Семёрка Воронов

Им повезло с сильным ветром. Виктория почувствовала, как он развевает её волосы, и невольно подумала о надвигающейся буре. Как только они поднялись на палубу, Матиас повернулся к Кювею: — Сколько времени это продлится? Шуханец немного знал керчийский, но Виктории приходилось иногда переводить. Делала она это напряжённо, потому что все внутренности сворачивались в тревожный комок, переживая за Сердцебитку. — Эйфория продлится около часа или двух. Зависит от того, сколько потребуется её организму, чтобы переваривать такую большую дозу. — Почему ты не можешь просто достать его из своего тела, как пули? — в отчаянии спросил Матиас у Нины. — Не сработает, — ответил Кювей. — Даже если бы она могла остановить ломку на достаточно долгий период, чтобы начать очищать своё тело, она утратит способность вытаскивать из себя парем прежде, чем тот весь не выведется. Нужен другой Корпориал, принимающий парем, чтобы добиться этого. — Что препарат с ней сделает? — поинтересовался Уайлен. — Ты сам видел, — сказал Хельвар с горечью в голосе. — Мы знаем, что произойдёт. Каз скрестил руки. — Как всё начнётся? — Ломота в теле, озноб, как при обычной простуде, — пояснил Кювей. — Затем появляется своего рода гиперчувствительность, сопровождаемая дрожью и ломкой. — У тебя есть ещё парем? — спросил Матиас. — Да. — Достаточно, чтобы довезти её до Кеттердама? — Я не стану больше принимать, — возразила Нина. — Достаточно, чтобы ты чувствовала себя комфортно, — сказал Кювей. — Но если примешь вторую дозу, надежды больше не будет. — Он посмотрел на Хельвара. — Это её единственный шанс. Возможно, тело очистится естественным путём и у неё не будет зависимости. — А если нет? Кювей пожал плечами и развёл руками, как бы извиняясь. — Без готового запаса наркотика она сойдет с ума. А с ним её тело попросту износится. Знаешь, что значит слово «парем»? Так его назвал мой отец. Это значит «безжалостный». Когда Виктория закончила переводить, наступила долгая пауза. — Я больше не хочу ничего слышать, — сказала Нина. — Никакие слова не изменят того, что надвигается. Девушка побрела к носу корабля. Матиас смотрел ей вслед. — Вода слышит и понимает, — пробормотал он себе под нос. Виктория нашла Ротти и попросила его достать шерстяные пальто, которые они с Инеж и Ниной оставили на шхуне, отдав предпочтение одежде для более холодной погоды, когда высаживались на северном побережье. Затем нашла подруг на носу корабля. Девушка смотрела на море. — Час, может, два, — произнесла Нина, не оборачиваясь. Виктория выгнула бровь. — Ты слышала, как я подошла? — Тебя выдали не твои шаги. Я слышу твои пульс и дыхание. — И ты сразу поняла, что это я? — Каждое сердце звучит иначе. Раньше я никогда этого не замечала. — Великолепно... — пробормотала Виктория. Виктория встала рядом у поручней и передала им обеим по пальто. Они надели их, хотя, казалось, что холод совсем Нину не беспокоил. Над ними между серебристыми редкими облаками ярко сияли звезды. Виктория была готова к рассвету, готова, чтобы эта долгая ночь наконец-то закончилась вместе с их путешествием. Она с удивлением обнаружила, что хочет снова увидеть Кеттердам. Девушка мечтала выпить чашку очень сладкого кофе и упасть в спячку. Хотела услышать, как стучит дождь по крышам, и под него можно было бы даже выпить пару стаканов виски. Нина уткнулась лицом в шерстяной воротник своего пальто и сказала: — Хотела бы я, чтобы ты взглянула на мир моими глазами. Я слышу тело