Безусловно, что путь тернист

Москва встретила его привычным гулом, бешеным ритмом, который обычно был ему как родной. Михаил Юрьевич вышел из лифта в своей башне «Москва-Сити», всё ещё ворча про «истерики и вечную питерскую хандру». Раздражение кипело в нём, как смог над МКАДом. Пусть остынет, подумает. Вечно эти драмы. Вечно это копание в прошлом. Он пытался работать. Участвовал в совещании по видеосвязи, отдавал распоряжения, говорил громко и уверенно. Но внутри что-то дребезжало, как отбитое стекло. Фраза «Пора перестать цепляться» звенела в ушах назойливым, неверным тоном. На следующее утро, в понедельник, когда он уже был в своём кабинете и готовился к новому витку суеты, зазвонил его личный, «тихий» телефон. Звонил Денис. Голос у юноши был не просто дрожащим. Он был пустым, как вымерший проспект. — Дядя Миша… — тишина, в которой слышалось лишь прерывистое дыхание. — Папа… Александр Петрович… — Что с ним? — отрезал Михаил, и в его груди что-то резко сжалось, стало колом. — Опять в запой ушёл? В больнице? — Его… нет. Вчера ночью. В Неву… с моста… Мир не замедлился. Он рассыпался. Звук отключился. Михаил видел, как губы секретарши шевелятся, как мелькают огни на панели телефона, но слышал только нарастающий, чудовищный гул в собственной голове. Гул, в котором тонули все слова, все смыслы. — Что? — спросил он тупо, не своим голосом. Денис что-то говорил про полицию, про водолазов, про то, что нашли… не сразу. Михаил не слушал. Он медленно опустил трубку. Смотрел перед собой, но не видел ни роскошного интерьера, ни красивой Москвы за окном. Перед ним стояла лишь чёрная, жирная от огней вода и силуэт на парапете, оборачивающийся в последний раз. Он не помнил, как оказался в Питере. Как сел в машину, как летел по пустой платке, не чувствуя скорости. Он помнил только ледяное, абсолютное безмыслие. Шок был таким всепоглощающим, что даже боль не могла пробиться сквозь него сразу. Квартира на Английской набережной была опечатана. Печати для него не существовало. Он вошел. Тишина ударила его физически — густая, законсервированная, пахнущая пылью, затхлым вином и чем-то ещё, химическим, лекарственным. Следов борьбы не было. Всё было идеально. Как музей. Он прошел в кабинет. На массивном столе из тёмного дерева, за которым Александр любил работать с архивами, лежала одинокая стопка бумаг. И сверху — лист, исписанный ровным, наклонным почерком. Не деловые записи. Стих. Михаил взял лист. Рука не дрожала. Он начал читать. И голос в его голове звучал не его интонациями, а холодными, отстранёнными, сашиными: Я пахну йодом, больничной хлоркой, И ежедневно глотаю таблы, Иду, едва ли держась за бортик, Но всё терплю, потому что надо. «Потому что надо». Для кого? Для него. Чтобы быть «результатом». Чтобы оправдать его, Миши, искупление. Феназепам и дешевый сидр, Чтоб не отъехать совсем кукухой, Зачем пришёл? Ведь не просил я. Укрыть пытаешься тёплой курткой. Воспоминание ударило, острое, как нож: зимняя набережная, пять лет назад. Саша, прозрачный от болезни, кашляет. Михаил грубо, почти сердито, кутает его в свой шарф, в свой мех. «Зачем пришёл? Я не звал». А он пришёл. Потому что должен был. Потому что чувствовал вину. А теперь понимал — это выглядело как милость. Как покровительство. Как очередное унижение. Мне не смешно, но совсем не страшно, Ведь слишком долго терпел я боли, И каждый год, абсолютно каждый, Лишал мое сердце ты глупой воли. Каждый год. Каждое их столкновение, каждая небрежная фраза, каждый раз, когда он ставил дело выше тишины, понимания, просто присутствия. Он ломал его волю. Думал, что закаляет. А просто — ломал. Смотрел в глаза, да крутил запястья, И не жалел, нанося увечья, Потом шептал про любовь и счастье, И это, думаешь, человечно? Слова жгли бумагу. Михаил вспомнил его взгляд вчера на мосту. Глаза за стёклами очков, в которых не было уже ни упрёка, только пустота. А он ещё говорил, наносил эти последние, словесные увечья. А ночью… ночью, наверное, шептал в телефон, пытаясь дозвониться, думая, что это одна из тысяч их ссор. А Саша в это время… Стихотворение обрывалось, будто сил не хватило. И ниже, другим, шатким почерком, было дописано: «Я помню каждый синяк всем телом, Но вот исчез я уже навечно, Совсем не думая о тебе, Но ты не виновен, меня не спасти». Последняя строка добила его. Не виновен. Милость, которую Саша ему даровал в конце. Всепрощение, которое оказалось горше самой страшной ненависти. Потому что если он не виновен — то кто? Если его, всесильного Михаила Юрьевича, нельзя было в этом винить — значит, вся его сила, вся его власть, вся его «помощь» были бессмысленны. Ничтожны. Пыль. Лист выпал из его пальцев, поплыл к полу, как осенний лист с дерева. Михаил схватился за край стола. Его мощное тело содрогнулось. Из горла вырвался не крик, а какой-то хриплый, животный стон, звук рвущейся стали и крошащегося камня. Он вдруг увидел всё. Не исторические масштабы, а частности: как вздрагивало плечо Александра от его похлопывания, как стекленели глаза при слове «эффективно», как тонкие пальцы поправляли манжеты, скрывая дрожь. Он увидел мальчика в подворотне, которого вытащил не для того, чтобы исцелить, а чтобы присвоить. Чтобы доказать себе, что он может. Он был не спасителем. Он был последним и самым искусным палачом, добивавшим то, что не смогли сделать века, войны и революция. Михаил упал на колени перед пустым креслом у стола. Он сжал в кулаках свой дорогой костюм, сминая ткань и пытаясь вдохнуть, но воздух не шёл. По щекам, впервые за многие столетия, текли слёзы. Не тихие и горькие, а яростные, удушающие, полные немой ярости на самого себя. — Саша… — прохрипел он в беззвучную тишину кабинета. — Прости… Господи, прости… Но просить было не у кого. Тень на стене, о которой было написано в стихах, была теперь его единственным компаньоном. А где-то за окном текла Нева, принявшая в себя его «результат», его вину, его любовь-ненависть, его вечного, изящного, хрупкого Сашу. И сквозь рёв боли в его изуродованной памяти всплыло, наконец, то самое пророчество, которое он так легкомысленно забыл, считая все слова Александра лишь «поэтической меланхолией». Теперь оно звучало не как угроза городу, а как приговор ему лично, как последнее, страшное знание: «Город твой погибнет от воды…» Погиб. Не город Петра. Не культурная столица. А его, мишин, город. Его хрупкий, выстраданный, единственный мир по имени Александр. И вода унесла его навсегда.