Threads of Destiny/Нити судьбы

Тишина в студии была не пустой, а густой, насыщенной, как после долгого дождя. Сокджин всё еще лежал лбом на груди Намджуна, слушая, как бьется его сердце. Этот стук был якорем в бушующем море его собственных чувств. Слезы высохли, оставив на лице легкую стянутость и в душе — хрупкое, новое, пугающее чувство облегчения. Рука Намджуна на его затылке была тяжелой и бесконечно успокаивающей. Она не требовала, не торопила. Она просто была. Существовала. — Сокджин, — наконец тихо произнес Намджун. Его голос вибрировал в груди под щекой дизайнера. — Тебе нужно встать. Ремни впиваются. Сокджин медленно поднял голову. Его глаза были опухшими, а взгляд — размытым, как у человека, вышедшего из темноты на свет. Он посмотрел на Намджуна, опутанного незаконченным кожаным каркасом, и вдруг отчетливо увидел не объект, не заказчика, а Кима. Человека, который позволил ему развалиться на части и просто ждал, пока тот соберется снова. — Да, — прошептал Сокджин. — Прости. Его пальцы, теперь уже не дрожа, нашли пряжки и освободили Намджуна от стягивающих ремней. Кожа под ними была теплой и покрасневшей от давления. Сокджин машинально, уже профессиональным жестом, провел по ней подушечками пальцев, проверяя, не осталось ли синяков. Прикосновение было другим. Лишенным страха. Наполненным… заботой. И чем-то еще, что заставило кровь прилить к его лицу. Намджун сел, потянулся, позвонки хрустнули. Он смотрел на Сокджина изучающе, но уже без хищной проницательности. Сейчас в его взгляде читалось только внимание и глубокая усталость. — Теперь ты видишь? — спросил он. — Твоя «Anima» не о боли. Она о том, чтобы быть увиденным. Заметным даже под самой сложной конструкцией. — Я вижу, — тихо ответил Сокджин. Он все еще сидел на коленях, его костюм был помят, галстук болтался. — И мне страшно. — Мне тоже, — признался Намджун. Это было так неожиданно, так по-человечески, что Сокджин поднял на него глаза. — Страшно разрушить что-то столь же совершенное, как твоя защита. Но еще страшнее — оставить это в вечной мерзлоте. Он поднялся, потянул Сокджина за руку, помогая ему встать. Ноги у дизайнера подкосились, и он на мгновение оперся на Намджуна. Тот принял его вес, крепко обхватив за талию. Они стояли так, тесно прижавшись друг к другу, в полумраке студии, среди разбросанных инструментов и кожаных ремней. Затем Намджун наклонился. Этот поцелуй не был похож на вчерашний, тот, что был вызовом и проверкой. Этот был медленным, вопрошающим, но бесконечно более уверенным. Это был поцелуй-признание. Поцелуй-согласие. Сокджин ответил ему, обвивая руками шею Намджуна, вцепляясь пальцами в его волосы. Это было похоже на падение в бездну, но теперь он не боялся, потому что знал — Намджун падает вместе с ним. Их одежда — помятый костюм и простые брюки — оказалась досадной, лишней преградой. Намджун отстранился, его дыхание было сбившимся, глаза горели в темноте. — Позволь мне, — прошептал он, и это не было приказом. Это была просьба. Сокджин кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его пальцы дрожали, когда он пытался расстегнуть пуговицы своего пиджака. Намджун мягко отстранил его руки. — Дай мне. Он раздевал Сокджина медленно, почти благоговейно, как разворачивают бесценный, хрупкий сверток. Каждый слой — пиджак, жилетка, галстук, накрахмаленная рубашка — отпадали, обнажая все более уязвимую кожу. Сокджин стоял, покорный и дрожащий, позволяя ему это, чувствуя, как с каждым прикосновением тает последний осколок его ледяной брони. Когда он остался только в брюках, Намджун остановился, чтобы посмотреть на него. Его взгляд был тяжелым, но восхищенным. — Ты невероятно красив, — сказал он просто, и от этих слов у Сокджина перехватило дыхание. Он никогда не чувствовал себя красивым. Безупречным — да. Холодно-совершенным — да. Но не красивым. Не желанным. Он потянулся к Намджуну, чтобы снять с него последнюю преграду, но тот вновь мягко остановил его. — Сегодня — позволь мне, — повторил Намджун, и в его голосе зазвучала та самая, неумолимая и нежная власть, что так пугала и притягивала Сокджина с самого начала. Он опустил Сокджина на тот самый холст, что был расстелен на подиуме. Ткань была грубой, но Намджун расстелил поверх нее свое пальто — мягкое, теплое, пахнущее им. Затем он накрыл его собой, и мир для Сокджина сузился до этого тепла, этого веса, этого темного, всепонимающего взгляда. Все происходило медленно. Каждое прикосновение Намджуна было одновременно точным и нежным, исследующим и утверждающим. Он словно читал Сокджина, как книгу, на языке, понятном только им двоим — через вздохи, через дрожь в мышцах, через тихие, непроизвольные звуки, которые Сокджин не мог сдержать. Это не было покорением. Это было признанием. Признанием права на эту близость, на эту уязвимость. Боль остроты и преодоления тут же растворилась в волне такого всепоглощающего тепла и принятия, что Сокджин снова почувствовал, как по его лицу текут слезы. Но на этот раз — совсем другие. Это были слезы освобождения. Намджун держал его всё это время — крепко, надежно, прижимая к себе, пока буря не утихла, оставив после себя тихое, сонное опустошение. Он не отпускал его, даже когда их дыхание выровнялось, а сердца перестали бешено колотиться. Он лишь накрыл их обоих тем, что было под рукой — своим свитером, сброшенным ранее. Сокджин лежал, прижавшись щекой к его груди, слушая ровный стук сердца. Его тело было тяжелым, расслабленным, свободным от зажимов, которые он носил в себе годами. Он что-то пробормотал, какое-то нечленораздельное слово, и Намджун, кажется, понял. Он просто прижал губы к его влажным волосам. — Спи, — прошептал он. — Я здесь. И Сокджин уснул. Глубоким, безсновидным сном утопающего, который наконец-то вынырнул и ощутил под ногами твердую землю.