каждого на корабле, слышу, как кровь течёт по их жилам. Слышу, как меняется дыхание Каза, когда он смотрит на тебя. — Ты… ты слышишь? — Он замирает каждый раз, словно видит тебя впервые. Виктория усмехнулась и посмотрела на волны. — А я не хочу, чтобы ты чувствовала то же, что и я. Чужую власть, которой ты не хотела, и чтобы ты не боялась себя и мысли: «Если люди узнают, они убьют меня и возненавидят, как моего предшественника». Нина посмотрела на неё. — Почему ты мне не сказала, Вики? — спросила она, а затем повернула голову к Инеж. — А ты всё знала и держала это в секрете. Даже Джеспер знал! Это очень оскорбительно! — Мы не хотели рисковать, — спокойно сказала Инеж. — Нина, подумай, что будет, если все узнают, что Виктория управляет тенью, как и Дарклинг? — Но мне могли бы рассказать, — пробумнила Нина. — А что насчёт Матиаса? — спросила Виктория, желая сменить тему. Нина подняла бровь – её так просто не обмануть. — Матиас боится за меня, но его сердце бьётся в чётком ритме, несмотря на эмоции. Типичный фьерданец – такой дисциплинированный! — Не думала, что ты оставишь в живых тех людей в порту. — сказала Инеж. — Не уверена, что это был правильный поступок. Я стану очередной страшной историей о Грише, которой они будут пугать своих чад. — Веди себя хорошо, иначе тебя заберёт Нина Зеник? — сказала Виктория заговорщическим тоном, скривив лицо. Нина задумалась. — Что ж, мне нравится, как это звучит. — Точно, — сказала Виктория, закатав рукав, на запястье которого красовалась татуировка «Зверинца». — Давайте сотрём эту гадость с рук? — С удовольствием, — сказала Инеж и тоже приподняла рукав. Нина прикоснулась к своей коже, и татуировка исчезла, а кожа на запястье стала чистой. То же самое произошло с кожей Виктории и Инеж. Затем Нина поцеловала Инферно в щеку и взяла сулийку за локоть. — Думаю, нам пора уходить, — сказала она, и сулийка кивнула, подмигнув Виктории. Равкианка смотрела, как девушки уходят, оставляя её одну, а затем, повернув голову, поняла, что у них была причина уйти. Каз стоял в тени у мачты. На нём было его пальто, и он опирался на свою трость с головой ворона. Бреккер снова выглядел самим собой. Каз пробормотал Нине несколько слов, и Сердцебитка удивлённо отпрянула назад. Глаза Инеж подозрительно сузились. Виктория не смогла разобрать остальную часть их разговора, но поняла, что обмен репликами был напряженным, прежде чем Нина раздражённо вздохнула и исчезла в трюме вместе с сулийкой. — Что ты сказал Нине? — спросила Виктория, когда он подошел к ограждению и встал рядом с ней. — У меня есть работа, которую она должна выполнить. — Её ждёт ужасное испытание… — А работа не ждёт. — Ну ты и изверг... Прагматичный Каз. Зачем позволять сочувствию вставать на пути? Возможно, Нина была бы рада отвлечься. — Мы живы, — наконец сказал он. — Ну вроде не ходячие мертвецы. Чудо всегда выбирало нас. — Или мы путешествовали с нужными людьми. Виктория пожала плечами. — Кто выбирает наши пути? — Он ничего не сказал, и ей оставалось только улыбнуться. — Никакого резкого ответа? Никакого смеха или упрёка в адрес моих слов и шуток? Он провёл большим пальцем в перчатке по перилам. — Нет. — Как мы встретимся с Торговым советом? — Когда до берега останется пара миль, мы с Ротти поплывём на лодке к гавани. Найдём посыльного и отправим его к Ван Эку. Обмен проведём на Вельгелюке. Виктория фыркнула. Остров славился работорговцами и контрабандистами. — Это твой выбор или совета? — Ван Эк