Безусловно, что путь тернист

Дождь над Невой был не просто дождём. Он был памятью, бесконечно стекающей с серого неба, смывающей позолоту шпилей, но не трогающей то, что въелось в камни и в душу. Александр Петрович стоял у окна своей парадной квартиры на Английской набережной, пальцами теребя старинные карманные часы на цепочке. В отражении в стекле он видел не своего двойника, а призрака в идеально сшитом костюме. Михаил Юрьевич опаздывал. Как всегда. Их встреча сегодня должна была быть не о делах. Михаил «мотался» в Петербург, как он сам ворчливо выражался, каждые выходные. Формально — по рабочим вопросам, неформально — потому что не мог иначе. Но сегодняшний визит был особенным. Сегодня исполнилось ровно тридцать лет с того дня, как Михаил, тогда ещё просто «Миша», нашёл его, Александра, в подворотне на Лиговском, обмороженного, с пустыми глазами и с иглой в вене. «Шура» тогда. Сломленный Шура. Дверь резко распахнулась без стука. Холодный воздух, запах дорогого табака и влажного кашемира ворвались в безупречную тишину. — Прости, задержался. Самолёт, пробки на М-11, этот ваш вечный ветер, — голос Михаила, громкий и насыщенный, заполнил всё пространство. Он сбросил пальто с меховым воротником на стул, не глядя, расстегнул две пуговицы на рубашке. Его массивные часы сверкнули в полумраке. — Что, не рад? Стоишь как памятник самому себе. — Я всегда рад тебе, Михаил Юрьевич, — отозвался Александр, не оборачиваясь. Его голос был тихим, идеально выверенным. — Тридцать лет — значимая дата. Думал, ты помнишь. — Помню, помню, — Михаил махнул рукой, подошёл к бару, налил себе виски. — Только я же не для сантиментов тебя тогда вытаскивал. Не чтобы я сейчас с цветами пришёл? Результат — вот он. Ты стоишь здесь, в своём дворце, а не валяешься в грязи. Лучшая благодарность. «Результат». Слово, будто выточенное изо льда. Александр медленно обернулся. Голубые глаза Михаила смотрели на него с привычной смесью живого интереса и того самого глубинного холода. Холода человека, который привык оперировать судьбами, как колонками в отчёте. — Результат, — повторил Александр, поправив очки. — Да. Я функционирую. Приношу доход в бюджет, восстанавливаю фасады, привлекаю туристов. Как отлаженный механизм. — Вот и славно! — Михаил хлопнул его по плечу, и Александр едва заметно вздрогнул. — А то ты вечно в своей меланхолии, в истории копаешься. Прошлое — это балласт, Саша. Надо вперёд смотреть. Я вот новый технопарк за МКАДом запускаю — масштаб! А ты тут о классицизме вздыхаешь. Они пошли ужинать. Александр приготовил безупречный ужин — что-то изысканное, на французский манер. Михаил ел с аппетитом, говорил громко, раскатисто смеялся. Говорил о деньгах, о власти, о новых стройках, которые «покруче твоего Лахта-центра будут». Каждое слово било точно в цель, в ту самую травмированную гордость. — Ты знаешь, — сказал Михаил, отодвигая тарелку, — я на днях архивные документы смотрел. Советские. Про то, как тут, у тебя, после войны восстанавливали. Как мои, прости господи, «специалисты» тебя ломали, перестраивали, упрощали. Жуткое дело. Но, черт возьми, эффективно! Зато не развалился. В комнате повисла тишина. Александр перестал есть. Его лицо стало совсем бледным, почти прозрачным. — Эффективно, — прошептал он. — Ты можешь… ты можешь хоть иногда подбирать другие слова? — Какие? — Михаил искренне не понимал. — Правду? Ты выжил. Я тебе помог. Мы оба на плаву. О чём ещё говорить? «Мы оба». Но в этом «мы» не было равенства. Было покровительство. Искупление, которое стало удобной привычкой. Любовь, превратившаяся в собственность. Александр встал. Руки его