Threads of Destiny/Нити судьбы

Прошла неделя. Семь дней, за которые мир Сокджина не перевернулся, а… сместился по оси. Он работал в своем ателье, как всегда, но теперь в три часа ночи он не оставался один. Он отсылал последний эскиз по почте, закрывал ноутбук и садился в такси, которое везло его не в пустую, холодную квартиру, а в переулок в Каннаме, к черной двери с электронным замком. Их договоренность работала с точностью сложного механизма. Днем они были Ким Сокджин и Ким Намджун — кутюрье и заказчик. Они обменивались деловыми письмами об униформе, встречались в «Monologue» за ланчем (за отдельным столиком, без прикосновений), обсуждали ткань и фурнитуру с ледяной профессиональностью. Сокджин ловил на себе восхищенный взгляд официантки, которая, должно быть, считала его высокомерным и недоступным. Он и был таким — снаружи. А внутри тикали часы, отсчитывая время до вечера. Вечером рухнувшие барьеры вырастали вновь, но уже в другой конфигурации. Теперь это была не игра в кошки-мышки, а ритуал. Он приходил, они ужинали — просто, молча, иногда разговаривая о книгах, которые Намджун давал ему почитать, о выставках, о странных заказах, которые получал Сокджин. Потом была работа над «Anima». Теперь она шла иначе. Не было больше подиума и холста. Сокджин сидел на полу студии, склонившись над отрезком кожи, а Намджун лежал рядом на диване, читал вслух стихи или просто молча наблюдал, как его пальцы творят. Иногда он подходил, брал его за запястье, останавливая работу, и целовал — в шею, в плечо, в губы — просто потому, что мог. Потому что теперь это было его право. И ночь. Ночь, когда Сокджин учился спать рядом с другим человеком, учился не контролировать каждое движение, не вскакивать при первом шорохе. Учился просыпаться от того, что его обнимают, и не напрягаться, а растворяться в этом тепле. Это был самый странный и самый прекрасный проект в его жизни — проект под названием «Мы». Но в каждом проекте есть слабые места. Уязвимые швы.