предложил. Девушка нахмурилась. — Откуда купец знает о Вельгелюке? — Торговля есть торговля. Может, Ван Эк не такой уж честный купец, каким кажется. — Ты должен мне с ним встречу. Ты дал обещание, — сказала она. Виктория облокотилась на перила и подперла подбородок ладонями. — Каз... У тебя есть семья, кроме брата? — У мальчиков из Бочки нет родителей. Мы рождаемся в гавани и вылезаем из каналов. Виктория тяжело вздохнула и подняла палец вверх. — Как скажешь… — она хотела уйти, но хватка на её запястье помешала ей это сделать. Виктория закатила глаза и снова отвернулась. — Ну что теперь? Сколько ещё ты будешь так тянуть меня за руку, останавливать и молчать? Виктория вырвала руку и направилась в свою каюту, надеясь поспать. Спустившись по лестнице в трюм, девушка дошла до своей двери. Открыв её, девушка вошла в каюту, но ей не позволили запереть дверь. Каз последовал за Викторией в каюту. Он закрыл за собой дверь и, опираясь на свою трость, прислонился к двери. — Я знаю, ты на меня сердишься, — сказала Виктория. — Сердишься? Нет, я просто... В замешательстве, — ответил Каз. — Почему ты не рассказал мне о своём новом ресурсе? — Что это меняет? Я всё ещё могу управлять огнём. Силу Заклинателя Теней я использовала всего три раза: в гавани, когда на нас напали, но это произошло неожиданно — тогда я сама это обнаружила, «Нигегои» появились позади меня и сломали шеи двум бандитам. Второй раз — в лазарете, когда я очнулась после ранения, и мы с Инеж и Джеспером проверили теорию, — спокойно сказала Виктория. Затем она отвела взгляд. — Третий раз — на балу в Фьерде, когда меня уволок дрюскель. Я нейтрализовала его… Этими тенями. Он не умер, но морально он уже не будет прежним. Каз долго смотрел на неё и молчал. Он выдохнул и повернул голову в сторону. — Ты могла бы сказать мне. Ты можешь мне доверять, ты же знаешь. Виктория усмехнулась и покачала головой. — Ты теперь как Нина, она тоже обиделась. — Нина - просто подруга. А я… — А что ты? — спросила Виктория. Ей было любопытно, что же он хочет сказать. Между ними воцарилась тишина. Виктория просто отвернулась от него и подошла к маленькому окну, глядя на море и ночь. Она чувствовала, как он оттолкнулся от двери и, хромая, направился к ней, отбивая отрывистым постукиванием трости по полу каюты. — Ты могла бы доверить мне это, Виктория. Я знаю, что я не всегда... я не идеален. Но мне нужно знать всё, чтобы обеспечить твою безопасность. Ты понимаешь? — Он протянул руку и мягко повернул её к себе лицом. — А что, если бы что-то случилось на балу? Что, если бы ты потеряла контроль? Ты не можешь скрывать от меня такие секреты. Не о чём-то настолько опасном. Не о чём-то, что меняет всё. Ты понимаешь? Виктория встретила взгляд Каз, её карие глаза сверкнули в приглушенном свете. Когда она заговорила, её голос был мягким, но твердым: — Я справлюсь, Каз. Я сильнее, чем ты думаешь. И мудрее. Я знаю риск, но я также знаю себя. Эта сила… теперь это часть меня. Я должна научиться контролировать её на своих условиях. Но я не хочу скрывать это от тебя. Я доверяю тебе. Просто… я не хотела, чтобы ты смотрел на меня по-другому. Чтобы ты видел во мне монстра. Большой палец Каза нежно коснулся её скулы, прикосновение было нежнее, чем ожидала Виктория. Он наклонился ближе, пока их лбы почти не соприкоснулись. — Ты никогда не сможешь быть чудовищем, Тори. Ты самая удивительная девушка, которую я когда-либо встречал. И клянусь богами небесными и земными, я всегда