слегка дрожали, и он сжал их в кулаки, пряча за спиной. — Мне нужен воздух, — сказал он. — Опять? — Михаил вздохнул с преувеличенным раздражением. — Ладно, я с тобой. Только быстро, у меня завтра в семь совещание. Они вышли на набережную. Дождь превратился в колючую изморось. Ветер рвал с деревьев последние листья. Они шли молча, и каждый шаг отдавался в висках Александра раскалённой болью. Он слышал, как Михаил говорит по телефону, отдаёт распоряжения, его голос — уверенный, властный — резал слух. На Дворцовом мосту Михаил остановился, упёрся руками в перила. — Красиво, не спорю. Твой город красивый. Как картинка. Но души-то нет в этой красоте, Саш. Всё замерло. Музей под открытым небом. Это была последняя капля. Та, что переполнила чашу, десятилетиями наполнявшуюся молчаливой болью, унижением, чувством, что его ценят лишь как «результат», как красивый фасад для отчётности, как вечного должника. — Душа, — тихо сказал Александр. Он снял очки, протёр их платком. Без них мир расплылся, стал ещё более неуютным и враждебным. — Ты когда-нибудь задумывался, Михаил, что такое душа города, который пережил блокаду? Который строился на костях и в то же время рвался к свету? Который ты… ненавидел просто за его существование, которого ненавидели все по той же причине… который вы, ты и советская власть, пытались стереть в XX веке? Её не может не быть. Её просто… заглушили. Как ты заглушаешь сейчас меня. Михаил обернулся, нахмурившись. В его взгляде читалось непонимание и лёгкая досада. — Опять за старое? Я же не помню весь этот чёртовом двадцатый век! Я был не в себе! Я искупаю, чёрт побери! Сколько можно? Ты словно специально цепляешься за прошлое, лишь бы оправдать свою вечную хандру! «Оправдать». Слово вонзилось, как нож. Александр почувствовал, как внутри что-то рвётся. Тонкая, ледяная плёнка стоицизма, державшая его на плаву, лопнула. Огромная, чёрная, знакомая пустота хлынула внутрь, затопила всё. Ту пустоту, которую когда-то заполнял героин, а потом — присутствие этого человека. — Ты прав, — голос Александра стал странно ровным, бесцветным. — Пора перестать цепляться. Он повернулся и пошёл прочь, не к дому, а в сторону узкого переулка за Адмиралтейством. — Саша! Куда ты? — крикнул ему вслед Михаил, но в его тоне всё ещё звучало раздражение, а не тревога. Александр не ответил. Он шёл, почти бежал, по знакомым, как собственные вены, улицам. Дождь сливался со слезами, которые он наконец-то позволил себе пролить. Он зашёл в один из дворов-колодцев, где даже днём царил полумрак. Там, в углу, его ждал знакомый силуэт. Молодой парень, Денис, его сын, Мурино, с болью в глазах протянул свёрток. — Пап, пожалуйста, не надо… — начал Денис. — Молчи, — отрезал Александр. Его руки дрожали уже не от холода. Вернувшись в пустую квартиру (Михаил, видимо, ушёл, решив, что он «закатил истерику»), Александр сел на пол в гостиной. Ритуал был страшно знаком. Игла, жгучая волна, сметающая боль, стирающая прошлое, настоящее, будущее. На несколько мгновений он снова стал «Шурой» — бесплотным, не чувствующим ничего. Потом волна отступила, оставив после себя тошнотворную пустоту и леденящий ужас. Он поднялся, подошёл к бару. Виски Михаила стояло на столешнице. Александр налил полный стакан, выпил залпом. Огонь распространился по горлу, пытаясь прогнать внутренний холод. Не помогло. Тишина в квартире была густой, звонкой. В ней зазвучали строчки, отбивая такт пульсу в висках, мерный, как капли дождя по карнизу: Новый день – календарный лист, Стало пасмурно даже внутри… Он налил ещё. Решил, что виски с него хватит и взял подаренное когда-то давно Мишей