Короче, он выжил

Утро. Дитё, без нескольких месяцев одиннадцати лет, просыпается под мамины зовы. Хотя он и чувствует себя слишком взрослым для такого и ворчит, но мама всё равно, по обычаю, обнимает с утреца. Спрашивает, ласково перебирая белые кудряшки, что он будет на завтрак. Позже, неохотно встав, Мильян пойдёт есть яичницу и пытаться незаметно выкинуть огурцы, которые были слишком горькими и которые мама постоянно подсовывала. По неосторожности, он спросит, проснулся ли папа, на что мама, похмурев, раздраженно скажет, что его "папаша" уехал, но рано или поздно, да "прибежит" домой. Мильян поспешит скрыться с виду. В дверях останавливает мама, суя еду в рюкзак ребёнка, и приглядывается к рубашке. "Ты зачем эту рубашку взял? Я же тебе на шкаф, глаженную повесила!" Мильян виновато понурит голову и завёдёт руки за спину. Мама махнет рукой, поцелует в лоб и выгонит в школу. На первом уроке Мильян отвлекается — ему неинтересны крестовые походы, он лучше раскрасит клеточки на листке, в шахматном порядке. В итоге, на заставший врасплох вопрос учительницы:"Какова причина крестовых походов?" — Мильян не может ответить. Он пытается импровизировать, но из-за смущения говорит слишком тихо, почти что молчит, хлопая ртом. И, наконец, не вытерпев, учительница раздражается тирадой, что им, "молодым людям", "следовало бы" слушать, поскольку вскоре у них "диагностика по жеребьёвке", и если выпадет история, то... и бла-бла-бла. Одноклассники шушукаются, недовольно оборачиваются на него. Мильян чувствует себя виноватым. На уроке математики он мнётся над задачей у доски. Одноклассница Лина поднимает руку и подсказывает ему, язвенно прибавляя:"Мы же это вчера проходили". Ей, с хорошими, дорогими репетиторами, отличнице и олимпиаднице, невдомёк, что именно поэтому Мильян никак не решит пример — не успел усвоить тему. Уже второй год — с тех пор, как Мильян учится в этой школе, в этом классе — он терпит плебейское отношение к нему и другим одноклассникам, которых Лина считает хуже её самости лишь за счёт отсутствия брендовых одежд, красивых причёсок и утончённого аромата духов. Перед английским, в коридоре, Мильян заметил на себе неприязненные и насмешливые взгляды. Компашка Лины в сборе, её детсадовские друзья: кабан Боря, такой же богатенький, избалованный отпрыск, как и она, и робкая Тоня, которая, верно, общалась с ними, лишь бы не вызвать их немилость из-за её зажатости и зашуганности. Было ли в Мильяне что-то неправильное, странное, вызывающее эти оглядки и прикрытые ладошкой смешки? Висящая рубашка "на вырост", или нестриженные из-за маминой лени волосы? Или то, что из всего класса он выглядел и являлся самым маленьким, и по детскому лицу, и по росту? В любом случае, внутри вспыхнула обида, но он дотерпел до звонка. На английском, при очередном неловком ответе, о спину стукнулась скомканная бумажка. Он озирается по сторонам — Боря хитро, едко улыбается. Мильян хмурится; поднимает и раскрывает записку. "Отправляяся в млатшую школу, тупица". "Отправляяся... млатшую..." — с упоением перепрочитывает, криво ухмыляясь. Наконец, биология. Любимый предмет, любимая учительница — молодая, добрая Дарья Семёновна. Часто идёт на уступки, не ругает, почти никогда не кричит, только если Боря не кидается во всех ручками и карандашами. На уроках биологии Мильян всегда слушал внимательно, задавал интересные, меткие вопросы в ходе лекции, в целом, активничал. Ботаника, строение растений, сами растения были интересны ему с самого малолетства. Порой, удавалось завлекать и других детей: на детской площадке, когда под рукой не было солдатиков, воевать можно было и каштанами с желудями. А вот и Боря разбуянился. Дарья Семёновна отобрала у него телефон, которым он отвлекал других детей, и, в наказание, спросила на оценку:"Чем отличается растительная клетка от животной?" "Одна зелёная, другая красная",— буркнул мальчик, смотря на иллюстрацию, открытую в учебнике у соседа. Настал Мильянов час. Он поднял руку, Дарья Семёновна кивнула. "В растительной клетке есть вакуоль, клеточная стенка и хлоропласты, а в животной их нет, но есть клеточный центр и митохондрия". Пока Мильян улыбался и слушал, как он всё правильно говорит, Боря зло сверлил глазами его макушку. Мильяну это льстило. Он