буду рядом с тобой, независимо от того, какими силами ты обладаешь. Он замолчал, его дыхание смешалось с её. — Но ты должна мне доверять. Полностью. Никаких больше секретов. Обещай мне. Виктория долго смотрела ему в глаза, затем медленно кивнула. — Обещаю. Равкианка отвернулась от него, стоя спиной к нему. Разговор, который она... Решение, которое она тогда приняла, вися в дымоходе, будет неловким. И когда это она начала так смущаться откровениями? — Я разорву помолвку с Ланцовым... Николай найдёт себе более достойную королеву, чем я. — И что дальше? — спросил Каз. — Я ещё не решила... Но я знаю, что не хочу выходить замуж за мужчину, который мне просто друг, и я перепутала эти тёплые чувства с чем-то большим. — А как же... мы? Виктории хотелось бы посмеяться над этим «мы». Но не в этот раз. Ей хочется сказать «Я люблю тебя». Но она не может заставить себя это сделать. Несколько месяцев назад она бы смогла, но сейчас… Это намного сложнее. То, что раньше давалось легко, теперь стало самым трудным. Может быть, Каз наконец-то сделает свои первые шаги. — «Ха, он действительно как ребёнок. Санкта-Нейяр был права…» — подумала Виктория. С тех пор как девушка вернула «Нешьенер» шуханке, они больше не виделись. — «Надеюсь, если я когда-нибудь навещу её, она не будет против». — Тори... — его голос вывел её из задумчивости. — Если тебе есть что-нибудь ещё сказать, скажи быстрее. Или уходи, — сказала Виктория с лёгким раздражением. Ей все это уже порядком надоело. — «Ну же, Каз! Сделай шаг… Хотя бы маленький… Умоляю тебя… Будь мужчиной!» — отчитала она его мысленно, не произнося ни слова. — Ты права, — наконец произнес он тихим голосом. — Я должен… я… — Он замолчал, слова всё ещё не уловились. Виктория ждала, сердце бешено колотилось в груди. Она хотела быть терпеливой, но устала ждать, пока Каз наберётся смелости. Ей нужно было, чтобы он стал тем мужчиной, которым, как она знала, он мог бы стать. Она по прежнему верит что он может. Каз глубоко вздохнул. Он повернул девушку к себе лицом, его голубые глаза, пронзительные в лунном свете, протянул руку и нежно погладил её щеку. — Тори, — сказал он едва слышным шепотом, — я… у меня нет слов. Я не умею говорить такие вещи. Но я знаю… я знаю, что я сверну небеса и землю, чтобы защитить тебя, чтобы сделать тебя счастливой. Что… что я не хочу тебя потерять. Он замолчал, сердце бешено колотилось в груди. Он был так близок, так близок к тому, чтобы сказать это. Ещё несколько слов... — Я... я люблю тебя, — прошептал он, и признание вырвалось словно секрет. Глаза Виктории расширились, дыхание перехватило. Она смотрела на него, с трудом веря своим ушам. Он это сказал. Он действительно произнёс слова, которые она так хотела услышать. Виктория смотрит на Каз с едва заметной улыбкой. — Честно? — "Зачем я спросила, если знаю ответ?" Каз кивнул. Он полез в карман пальто и вытащил медальон, который она ему оставила. Когда он не справился, это было мучительным фактом: фактом его страха и провала. — Честнее некуда, Тори. Девушка усмехнулась, увидев свой медальон. — Сохранил. Не мог продать, да? Неудивительно, он ничего не стоит. Купила его на местном рынке в Кеттердаме за двадцать крюге, — пошутила она. Её ладонь легла на медальон, ощущая одновременно ткань его перчаток и холодный металл. — Для меня это не безделушка, — ответил Каз, сжимая её ладонь. — Это твоё, а значит, это часть тебя... То, во что ты веришь... И я верю в тебя. Виктория посмотрела в его