевиден. — Отдыхать. Сон тихо выдохнул. — Это звучит подозрительно. Джисон сделал ещё полшага ближе. Теперь их плечи соприкасались. Тепло другого человека вдруг стало ощутимым и почти неожиданным после всего холодного вечера. — Пойдём в комнату, — сказал он мягко. — Там тепло и тихо. Сон посмотрел на него долго. — Ты пытаешься меня соблазнить? Джисон усмехнулся уголком губ. — Я пытаюсь напомнить тебе, что жизнь всё ещё идёт... Сон опустил взгляд на его руки. На то, как спокойно они лежат на его талии, будто это самое естественное положение в мире. И вдруг напряжение в его плечах чуть ослабло. — Ты опасный человек, Джисон. — Только когда ты рядом. Небо окончательно потемнело. Колокол над ними замер, как огромная тень. Сон сделал медленный вдох и потом кивнул. — Ладно. Джисон не сказал «я же говорил». Он просто убрал руки на секунду, ровно настолько, чтобы Сон сам сделал шаг. Они направились к лестнице. Каменные ступени уходили вниз, в тёплую темноту монастыря. Шаги звучали глухо, будто монастырь принимал их обратно. Перед тем как спуститься на последней ступеньке, Сон остановился на секунду. — Джисон. — Мм? — Спасибо. Джисон посмотрел на него спокойно. — Я тебя люблю, ты же знаешь. В его голосе была та самая лёгкая, тёплая улыбка, которая умеет обещать всё что угодно лучше любых слов. Сон покачал головой, но уголок его губ всё равно поднялся. А потом они исчезли в лестничном проёме, оставив колокол и холодный ветер на крыше, сменив его на тепло друг друга. *** Неделя в монастыре растворяется в однообразии, растягивается между одинаковыми утрами и одинаковыми вечерами, пока дни перестают отличаться друг от друга и становятся просто ещё одним слоем жизни, который ложится поверх предыдущего. Чимин сначала не понимает, что именно изменилось. Он просто начинает замечать, что Тэхён стал каким-то угловатым в движениях, будто внутри него поселилась постоянная, мелкая раздражённость, которая не вырывается наружу громкими словами, а лишь слегка искривляет жесты — пальцы сжимаются чуть крепче, плечи напрягаются раньше, чем нужно, взгляд становится коротким, будто любое общение требует слишком много сил. Раньше Тэхён мог смеяться — не часто, но по-настоящему, так, что смех появлялся неожиданно и делал его моложе, почти мальчишкой, который случайно оказался среди строгих каменных стен; теперь смех исчез совсем, как будто кто-то выключил звук, оставив только редкую усмешку, которая возникает на секунду и тут же гаснет, словно он сам ловит её и не позволяет задержаться. И злость тоже изменилась. Не та, что вспыхивает и проходит, а другая — тихая, вязкая, неподвижная, как вода в старом колодце, где глубина не видна, но чувствуешь её каждой клеткой кожи. Чимин однажды замечает, как Тэхён, услышав имя Чонгука, чуть заметно сжимает зубы — настолько быстро, что это можно было бы принять за случайность, если бы взгляд в этот момент не стал таким пустым, как будто он одновременно хочет что-то сказать и изо всех сил заставляет себя молчать. А Чонгук, наоборот, стал странно тихим. Он всё ещё двигается быстро, всё ещё делает всё немного резче, чем остальные, но в нём пропало то лёгкое, дерзкое ощущение жизни, которое раньше чувствовалось даже в том, как он открывает дверь или бросает слова через плечо. И самое заметное — ночи. Раньше их ночные выходы из общей комнаты были почти привычным явлением, хотя никто не обсуждал это вслух; просто иногда среди ночной тишины раздавался осторожный скрип двери, шаги по коридору, шёпот, который исчезал, и монастырь снова погружался в сон, будто ничего не произошло. Теперь