отыгрался. После урока, чуть отойдя от кабинета, большая рука схватила за плечо. Мильян поднял голову — над ним возвышался Боря. Он попытался вырваться, но не вышло. "Ч-чего тебе надо?!" Вдруг, с другого бока, зашла Лина. "А ты у нас умничать изволил, на биологии, хм? Юхансон?" — приторно сладким голоском спросила она. "Самый умный нашёлся, да? За тупого меня держишь?!" — прорычал Боря ещё не сломавшимися связками. Мильян, несмотря на испуг, оскалился. "Да ты... да ты... Знаешь... Да! Ты тупой!" Брови Лины удивлённо подпрыгнули. Лицо Бори сначало отобразило замешательство, но после, раскрасневшись, искривилось в гневе. Выглянувшая из-за спины Лины Тоня всем видом выказывала шок и сочувствие. Рука резко дёрнула за плечо, отчего Мильян потерял равновесие и полетел вниз. Спасли от полного падения протянутые ладони, от удара о пол вспыхнувшие. Мильян вскочил и, коротко взглянув на разъярённого Борю, усмехающуюся Лину и испуганную Тоню, убежал на лестницу. Пока он спускался, конечности подрагивали от адреналина. Что же это, его взаправду толкнули? Конечно, он назвал Борю тупым, но всего лишь в ответ. И всё же, стоило быть менее прямолинейным. Весь последний урок Мильян не мог выкинуть из головы случившуюся перепалку. Но под конец, подуспокоившись, он сделал такой вывод: немного поругались, но ничего страшного. После литературы Мильян ненадолго задержался, чтобы сдать стих, но этого времени хватило, чтобы коридор у выхода опустел. Погода, с утра пасмурная, прояснилась. Солнце заставляло щуриться. Лужи, после ночного дождя, расплылись по выемкам в асфальте. Деревья томно покачивались под баловством резвящегося ветерка. Мальчика-шестиклассника, без нескольких месяцев одиннадцатилетку, у заднего входа в школу ждали трое одноклассников. Рюкзак стянули и бросили в грязь, а его — на шершавое, твёрдое, асфальтовое ложе. Рубашка промокла. Хорошо, что взял мятую, а не то мама бы зря гладила. "Бей быстрее, пока никто не увидел!" — отозвалась Лина. Глаза Мильяна расширились. Он попытался встать, но в итоге был подкинут Бориной ногой, отпечатавшей удар в левый бок, туфлям Лины. Та, с заливистым девичьим хохотом, пнула в живот. Тоня испуганно отпрыгнула от его подкатившего, скрючившегося тела. Лина брезгливо поморщилась. "Ну и чего ты встала, как вкопанная?! Либо бей, либо проваливай!" Она вздрогнула и, видимо, под впечатлением, размахнулась, но попала в плечо всё равно слабо, подарив Мильяну, еле оправившемуся от первых двух ударов, шанс встать и убежать, но Боря схватил его за предплечья и снова толкнул наземь. Все последующие попытки прекратить это или как-то ударить в ответ оканчивались тем же. В конце концов, он просто свернувшейся болванкой летел то к Лине, то к Тоне, то к Боре, и ощущал, будто наблюдает всё со стороны, как на киноплёнке — сменяющимся, повторяющимся циклом кадров, попутно просмотру раздумывая: вот Мильян, всю свою жизнь проживал главным героем, хозяином собственного тела. Так почему же он не может просто приказать ему не кататься, не крючится, не ощущать зажигающуюся боль то в одном боку, то в другом, то в животе, то на лице? Собраться с духом и сказать — Мильян, хватит избиваться! И перестать... Неужели... и в правду остаётся только ждать, пока они прекратят?.. Неужели он ничего не может с этим сделать?.. Крепко закрыв глаза, Мильяну показалось, что шея покрыта не грязной водой лужи, но противным, липким потом. И не асфальт царапает кожу на щеке, а что-то похожее на ковровые ворсинки поглаживает. Веки распахнулись. Темно. Почему? Он что, ослеп от боли? Нет, он видел тусклую полосу белого света, проходяющую по потолку и стене. Мильян в своей комнате. Слева возвышалась кровать, с которой он, по всей видимости, упал, сражаемый кошмаром. Но кошмаром ли? Мильян проверил свой телефон. Дата дала понять, что сейчас ему четырнадцать лет, а группы в ватсаппе, что он в десятом, а не шестом классе. Облегчённый выдох. Этот сон, наравне со своими собратьями с чуть другими сюжетами, но никогда хорошо не кончавшимися, регулярно повторялся, и почти каждую ночь Мильян не досыпал и до пяти утра. Оставалось только залезть на кровать обратно, хорошенько укрытья одеялом и, уткнувшись в подушку, пытаться снова заснуть, в надежде проспать ещё часика 2-3.