глаза, увидев в них искренность и уязвимость. Она почувствовала, как её сердце наполнилось теплом, которого она раньше не знала. Медленно она привстала выше, чтобы дотянуться, её нос коснулся его носа, когда она тихо заговорила. — И я верю в тебя. Она сократила оставшееся расстояние между ними, прижавшись губами к его рту в нежном, но в осторожном поцелуе. Этот поцелуй отличался от всех предыдущих — в нём не было ни страсти, ни желания, только тихая, неизменная нежность. Рука Каза уронила медальон на пол и обняла её за талию, притягивая к себе, и он углубил поцелуй. Виктория расслабилась в его объятиях, обняв его за шею. Она вложила в эту близость все свои надежды, всю свою веру и доверие к нему. Когда они наконец отстранились друг от друга, обе тяжело дышали. Виктория прижалась лбом к его лбу, на уголках её губ играла легкая улыбка. — Ну, это было начало, — мягко поддразнила она. — Но не думай, что ты уже отделался легко, Каз Бреккер. Я по-прежнему жду от тебя настоящего внимания. Каз ухмыльнулся, его глаза заблестели новым светом. — Я тебя облапошу. Подожди, пока мы доберемся до Кеттердама и возьмём свой куш. Я куплю тебе цветы, всё что душе угодно. Виктория с отвращением поморщилась. — Святые, только не цветы! Это же половые органы растений! — простонала она, качая головой. — Но если ты всё же рискнёшь угодить мне, то тебе лучше знать, какие мне нравятся. — Конечно. Виктория положила голову ему на плечо. — Я люблю орхидеи... Особенно фиолетовые. Каз кивнул и слабо похлопал Викторию по спине. — Я принесу их тебе. — Не нужно, — сказала Виктория. — Растения тоже живые существа, и когда их отрывают от стеблей или корней, это причиняет им боль. Инферно резко подняла голову с широкой улыбкой, в глазах горел энтузиазм, и подняла указательный палец. — Когда вернёмся в Кеттердам, пойдём поедим! Да, я ещё и вафли должна Нине! Каз тихонько усмехнулся, схватившись за переносицу. — Так и быть, — сказал он. — Тебе не нужно напоминать мне, что ты любишь — я помню с тех пор, как ты только присоединился к нам. Ты любишь ростбиф. Виктория гордо кивнула головой и подняла подбородок. — Только не балуй меня слишком сильно едой, а то я снова немного поправлюсь, как несколько месяцев назад. Сомневаюсь, что ты будешь доволен тюленю, — пошутила она, хихикая над собственными словами. Наконец напряжение между ними спало, и Виктория почувствовала облегчение. Она снова могла спокойно общаться с ним по-своему, как и прежде. И Каз больше не смотрел на неё скептически и не качал головой от раздражения, как раньше, а улыбался. Она никогда не думал, что он может так улыбаться. Каз...забавлялся её энтузиазму и странностям. — Вряд ли, — ответил он, игриво ткнув её в нос. — Поверь мне, немного поджаренного мяса и щепотка дополнительных изгибов не изменят моих чувств к тебе. К тому же, мне нравится знать, что мне есть за что держаться, когда я тебя целую. Виктория покраснела, но улыбнулась ему. Ей нравилось, когда он называл её Тори. Это было словно ласковое обращение, тайное прозвище только для неё. — Странно, — сказала Виктория, искоса глядя на Бреккера. — Я думала, такому парню, как ты, понравятся более стройные девушки. — Ну, это уже мне решать, кто мне нравится, а кто нет. Виктория прищурилась и ухмыльнулась. — Значит, я особенная? Каз, глядя на её ребяческое поведение. Он прижимает губы к её лбу — Ты - необыкновенная. Между ними воцарилась тишина. Они продолжали стоять так, прижавшись друг к другу. — Тебя не ищут