***

Он проснулся оттого, что мир мягко качнулся. Сознание возвращалось обрывками: запах кожи, тепло, ощущение сильных рук под коленями и спиной. Он приоткрыл глаза и увидел бетонный потолок студии, медленно плывущий мимо. Его несли. Намджун нес его на руках, легко, будто он не весил ничего. Сокджин хотел что-то сказать, протестовать, но тело было ватным, а в груди цвело такое странное, сладкое спокойствие, что он лишь глубже прижался к источнику тепла. Он почувствовал, как Намджун что-то тихо сказал, уловил вибрацию в его груди, но не разобрал слов. Это не было важно. Затем его положили на что-то невероятно мягкое. Не холст, не диван в мастерской. Это была большая, широкая кровать. Прохладный, чистый шелк простыни коснулся его обнаженной кожи. Он уткнулся лицом в подушку, втягивая новый запах — свежего белья, сандала и чего-то неуловимого, домашнего. Намджуна. Это была его спальня. Одеяло мягко укрыло его с головы до ног. Рядом прозвучал тихий щелчок выключателя, и мягкий полумрак сменила полная, уютная темнота. Краем сознания он услышал, как Намджун движется по комнате, звук воды в смесителе, потом — тихие шаги. Кровать прогнулась под другим весом. Намджун лег рядом, не касаясь его, давая пространство. Но Сокджин в полусне потянулся к нему сам, нашел его руку в темноте и переплел их пальцы. Простой, ясный жест. На губах Намджуна, казалось, дрогнула улыбка. Он взял Джина за руку и прижал в свои крепкие и такие нежные обьятия. — Спи, — снова сказал он, уже шепотом в темноте. — Утро будет другим. И Сокджин снова погрузился в сон, на этот раз зная, что когда он проснется, мир действительно уже никогда не будет прежним. Холодный принц в своей ледяной крепости был мертв. Остался только Джин. И мужчина рядом, который разглядел его душу сквозь стежки и шелк, и решил, что она стоит того, чтобы к ней прикоснуться.