вино «Sauvignon Blanc», холодный, как невская вода. Разливал, его же собственная рука, та самая, что только что держала шприц. Была до жути спокойна. Внутри же бушевало. Безусловно, что путь тернист, В небе звёзд давно не горит… «Молоко», — вдруг подумал он с идиотской, острой нежностью. Надо было сбегать за молоком. И передать привет… кому? Всем родным? Каким родным? У него не было родных. Был только Он. Который заедет… потом. Потом. Ожидается первый снег, Надо сбегать за молоком, Передай всем родным привет, Я заеду… Потом… Потом. Он выпил второй бокал, потом третий. Вино лилось легко, как сама безнадёжность. Тень от торшера, застывшая на стене, казалась ему единственным собеседником. Немой, неподвижный, как всё в этом прекрасном, мёртвом музее его жизни. Чай заварен и дом согрет, Тень, застывшая на стене - мой единственный компаньон, Созерцает, как совиньон. Разливает рука легко И бросает немой укор. Поезда не идут на юг. Письма не доходят. Последний, лучший друг… Михаил был им. Или был ли им? Он потерялся. Оставил тлен в его душе. Теперь не было даже сигарет. Была только эта тошнота и тихий, методичный укор теней. Нет ни парочки сигарет, Ни надежды на happy end. Он допивал уже седьмой бокал, или шестой, он сбился. Жизнь до ужаса нелегка. Они пытались летать когда-то, в ту короткую эпоху ампира, веря в вечность империи и своей тайной связи. Кто же им переломал крылья? История? Революция? Они сами? Допиваю седьмой бокал, Жизнь до ужаса нелегка, Мы пытались тогда летать, Кто нам крылья переломал? Он спутал все пути. Завязал петлю из этого чувства, которое называл любовью. Сделал на неё свою последнюю ставку. И что выпало? Не любовь. Выпало холодное, горькое, обжигающее. Спутал путь, завязал петлю, Сделал ставочку на «люблю», Только выпало НЕНАВИЖУ. Внезапно он вскочил, подошёл к колонке. Громко, на весь пустой дом, включил музыку. Пронзительный, разорванный звук Joy Division заполнил пространство, совпав с визгом в его собственной груди. Музыка разрывала его сердце на килогерцы, на частицы боли, которые уже нельзя было собрать. Что-то острое, Joy Division Разрывает на килогерцы Моë такое вот злое сердце. День потрачен. Всё потрачено. Час на сон — жалкая сдача с прожитой вечности. Всё можно было бы поменять местами, переиграть, начать с чистого листа… Но нет. Срок годности истекал. Срок его сил, его надежды, его умения терпеть. День впустую опять потрачен, Час на сон – как скупая сдача. Поменять бы его местами… Но срок годности истекает. Музыка выла. Он выключил её. Внезапная тишина ударила по ушам. Он был готов. Потом он вышел. Шёл, не чувствуя ног, не видя дороги. Ветер свистел в ушах, заменяя голос Михаила и последние отзвуки песни. Дворцовый мост, освещённый прожекторами, предстал перед ним как огромный, уходящий в темноту взлёт. Он подошёл к самой середине, к тому месту, где они стояли несколько часов назад. Он смотрел на чёрную, жирную от отражений огней воду Невы. Она звала. Она была концом. Концом боли, концом вечного сравнения, концом любви, которая калечила сильнее ненависти. Он вспомнил всё. И последнее, что он услышал в памяти, была не музыка, а фраза, врезанная в самую глубину его бытия, пророчество, обращённое к его создателю: «Город твой, Петр Алексеевич, погибнет от воды…» Он перекинул ногу через парапет. Ветер растрепал его волосы и сорвал шарф, унёс его в темноту. На последнюю секунду он обернулся, глядя в сторону вокзала откуда отходил поезд в Москву. К нему. К его Мише. К его первой и последней любви. А потом шагнул вниз, навстречу своей стихии, своей вековой боли, своей последней, вечной тишине.