на палубе? — резко спросила Виктория. Каз тяжело вздохнул. — До рассвета ещё много времени. Я дал указания, куда плыть, теперь можно немного расслабиться. Виктория стояла, всё ещё прижатая к груди Каза, чувствуя, как его сердцебиение отдаётся в её собственной груди. Медленно, неохотно, она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. — Знаешь, — сказала она, и в её голосе зазвучали озорные нотки, — если ты собираешься торчать здесь до рассвета, могли бы хотя бы устроиться поудобнее. А то стоишь как на приёме. Или на собственных похоронах. Там тоже любят вытягиваться в струнку. Каз поднял бровь, но в уголках его губ дрогнула улыбка. — Ты предлагаешь мне развалиться на твоей койке? — А что? — Виктория уже отступала к кровати, стаскивая с себя пальто и жилетку. — Брезгуешь королевской невестой? Или боишься, что я украду твою трость и сбегу? Подсказка: если бы хотела — уже давно бы спёрла и продала. За эти годы я выучила все твои привычки. — Трость ты уже пыталась однажды. Нагрела её докрасна, между прочим. — Он проследовал за ней, прихрамывая чуть сильнее обычного — долгое стояние давало о себе знать. — До сих пор помню этот запах. И ощущение. И тот факт, что ты смотрела на меня с таким видом, будто я сам виноват, что сунулся в логово голодной кошки. — Пальто, — скомандовала Виктория, кивая на вешалку у двери. — Жилет тоже. И сапоги. Нечего по каюте в уличной обуви топать. Я тут, между прочим, полы мыла. Ну, то есть Ротти, скорее всего, мыл. А я поддерживаю чистоту в знак благодарности. Каз скептически изогнул бровь, но подчинился. Снял пальто, повесил на крючок. Жилет отправился следом. Сапоги встали ровной парой у двери. В брюках и рубашке он выглядел почти... обычным. Почти доступным. — Знаешь, — заметила Виктория, наблюдая за процессом, — когда ты без всей этой брони, ты похож на нормального человека. Почти. Если не присматриваться к глазам. — Приятно знать, что даже без доспехов я внушаю трепет. — Трепет? — она фыркнула. — Скорее лёгкое беспокойство. Как от протекающей крыши. Вроде не критично, но мало ли. Виктория тем временем стащила сапоги, с наслаждением пошевелила пальцами и забралась на койку с ногами, подобрав их под себя. — Ну? — она похлопала ладонью по месту рядом с собой. — Замерзать будешь стоя? Или ждёшь официального приглашения с золотым тиснением? Каз медленно, с лёгкой хромотой, преодолел расстояние до кровати и опустился рядом. Его тело было напряжено — она чувствовала это кожей, хотя они не касались друг друга. Привычка. Страх. Всё то, что он пытался преодолеть. — Расслабься, Бреккер, — фыркнула она. — Не зашибу. Он покосился на неё. — Ты ненормальная. — Знаю. И тебе это нравится. Иначе ты бы уже сбежал. С твоей-то хромотой ты бы далеко не ушёл, но попытался бы. А ты сидишь. Вывод: тебе нравится. — Вывод спорный. — Ты ещё не понял? У меня всегда все выводы спорные. Это часть обаяния. Они сидели молча, плечом к плечу, глядя на маленький иллюминатор, за которым плескалась ночь. Виктория чувствовала, как постепенно напряжение уходит из его тела — медленно, миллиметр за миллиметром. — У тебя руки замёрзнут, — сказала она вдруг, заметив, как он сжимает и разжимает пальцы. — Сними перчатки. Каз замер. Она видела, как в его голове проносится тысяча мыслей, тысяча причин сказать «нет». Но потом он медленно стянул перчатки. Одну. Вторую. Бросил их на тумбочку. Виктория осторожно, не делая резких движений, взяла его руку в свои. Его пальцы были холодными — она