этого нет. Иногда Чимин лежит на своей койке, повернувшись лицом к потолку, и слушает тишину так внимательно, будто пытается услышать в ней что-то спрятанное, какую-то маленькую трещину в привычном порядке вещей. Он ждёт. Ждёт того самого скрипа. Но дверь остаётся неподвижной, как будто она тоже решила больше не участвовать в этих маленьких ночных побегах. Иногда Чонгук всё же выходит, но один, быстро, почти сердито, словно ему нужно вырваться из комнаты хотя бы на несколько минут, чтобы не задохнуться, и возвращается позже, когда коридоры уже полностью остыли от дневного шума, пахнущий ночным воздухом, влажной травой, чем-то далеким и свободным, что нельзя принести с собой обратно в эти стены. Тэхён в такие ночи остаётся. Он лежит на своей кровати лицом к стене, неподвижный, как если бы сам превратился в часть каменной кладки, и иногда его дыхание становится таким ровным и тихим, что кажется — он вовсе не спит, а просто притворяется, что не существует. Чимин всё это видит. Наблюдать он научился давно, ещё до монастыря, ещё тогда, когда от способности замечать мелочи иногда зависело, насколько безопасным окажется следующий день. И постепенно происходит странная вещь. Он начинает чаще говорить с Ёнджуном. Сначала это выглядит как случайность — они оказываются рядом в прачечной, делят один таз с водой, сталкиваются в коридоре или садятся за один край стола, когда другие места уже заняты. Чимин бросает короткую фразу. Самую обычную. Про стирку, про погоду, про то, как тяжело сегодня было на работе. Ёнджун отвечает спокойно, без лишней вежливости и без раздражения, его голос ровный и сухой, как будто он говорит не для того, чтобы поддержать разговор, а просто потому, что слова требуют ответа. Проходит несколько дней, и Чимин вдруг ловит себя на том, что начинает искать эти случайности. Он чуть дольше задерживается в прачечной. Чуть медленнее идёт по коридору. Чуть внимательнее выбирает место за столом. Иногда он подходит к Ёнджуну сам, даже когда разговор не нужен, и спрашивает что-нибудь совершенно простое, вроде того, сколько ещё осталось корзин или привык ли он уже к монастырскому расписанию. Ёнджун слушает его спокойно. Он не пытается стать ближе. Не задаёт лишних вопросов. Но и не отталкивает. Иногда отвечает одним предложением. Иногда просто смотрит на Чимина тем долгим, внимательным взглядом, который кажется почти неудобным, потому что в нём нет ни снисхождения, ни жалости, ни той осторожности, с которой люди обычно разговаривают с Чимином, будто он может взорваться в любой момент. Ёнджун смотрит на него так, словно перед ним обычный человек, а не сложная история, не чужая боль, не что-то, что нужно обходить стороной. И это ощущение оказывается неожиданно тихим и тёплым, как открытое окно в комнате, где долго было душно. Неделя проходит. Колокол всё так же будит их утром. Работа продолжается. Молитвы читаются тем же голосом. Но если присмотреться внимательнее, становится видно, как линии между людьми начинают расходиться. Тэхён всё чаще остаётся один. Чонгук всё чаще задерживает взгляд на воротах. Ёнджун двигается по монастырю спокойно, как будто всегда был частью этих стен. А Чимин однажды вдруг замечает, что, заходя в комнату или в прачечную, он первым делом ищет взглядом одного конкретного человека, даже если сам ещё не до конца понимает, почему. Наверно потому, что Святой отец перестал даже смотреть. *** Вечер снова собрал их всех в общей комнате. Свет был тёплый, но тусклый, лампы под потолком давали больше теней, чем света, и лица казались чужими, чуть смазанными, как