Threads of Destiny/Нити судьбы

Мысль приходила обрывисто, пульсируя в такт стуку сердца в висках: «Он поцеловал меня. Он поцеловал меня, и я ответил». Эта мысль выжигала все остальное, превращая прошедшую ночь в сплошное белое пятно стыда и пьянящего смятения. Сокджин не пошел домой. Он остался в мастерской, как раненый зверь в логове. Спал урывками на диване, просыпаясь от образов: угольные глаза, жар кожи, вкус Намджуна — кофе, вино и что-то неуловимо металлическое, власть. Он ворочался, и складки дивана казались ему теми самыми шелковыми лентами, которые душили и манили. Утром он умылся ледяной водой, глядя в зеркало на свое бледное, изможденное отражение. В глазах горел не сон, а лихорадка. Он не притронулся к кофе. Его желудок сжимался в тугой узел. Вместо этого он взял портфель и начал методично, с маниакальной точностью собирать всё для «кожаного бандажа». Инструменты для работы с кожей — шило, пробойники, вощеные нити, заклепки. Обрезки черной матовой кожи, мягкой, как старая перчатка, но прочной. Эскиз под номером семь. Он не смотрел на рисунок, но помнил каждую линию: сложная система ремней и пряжек, охватывающая торс, подчеркивающая талию, стягивающая плечи. Одежда-каркас. Одежда-тюрьма. Каждый предмет, который он клал в портфель, был отточенным лезвием, холодным и профессиональным. Так он пытался вернуть себе контроль. Я — мастер. Это — материал. Он — заказчик. Всё просто. Но внизу портфеля, под слоем кожи и инструментов, лежала та самая книга. «Стихи Йонсу. 1934». Она жгла его сознание, как клеймо. Весь день он провел в бесполезной суете, пытаясь заняться другими заказами. Его пальцы отказывались слушаться, строчки рвались, швы выходили кривыми. В полдень он сорвался на молодого ассистента за неправильно подобранную нить и тут же, увидев испуг в его глазах, испытал приступ острой тошноты. Он стал тем, кого всегда презирал — тираном, вымещающим свои страхи на других. Ровно в восемь тридцать он стоял перед дверью студии Намджуна. Портфель в руке казался непосильной тяжестью. Он был одет в свой самый безупречный, самый «бронированный» серый костюм-тройку, как доспехи. Но под ним всё тело горело, и каждый шов впивался в кожу, напоминая о его собственном дискомфорте. Дверь открылась до того, как он успел приложить карту. Намджун стоял на пороге. На нем были простые черные тренировочные брюки и ничего больше. Его торс, уже знакомый Сокджину по вчерашним измерениям и сегодняшним кошмарам, был обнажен. На нем не было и намека на смущение или вызов. Была только готовая, спокойная податливость. Как у скалы, предлагающей себя ветру и воде. — Вы пришли, — сказал Намджун. Его голос был ровным, будто между ними не было того поцелуя, того взрыва. — Войдите. Я всё подготовил. Сокджин прошел мимо него, стараясь не коснуться, но волна тепла от обнаженного тела все равно накрыла его с головой. В студии пахло кожей, воском и… камфорой. На подиуме был расстелен толстый рулон холста. Рядом стоял низкий стул и столик с инструментами, точно такими же, как в портфеле Сокджина. Намджун все продумал. — Я не просил… такого гостеприимства, — скрипнуло горло Сокджина. — Я знаю. Но сегодня работа будет сложной, — Намджун прошел к подиуму и встал в его центр, повернувшись к Сокджину спиной. Его спина, широкая и сильная, была белым полотном в полумраке студии. — «Кожаный бандаж», эскиз семь. Основная нагрузка — на плечевой пояс и спину. Вам понадобится доступ с разных сторон. Он говорил о работе. Сухо, технично. Это было невыносимо. Сокджин с силой поставил портфель на столик, щелкнул замками. Звук был громким, почти агрессивным. Он достал выкройки, предварительно нарезанные куски кожи. — Займите положение, — сказал он, и его голос наконец обрел твердость. Гнев был хорошим топливом. Гнев на этого человека, на себя, на всю эту нелепую ситуацию. Намджун опустился на колени на холст, а затем плавно лег на живот, повернув голову вбок. Его руки были вытянуты вдоль тела. Поза полной отдачи. Полного доверия. — Так? — спросил он, и его голос, приглушенный холстом, прозвучал иначе — глубже, интимнее. Сокджин не ответил. Он взял первый, самый широкий кожаный ремень — основу бандажа. Подошел и встал на колени рядом с Намджуном, на краю холста. Близость была оглушающей. Он видел каждую пору на его коже, каждую крошечную родинку у лопатки. Чувствовал исходящее от него спокойное, ровное тепло. Его пальцы, холодные от нервного напряжения, коснулись кожи Намджуна, чтобы приложить ремень к пояснице. Кожа