согрела их в своих ладонях, переплетая с собственными. — Страшно? — тихо спросила она. — Да. — Шкала от одного до десяти? — Семь. — Прогресс. В прошлый раз было двенадцать. — Шкала была другой. — Ага, конечно. Оправдывайся теперь. Она поднесла его руку к губам и поцеловала костяшки, едва касаясь. — А теперь? — Пять. — Я — чудо-терапия. Джеспер будет в шоке, когда узнает, что я лечу поцелуями. Хотя ему, наверное, Уайлен больше подойдёт. У них своя специфика. — Ты сейчас серьёзно сравниваешь меня с Джеспером? — А что? Вы оба иногда бываете дебилами. Разница только в том, что он хотя бы признаёт, что он дебил. — Я всегда признаю свои ошибки. — Внутренне. Молча. В своём дневнике, которого у тебя нет. Он фыркнул почти неслышно. Но она уловила. — Святые, ты фыркнул. Ещё немного — и ты научишься смеяться. Представляю эту картину: Каз Бреккер, Грязные руки, смеётся. Люди попадают в обморок. Город в панике. Кеттердам охвачен хаосом. — Ты преувеличиваешь. — Немножко. Но самую малость. Прошло ещё несколько минут. Виктория чувствовала, как глаза начинают слипаться — сказывались бессонные ночи, адреналин, напряжение последних дней. Она зевнула, прикрывая рот ладонью. — Ложись, — сказал Каз. — Тебе нужно отдохнуть. — А ты? — Посижу ещё. Посмотрю, как ты сопишь. Это будет моя месть за все твои подколы. — Низко, Бреккер. Очень низко. Использовать мой сон для мести. — Я не использую. Я наслаждаюсь моментом. Она фыркнула, но уже без сил спорить. — Глупости, — она решительно потянула его за руку, заставляя откинуться на подушки. — Если ты сидишь, я не могу уснуть. Совесть мучает. — У тебя есть совесть? — Представь себе. — Она уже устроилась на подушке, глядя на него снизу вверх. — Например, когда я пью последние капли виски, а Джеспер смотрит на меня голодными глазами. Или когда ты стоишь столбом посреди каюты, а я должна спать. Ложись. Каз помедлил, но всё же лёг рядом. Между ними оставалось несколько сантиметров — расстояние, которое она не решалась сократить. Пока. Он повернул голову, встречая её взгляд. — Ты дрожишь, — заметил он. — Холодно. — Врёшь. — Вру, — согласилась она. — Боюсь. — Чего именно? — Всего. — Она помолчала, собираясь с мыслями. — Каз... я никогда... ну, после того случая, в детстве... Я ни с кем не была. По-настоящему. Понимаешь? Он понял. В его глазах мелькнуло что-то тёмное — гнев на того, кто посмел причинить ей боль, и понимание, граничащее с собственной болью. — Я помню, — тихо сказал он. — Ты рассказывала. — Это не просто «рассказывала». — Она прикусила губу. — Это... это значит, что мне страшно. Страшно даже сейчас, с тобой. Хотя тебе доверяю больше всех. И это бесит, потому что я не должна бояться. Я — Виктория Ялтаева, меня бояться другие. А тут... — Тут ты человек, — закончил он. — Как и все. — Фу. Какая гадость. Человек. Он протянул руку и осторожно, едва касаясь, убрал прядь волос с её лица. — Я не сделаю ничего, чего ты не захочешь. Никогда. — Его голос был твёрдым. — Мы можем просто лежать. Всю ночь. Просто лежать. Я даже дышать буду через раз, если надо. — Не надо через раз. Задохнёшься ещё. Мне потом объясняй остальным, почему ты синий и не дышишь. Он кивнул и чуть подвинулся ближе — не навязчиво, а предлагая. Она приняла предложение, прижимаясь спиной к его груди, чувствуя, как его рука осторожно, всё ещё с лёгкой дрожью, обвивает её талию. — Только без глупостей, — пробормотала она в подушку. — Какие глупости? — в его голосе слышалась улыбка. — Я образец