будто каждый сидел не до конца здесь. Кто-то читал. Кто-то штопал рукава. Кто-то просто сидел, уставившись в стол, будто в нём можно было найти ответ. Чимин сначала не искал его. Но взгляд всё равно нашёл. Тэхён сидел у стены, чуть в стороне от остальных, с книгой, раскрытой на коленях. Он не переворачивал страницы. Пальцы лежали на бумаге неподвижно, будто он держался за неё, чтобы не провалиться куда-то глубже. Лицо было спокойным, почти равнодушным, но это спокойствие выглядело натянутым. Чонгук вошёл позже. Дверь скрипнула и несколько человек подняли глаза, но тут же вернулись к своим делам. Он прошёл внутрь быстро, не разуваясь сразу, словно забыл об этом, остановился на секунду у входа, осмотрел комнату, как будто проверяя, всё ли на месте, и только потом снял обувь. Он не посмотрел на Тэхёна. Это было слишком заметно, чтобы быть случайным. Чимин почувствовал это как натянутую нить между двумя людьми, которая ещё не порвалась, но уже режет пальцы, если к ней прикоснуться. Чонгук сел на своё место, ближе к центру комнаты. Кто-то что-то спросил его — он ответил коротко. Снял куртку, провёл рукой по волосам, задержался взглядом на столе, как будто собирался что-то сказать, но передумал. Тэхён перевернул страницу. Слишком резко для обычного движения. Бумага хрустнула. Прошло несколько минут. Они не смотрели друг на друга. И именно поэтому было ясно, что они думают только друг о друге. Чимин отвёл взгляд, но уши всё равно ловили каждый звук. Скрип стула. Шорох ткани. Чьё-то тихое покашливание. И где-то под этим напряжение, которое нельзя было назвать, но которое уже занимало слишком много места в комнате. Чонгук встал первым. Резко, как будто решение принял за секунду до этого. — Я выйду, — бросил он кому-то, не глядя ни на кого конкретно. Он сделал шаг к двери. И в этот момент Тэхён закрыл книгу. Звук прозвучал громче, чем должен был. Чонгук остановился. Не обернулся. Пауза повисла между ними, как задержанное дыхание. — Серьёзно? — сказал Тэхён. Голос был ровный.  Чонгук медленно повернулся. — Что? — Ты даже не скажешь? — Что сказать? Тэхён встал. Книга осталась на кровати, раскрытая. — Ничего, — сказал он. — Ты ведь уже всё решил. Несколько человек в комнате подняли головы. Остальные сделали вид, что ничего не происходит. Чимин замер. — Я не собираюсь сейчас это обсуждать, — тихо сказал Чонгук. — Конечно, — кивнул Тэхён. — Ты вообще ничего не собираешься обсуждать. Он сделал шаг вперёд. — Просто уйдёшь. Чонгук сжал челюсть. — Я говорил тебе. — Нет, — резко перебил Тэхён. — Ты даже не пытаешься, — продолжил он, и голос его стал громче, но не сорвался. — Ты просто решил, что там, за воротами, будет легче. — А что, здесь легче? — огрызнулся Чонгук. — Здесь хотя бы нормально. — Нормально? — Чонгук усмехнулся коротко. — Ты правда так думаешь? Тэхён сделал ещё шаг. Теперь между ними было слишком мало расстояния. — Ты просто боишься остаться, — сказал он тихо. — А ты боишься уйти. Это прозвучало быстрее, чем Чонгук, возможно, хотел. И попало точно. Тэхён замер. Этого было достаточно, чтобы все поняли — удар достиг цели. — Да, — сказал он вдруг. Пауза. — И что? Чонгук не ожидал этого. Это было видно. — Хотя бы не вру себе, — продолжил Тэхён. — В отличие от тебя. — Я не вру. — Ты бежишь. Чимин почувствовал, как кто-то рядом напрягся, но никто не вмешался. — Я выбираю, — тихо сказал Чонгук. — Ты убегаешь. — Я не хочу жить здесь. — Тогда скажи это нормально. — Я сказал! — Нет, — Тэхён покачал головой. — Ты сказал это так, будто тебе всё равно. И вот здесь голос впервые дрогнул. — А мне не