вздрогнула под его прикосновением — мелкая, почти незаметная судорога. Намджун не проронил ни звука. Сокджин начал работу. Он затягивал ремни, фиксировал их временными зажимами, проверял натяжение. Каждое его движение было выверенным, профессиональным. Но под этой профессиональной оболочкой бушевала буря. С каждым ремнем, с каждой пряжкой он чувствовал, как граница между «заказчиком» и «музой», между «мастером» и «тем, кого он желает», стирается, как кожа под резцом. — Вчера… — начал Намджун, не поворачивая головы. — Вчерашний вопрос остается в силе. Вы решили, чего боитесь больше? Сокджин резко затянул ремень на плече. Кожа под ним побелела от натяжения. — Я боюсь только одного — испортить материал, — прорычал он. — Молчите и не двигайтесь. — Материал, — тихо повторил Намджун, и в его голосе прозвучала едва уловимая грусть. — Хорошо. Я буду просто кожей и костями. Вашим холстом. Но он не замолчал. Когда Сокджин, перебираясь через него, чтобы закрепить ремень на другом плече, невольно тяжело оперся коленом о холст рядом с его бедром, Намджун вздохнул. Вздох был глубок, прерывист и настолько… настолько человеческим, что рука Сокджина дрогнула. Шило соскользнуло и оставило тонкую, неглубокую царапину на спине Намджуна, прямо под левой лопаткой. Кровь не выступила. Но белая полоска на смуглой коже смотрелась как клеймо, как подпись. Сокджин замер, смотря на эту линию. Ужас и странное, извращенное удовлетворение скрутили его внутренности в тугой узел. — Простите, — выдохнул он, и это слово вырвалось против его воли. — Не надо, — Намджун повернул голову, чтобы посмотреть на него. Его глаза в полумраке казались черными безднами. — Это часть процесса. Вы оставляете на мне следы. Я принимаю их. Всё честно. «Всё честно». Эти слова обожгли сильнее шила. Ничего честного здесь не было. Была игра, в которой Сокджин уже не понимал правил. Он снова взял шило, но теперь его рука дрожала по-настоящему. Он не мог продолжать. Он сидел на коленях над распростертым телом Намджуна, опутанным кожаными ремнями его же собственного дизайна, и чувствовал себя не творцом, а пленником. Пленником этого молчаливого доверия, этой обнаженной уязвимости, которую ему подсунули как оружие, и он сам же им воспользовался. — Я не могу, — хрипло сказал Сокджин, откладывая инструмент. Звук металла о бетон прозвенел жалобно. — Почему? — спросил Намджун. Он не пытался встать. Он оставался в своей позе, скованный незаконченным бандажом. — Потому что это не работа! — голос Сокджина сорвался, эхом отозвавшись в пустой студии. — Это… это что-то другое. А я не знаю, как это делать. Я не знаю, как это шить, как это проектировать! Ты… ты меня ломаешь. Последняя фраза выскользнула тихо, признанием, вырванным из самой глубины. Намджун медленно, преодолевая сопротивление ремней, перевернулся на спину. Незакрепленные пряжки звякнули. Он лежал, глядя на Сокджина сверху вниз, его лицо было серьезным и странно нежным. — Я не ломаю тебя, Сокджин, — сказал он, и впервые опустил формальное «-щи». — Я снимаю гипс. Твой талант, твоя душа — они не сломаны. Они в удушающем, идеальном панцире. И да, это больно. Как больно коже, когда с нее сдирают старую, присохшую повязку. Он поднял руку — движение было скованным из-за ремней — и дотронулся до щеки Сокджина. На этот раз в прикосновении не было вызова. Было понимание. — Ты боишься не меня. Ты боишься того, что выйдет на свет, когда панцирь треснет. Но я уже видел этого человека. В твоих эскизах. В твоих глазах, когда ты творишь. Он прекрасен. Сокджин смотрел на него, и что-то внутри, какая-то ледяная дамба, сдерживавшая годы одиночества, страха и запретных желаний, дрогнула и дала трещину. По его лицу, грязному от угля и пыли, потекли слезы. Тихие, беззвучные, жгучие. Он не рыдал. Он просто плакал, сидя на коленях перед человеком, которого сам же и опутал кожаными ремнями. Намджун не говорил больше ничего. Он просто лежал, позволяя ему плакать, его рука всё так же лежала на щеке Сокджина, большой палец стирал предательскую влагу. Когда слезы иссякли, осталась пустота. И странное, бездонное спокойствие. Сокджин вздохнул, и этот вдох показался ему первым по-настоящему глубоким за много-много лет. Медленно, очень медленно, он наклонился. И прижался лбом к коже Намджуна, между двумя кожаными ремнями, прямо над сердцем. Тепло, сильный, ровный стук жизни — это был единственный звук во вселенной. Намджун не шелохнулся. Он просто накрыл ладонью затылок Сокджина, мягко удерживая его там.