приличия. Ходячий учебник этикета. — Образец приличия, который вломился ко мне в гримёрку посреди ночи. С тростью. И с намерениями. — Деловыми. — Ага. Конечно. «Деловыми». Я прямо вижу, как у тебя в глазах горел деловой интерес. К моей шее. Которую ты чуть не продырявил тростью. — Я не чуть не продырявил. Я аккуратно зашёл. — Аккуратно? Ты открыл дверь без стука! Вторжение! — Я постучал. Мысленно. — Это не считается. Она чувствовала, как его дыхание согревает затылок, как его пальцы чуть поглаживают ткань её рубашки на талии — легчайшее, едва чувствительное прикосновение. — Каз? — М? — А ты боишься? Он помолчал. Потом ответил тихо, почти неслышно: — Боюсь, что проснусь, а тебя нет. Боюсь, что это сон. Боюсь, что облажаюсь снова. И что ты посмотришь на меня так же, как в тот раз, в Равке. Этот взгляд я запомнил. Он был хуже любой боли. — Не облажаешься, — уверенно сказала она. — Я не дам. Если что — тресну по голове. У меня тяжёлая рука, напоминаю. — Это мне и страшно. — Почему? — Потому что я привык контролировать всё сам. А с тобой... с тобой я не контролирую ничего. Ты как стихийное бедствие. Как пожар, который нельзя потушить. Как... — Как Инферни? — подсказала она. — Как Виктория. Она повернулась в его руках, чтобы видеть его лицо. В полумраке каюты его глаза казались почти чёрными, но в них горел тот самый свет, который она видела впервые — тёплый, настоящий, беззащитный. — Это называется «доверие», Каз, — прошептала она. — Привыкай. У тебя теперь пожизненное. И поцеловала его. Коротко. Легко. Просто чтобы закрепить эффект. Он ответил, так же осторожно, так же бережно, будто она была сделана из тончайшего стекла. Или из пороха. Или из того и другого сразу. — Знаешь, — сказала она, отстранившись, — я всегда думала, что ты целуешься как-то... агрессивнее, что ли. Как будто пытаешься что-то доказать. А ты... мягкий. — С тобой - да. — Лесть тебе идёт. Хотя ты, наверное, считаешь, что это просто факт. — Я не льщу. Я констатирую факт. — О святые, он ещё и факты констатирует. — Она закатила глаза, но улыбка выдавала её с головой. — Спи давай. Завтра тяжёлый день. Надо будет делить деньги, ругаться с Ван Эком и делать вид, что мы не хотим придушить друг друга. — Я никогда не делаю вид. Я сразу придушиваю. — Знаю. Это одна из тех вещей, которые я в тебе люблю. Наряду с твоей потрясающей способностью портить любой светский разговор. — Светские разговоры - пустая трата времени. — Видишь? Опять. Ты безнадёжен. — Но ты всё ещё здесь. — Ага. Видимо, я тоже безнадёжна. Она снова устроилась поудобнее, спиной к нему, чувствуя, как его рука обнимает её чуть крепче, как его дыхание выравнивается, становясь ровным и спокойным. — Каз? — Что? — Я правда тебя люблю. Знаешь? Несмотря на всё. На твой характер, на твои заскоки, на то, что ты вечно ходишь мрачнее тучи. Люблю. Тишина. А потом — его голос, хрипловатый и тёплый: — Знаю. Я...тебя тоже. И это, наверное, самое страшное, что со мной случалось. — Почему? — Потому что теперь у меня есть что терять. — Терять будешь, если будешь доставать. А так — я никуда не денусь. — Обещаешь? — Обещаю. Но если я вдруг решу сбежать — пеняй на себя. Я быстрая. — Я догоню. — С твоей ногой? — У меня есть трость. И мотивация. — О-о. Звучит почти романтично. В твоём исполнении — комплимент. — Стараюсь. — Я тобой горжусь, — сказала она уже сквозь сон. — И я тобой, Тори. Спи. Она провалилась в сон — глубокий, спокойный, без сновидений. Впервые за очень долгое время.