всё равно, — добавил он тише. Чонгук опустил взгляд на секунду. — Я знаю, — сказал он. И это прозвучало хуже, чем если бы он не знал. Тэхён усмехнулся. — Нет. Не знаешь. Он сделал шаг назад. Как будто вдруг стало слишком близко. — Если бы знал, — сказал он, — ты бы не смог так просто уйти. Чонгук молчал. Долго. Потом выдохнул. — Я не могу остаться, — сказал он. Тэхён закрыл глаза на секунду. Когда открыл в них уже не было злости. — Тогда иди, — сказал он. И сел обратно. Взял книгу. Но не открыл. Чонгук стоял ещё мгновение. Потом развернулся и вышел. Дверь закрылась. Комната постепенно вернулась к своим звукам — кто-то снова зашуршал тканью, кто-то перешептывался. Чимин посмотрел на Тэхёна. Тот сидел неподвижно, глядя в одну точку. И впервые выглядел не злым, а совершенно пустым. *** Сильный снег пошёл к вечеру. Крупные хлопья ложились на каменные ступени, на перила, на плечи тех, кто выходил из церкви после службы, и таяли медленно, оставляя на ткани тёмные пятна, похожие на следы чьих-то рук. Колокол отзвонил своё, звук ещё держался в воздухе, глухой и вязкий, когда Святой отец, не повышая голоса, позвал: — Чимин. Чимин обернулся сразу. Не удивился. Не спросил зачем. Просто кивнул едва заметно и пошёл за ним, чувствуя, как холодный воздух снаружи остаётся за дверями, а внутри монастыря снова становится слишком тихо. Коридоры были полупустыми. Шаги глушились коврами, стены смотрели молча, как всегда. Юнги не оглядывался. Кабинет встретил их тем же порядком, который никогда не менялся: стол, ровно разложенные бумаги, крест в центре, лампа с жёлтым светом, который делал всё вокруг немного мягче, чем оно было на самом деле. Дверь закрылась. Щелчок прозвучал чуть громче, чем нужно. Юнги остался стоять у стола. Не сел. Не предложил. Чимин тоже не сел. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, как будто проверяли, кто же первым нарушит эту тишину? — Что у тебя с ним? — спросил Юнги. Чимин чуть нахмурился. — С кем? — Ты понял. — Нет. Юнги сделал шаг вперёд. — С новым послушником. Чимин выдохнул через нос. — Ничего. Юнги посмотрел на него дольше. — Я не спрашиваю из любопытства. — А из чего? — Из необходимости. Чимин усмехнулся тихо. — С каких пор? Юнги не ответил сразу. Он будто подбирал слова, но каждое выглядело лишним. — Ты стал проводить с ним слишком много времени, — сказал он наконец. — Мы работаем вместе. — Я вижу больше, чем ты думаешь. — Тогда ты должен видеть, что ничего нет. Юнги сделал ещё шаг. Теперь между ними оставалось расстояние, которое уже нельзя было назвать безопасным. — Ты лжёшь, — сказал он тихо. Чимин поднял брови. — А ты ревнуешь? — Осторожнее, — сказал он. Голос стал ниже. — С чем? — Со словами. Чимин сделал шаг вперёд. Теперь они стояли почти вплотную. — А что ты сделаешь? — спросил он тихо. — Назначишь мне ещё одну эпитимью? Юнги сжал челюсть. — Не провоцируй меня. — Почему? — Чимин смотрел прямо. — Это же работает. Ты наказываешь и всё становится на свои места. — Ты не понимаешь, о чём говоришь. — Нет, — Чимин покачал головой. — Это ты не понимаешь. Он сделал вдох, продолжив: — Ты отстранился. Ты сделал вид, что ничего не было. А теперь спрашиваешь, с кем я разговариваю? Юнги отвёл взгляд на секунду, но тут же вернул его обратно. — Я пытаюсь держать порядок. — Нет, — тихо сказал Чимин. — Ты пытаешься не чувствовать. — Это опасно, — сказал он. — Ты слишком открыт. Ты не понимаешь, как на тебя смотрят. — А ты понимаешь? — Да. — Тогда скажи. Юнги молчал. Чимин усмехнулся в ответ, зачесывая волосы. — Ты боишься, — сказал он. — Я думаю. — Нет. Боишься. Он сделал ещё шаг. Теперь их почти разделяло только дыхание. — Ты боишься не меня, — продолжил Чимин. — Ты боишься того, что происходит с тобой рядом со мной. Юнги закрыл глаза на секунду. Слишком коротко, чтобы это можно было назвать слабостью. Но Чимин это увидел. — С Ёнжуном ничего нет, — сказал он уже тише. — Он просто… не отталкивает. Юнги резко открыл глаза. — А я? Вопрос вырвался сам. Чимин замер. — Ты отталкиваешь, — сказал он. Снег за окном усилился. Хлопья били в стекло, как будто кто-то пытался попасть внутрь. Юнги сделал шаг вперёд. Он поднял руку, коснулся щеки Чимина, почти резко, будто не был уверен, что имеет на это право, но всё равно сделал. — Я не отталкиваю, — сказал он глухо. — Я держу нас в живых. Чимин смотрел на него долго. — Тогда почему я чувствую себя мёртвым рядом с тобой? Он наклонился первым. Поцелуй вышел неаккуратным сначала, жёстким, даже болезненным, как столкновение, в котором больше злости, чем нежности. Чимин не отстранился. Наоборот. Руки сами нашли его — за ворот, за плечи, притянули ближе, будто расстояние стало невыносимым. Поцелуй менялся. Становился глубже. Медленнее. В нём оставалась злость, но она уже не резала — она плавилась, превращалась во что-то другое, более тяжёлое, более честное. Юнги выдохнул ему в губы, как будто только сейчас вспомнил, как дышать. Пальцы на щеке стали мягче. Чимин закрыл глаза. Когда они оторвались, дыхание у обоих было сбито. Юнги уткнулся лбом в его висок. — Ты делаешь всё сложнее, — прошептал он. Чимин тихо усмехнулся беззвучно. — Оно и так сложное. *** Они лежали рядом, почти не двигаясь, как будто любое лишнее движение могло снова вернуть разговор туда, куда ни один из них на самом деле не хотел идти. Тепло постепенно расползалось по телу, смешиваясь с остаточным холодом от каменных стен. Чимин лежал у самого плеча Юнги, и говорил тише. — Ты всегда выбираешь удобный смысл, — сказал он, не глядя на него. — Берёшь текст и делаешь из него то, что можно выдержать. Юнги повернул голову, медленно, как будто не хотел, но всё же не мог не отреагировать. — Это называется толкование. — Это называется защита, — спокойно ответил Чимин. — Ты прячешься за словами. — А ты, значит, нет? — Я хотя бы не делаю вид, что понимаю всё, — Чимин провёл пальцами по складке одеяла, будто собирал мысль. — Ты всё время объясняешь… даже то, что не должно объясняться. Юнги задержал на нём взгляд. — Ты сейчас о чём? Чимин повернулся к нему. — О нём, — прошептал он, говоря о Сонхва. Этого оказалось достаточно. Юнги едва заметно напрягся, но не отвёл взгляд. — Не надо, — сказал он тихо. — Ты понимаешь, что... Юнги не дал ему закончить.  — Хватит, — сказал он, и голос стал ниже. И в следующую секунду расстояние исчезло. Он наклонился резко, не оставляя Чимину времени договорить, и поцеловал его. Послушник на секунду замер. Потом ответил. Руки сами нашли его — сначала неуверенно, потом крепче, цепляясь за ткань, за плечи, за спину. Поцелуй не был ровным. В нём оставалась злость, недосказанность, попытка заткнуть слова, которые слишком опасны, чтобы существовать. Юнги придвинулся ближе, почти наваливаясь, и одной рукой притянул его к себе, так, что между ними больше не осталось пространства, где можно было бы дышать спокойно. — Не надо сейчас, — прошептал он прямо в губы, почти не отрываясь. Чимин попытался сказать что-то — имя, мысль, продолжение — но слова снова утонули, когда Юнги снова поцеловал его, уже медленнее, глубже, будто теперь не прерывал, а удерживал. Пальцы скользнули по спине Чимина, задержались, сжались. Чимин выдохнул, и это дыхание стало частью поцелуя, смешалось с чужим, сбилось, потеряло ритм. — Ты всегда так делаешь, — выдохнул он между прикосновениями, почти в губы, не отстраняясь до конца. — Когда не хочешь говорить. Юнги не ответил. Только притянул его ближе. Теперь поцелуй стал другим — не резким, не прерывающим, чтобы удержать момент, в котором нет ни монастыря, ни болезни, ни того, что ждёт их за пределами этой комнаты. Только тепло, дыхание и близость, которую никто из них не должен был себе позволять. И всё же позволял. *** Неделя стерлась почти полностью — осталась только точка, к которой всё шло, и утром этого дня монастырь проснулся раньше обычного. Двор расчистили ещё до рассвета: снег сгребли к стенам, утоптали дорожку, поставили низкие деревянные козлы, на которые вынесли гроб, обтянутый тёмной тканью, слишком простой, чтобы отвлекать, и от этого ещё более тяжёлый на вид. Холод стоял сухой, острый, такой, при котором дыхание режет изнутри, и каждое слово кажется короче, чем есть. Братья собирались молча, занимая свои места без указаний, выстраиваясь полукругом, как если бы репетировали это много раз, хотя никто не хотел признавать, что подобное вообще может стать привычным. Святой отец вышел последним. Он был в полном облачении — чёрное, плотное, строгое, каждая складка на своём месте, каждая линия подчёркивала вертикаль его фигуры. Лицо его было собранным, не пустым, но и не открытым — таким, каким оно становилось во время службы, когда личное исчезало, уступая место роли. Он встал у изголовья гроба, взял кадило, и первое движение — лёгкое, почти незаметное — задало ритм всему происходящему. Металл тихо звякнул, цепочки качнулись, и запах ладана поднялся вверх, густой, чуть горький, будто пытаясь заполнить собой пространство, где не хватало воздуха. — Благословен Бог наш… — начал он. Голос прозвучал ровно, без надрыва, без попытки сделать его значительнее, чем он есть.  Чимин стоял почти в центре, немного впереди остальных, и сначала смотрел только на Юнги — на его губы, на то, как он произносит слова, на движение руки с кадилом, на то, как дым поднимается и тут же растворяется в холоде. Всё было правильно. Слишком правильно. Рядом, чуть сбоку, стоял Ёнжун. Он не приближался, не искал контакта, не смотрел на Чимина, но его присутствие ощущалось. Он стоял спокойно, с тем же внимательным выражением лица, как будто наблюдал, а не участвовал, и это спокойствие странно контрастировало с тем, что происходило вокруг. Чимин не поворачивал к нему голову. Но знал, что он рядом. Чонгук стоял отдельно. Не в стороне, но и не внутри круга. Его позиция была почти незаметной, но если смотреть внимательнее, становилось ясно: он уже делает шаг назад, пусть и не физически. Руки были опущены, плечи чуть напряжены, взгляд направлен вперёд, но не на гроб, а куда-то мимо, как будто он уже примеряет на себя пространство за воротами. Тэхён стоял дальше. Между ними оставалось расстояние, которое раньше не существовало, и это расстояние выглядело намеренным. Его лицо было розовым от холода, но эта розовость не выглядела здоровой — она будто проступала изнутри, как если бы тело не справлялось с тем, что происходит. Он смотрел прямо, не отводя взгляда, и в этом взгляде не было ни веры, ни протеста — только напряжённая попытка удержаться. Юнги продолжал. Он читал последование отпевания полностью, не сокращая, не обходя трудные места, и каждое прошение звучало так, будто должно было закрыть что-то внутри, но не закрывало. — Со святыми упокой, Христе, душу раба Твоего… Яко Ты еси воскресение и жизнь... Вечная память… Голос не дрогнул ни разу. Даже когда он склонился ближе к гробу, произнося слова разрешительной молитвы, в которой живые просят прощения за мёртвого, и мёртвого — за живых, — он остался тем же: ровным, выверенным, почти чужим самому себе. Когда молитвы закончились, наступила пауза. Два брата подошли к гробу, сняли ткань, обнажив крышку — простую, деревянную, с едва заметным крестом, вырезанным без украшений. Крышку закрепили, движения их были чёткими, без суеты, как будто это тоже часть службы, а не прощание. Гроб подняли. Снег под ногами заскрипел громче, чем раньше, и этот звук почему-то оказался самым реальным из всего, что происходило. Процессия двинулась к краю двора, где уже была подготовлена земля — чёрная, влажная, вскрытая под снегом. Верёвки опустили в яму, гроб медленно начал уходить вниз, и в какой-то момент стало невозможно смотреть прямо. Юнги стоял чуть впереди, читал последние слова, уже тише, почти вполголоса, и когда гроб коснулся дна, он взял горсть земли. На секунду задержал её в руке. И бросил. Глухой звук. Первый. Потом второй. Потом третий. Остальные не подходили сразу. Кто-то перекрестился, кто-то отвернулся, кто-то просто стоял, не двигаясь, как будто движение могло что-то изменить. Чимин не пошёл вперёд. Он стоял на месте, чувствуя, как холод наконец добирается до него, пробирается через одежду, через кожу, внутрь, туда, где уже и так было пусто. Когда всё закончилось, люди начали расходиться. Чимин остался. Ёнджун тоже. Они стояли рядом, но не смотрели друг на друга. Прошло несколько секунд. Может, больше. — Ты его знал? — тихо спросил Ёнжун. Голос прозвучал спокойно, без лишнего сочувствия, без попытки быть мягче. Чимин покачал головой. Потом остановился. — Да, — сказал он.  Ёнджун кивнул едва заметно. — Он не выглядел тем, кто должен был умереть, — сказал он. Чимин усмехнулся коротко и слишком резко. — Здесь никто не выглядит так. Он замолчал. Смотрел на землю. Туда, где только что исчез гроб. И вдруг дыхание сбилось. Он попытался вдохнуть глубже, но не получилось. Губы дрогнули. И только тогда он понял, что плачет. И в какой-то момент Чимин вдруг понял, что вся злость исчезла. Он стоял над могилой человека, которого ещё недавно называл врагом, и не мог найти в себе ни одного прежнего чувства. Ни раздражения. Ни презрения. Ни той резкой, привычной неприязни, которая раньше вспыхивала при одном взгляде. Осталась только пустота. И что-то ещё. Позднее. Слишком позднее. Мысли пришли сами, одна за другой, не спрашивая разрешения. Вот бы отмотать назад. Достаточно было бы одного вечера. Одного разговора. Одного момента, где можно было сделать иначе. Не сказать. Не ответить. Не толкнуть. Не вылить ту холодную воду, которая тогда показалась чем-то незначительным, почти игрой, почти способом поставить на место. Вот бы просто пройти мимо. Или, наоборот, остановиться. Спросить что-то обычное. Сесть рядом. Не смотреть так, как он смотрел. Не говорить так, как говорил. Он попытался представить это — другую линию, другой вариант, где всё складывается иначе, где между ними не возникает этой медленной ненависти, где Сонхва не становится тем, кем стал в его памяти. Где они могли бы… не дружить даже, нет — просто не разрушать друг друга. Но воображение остановилось. Оно не смогло дойти до конца. Потому что всё уже произошло. Потому что это тело уже лежит под землёй. Потому что никакое «если бы» не умеет возвращать людей. — Я даже не пытался, — прошептал он. Он не знал, кому это говорит. Себе. Ему. Или Богу, в которого уже не получалось верить так, как раньше?