***

Однажды днем, когда Сокджин выкраивал из темно-серого льна первые детали униформы для «Monologue», в ателье позвонили. Не на бизнес-линию, а на его личный, зашифрованный номер, который знали единицы. — Сокджин-щи, добрый день. Это Ли Минхо, — прозвучал в трубке гладкий, подобренный голос его агента. — Я только что видел кое-что очень интересное. Сокджин отложил ножницы. По спине пробежал холодок. — Что именно, Минхо-сси? — Вчера вечером я ужинал в «Monologue». Прекрасное место, кстати. И видел вас. За одним столиком с владельцем, Ким Намджуном. Пауза была красноречивой. Сокджин чувствовал, как пальцы сами сжимаются вокруг телефона. — Мы обсуждали заказ, — сказал он, и его голос прозвучал ровно, бесстрастно. — Униформа для его персонала. Ты же в курсе. — Конечно, конечно, — заверил агент, но в его тоне было что-то сладкое и ядовитое. — Просто… показалось, атмосфера была весьма… дружеской для деловой встречи. Вы даже смеялись. Я не видел, чтобы вы смеялись на деловых встречах, Сокджин-щи. Это ново. «Черт», — мелькнуло в голове Сокджина. Вчера Намджун рассказывал какой-то анекдот про философа и брокера, и он действительно рассмеялся. Расслабился. Сделал ошибку. — Намджун-щи — интересный собеседник, — отрезал Сокджин. — Это всё. — Рад слышать, — продолжал Минхо. — Просто будьте осторожны. Ким Намджун — человек со связями, но его репутация… ну, знаете. Интеллектуал-затворник, чудак. Не слишком публичная фигура. Для вашего имиджа, для бренда «Le Vœu»… ассоциации должны быть безупречными. Я уверен, вы понимаете. Он понимал. Прекрасно понимал. «Будьте осторожны» на языке Ли Минхо означало «прекратите это немедленно». — Не беспокойся, Минхо-сси, — сказал Сокджин, и в его голосе зазвучали стальные нотки, к которым он не прибегал годами. — Я всегда осторожен. И мой имидж — моя забота. Есть что-то по делу? Агент, услышав этот тон, отступил, засыпав его какими-то мелкими вопросами по контракту с японским домом. Сокджин ответил односложно и положил трубку. Он стоял посреди мастерской, глядя на безупречные лоскуты льна, и чувствовал, как знакомый, ледяной ком страха снова начинает нарастать у него в груди. Мир, который он построил, — хрупкий стеклянный шар — только что дал первую трещину. И треснул он изнутри, от его же собственной неосторожности. Вечером, когда он пришел к Намджуну, тот сразу почуял неладное. Сокджин был собран, вежлив, но отстранен, как в первые дни их знакомства. Он отстранился от поцелуя при встрече, сказал, что устал, и сразу прошел в студию, к работе над кожаным бандажом, который теперь был почти готов. Намджун не лез с вопросами. Он принес два бокала вина, поставил один рядом с Сокджином, сел в кресло поодаль и взял книгу. Но не читал. Он наблюдал. Сокджин работал с лихорадочной, почти яростной сосредоточенностью, затягивая ремни на манекене с такой силой, что кожа трещала. — Она не виновата, что ты зол, — тихо произнес Намджун через полчаса. — Я не зол. — Врешь. Что случилось? Сокджин замер, игла в руке. Он не хотел говорить. Боялся, что слова сделают опасность реальной. Но молчать было еще хуже. — Мой агент. Он видел нас вчера в «Monologue». Он… сделал выводы. Намджун медленно закрыл книгу. — И? — его голос был спокоен, но в нем появилась та самая, опасная твердость. — И он намекнул, что ассоциация с тобой может быть… небезупречной для моего бренда. В студии повисла тяжелая тишина. Сокджин ждал взрыва, сарказма, гнева. Но Намджун лишь медленно встал и подошел к нему. Он взял иглу из его оцепеневших пальцев и отложил в сторону. — «Небезупречной», — повторил он без эмоций. — Потому что я не выхожу в свет? Не даю интервью? Потому что мой ресторан — это храм тишины, а не тусовка для знаменитостей? — Потому что ты — неизвестная величина, — с горечью выдохнул Сокджин. — А мой мир держится на известности, на предсказуемости, на имидже. — На лжи, — поправил его Намджун. — Ты построил свою крепость на лжи о том, кто ты есть. И теперь этот агент, этот сторож у ворот, испугался, что в крепость проник кто-то настоящий. Сокджин отвернулся. Это было слишком больно. Слишком правдиво. — Что ты хочешь, Сокджин? — Намджун повернул его за плечо, заставив встретиться взглядом. — Ты хочешь, чтобы я начал ходить на светские рауты? Давать интервью журналу Vogue? Чтобы мы «случайно» столкнулись на благотворительном аукционе и все увидели, какие мы хорошие, правильные друзья? Это сработает? — Нет! — вырвалось у Сокджина. Сама мысль о том, чтобы выставить то, что было между ними, напоказ, была для него осквернением. — Я не хочу этого. — Тогда что? — Намджун не отпускал его плечо. — Ты хочешь прятаться лучше? Перестать смеяться за ланчем? Вернуться к тому, что было? К одиночеству по ту сторону стекла? В его голосе впервые прозвучала боль. Не гнев, а боль. И она пронзила Сокджина острее любых слов агента. — Я не знаю, — прошептал он, и его голос сломался. — Я не знаю, как это совместить. Тебя и… всё остальное. Намджун смотрел на него долго, и в его глазах шла какая-то сложная, внутренняя борьба. Потом он вздохнул, и напряжение из его плеч ушло. — Я не буду заставлять тебя выбирать, — сказал он тихо. — Это было бы нечестно. И не по-нашему. Он отпустил его плечо и отошел к окну, глядя на ночной город. — Твой агент прав в одном — ты должен быть осторожен. Твой бренд — это твоя жизнь, твоя независимость. Я никогда не стану угрозой для этого. Никогда. Он обернулся, и его лицо было серьезным, но спокойным. — Значит, мы будем осторожнее. Будем лучше играть наши роли днем. А ночью… — он сделал шаг к Сокджину, — ночью мы будем срывать эти маски. Не для того, чтобы их сжечь, а чтобы дышать. Пока ты этого захочешь. Пока это того стоит для тебя. Это была не ультиматум. Это было предложение. Тяжелое, болезненное, но единственно возможное. Признание того, что их мир по определению не может быть простым. Сокджин смотрел на него — на этого сильного, мудрого, безумно терпеливого человека, который предлагал ему любовь в тени, сокрытую ото всех, как самый драгоценный и запретный эскиз. Он подошел. Встал перед ним. И, не говоря ни слова, прижался лбом к его груди. Так же, как в ту ночь, когда всё началось. Это был его ответ. Без слов. «Да. Пока это того стоит. Пока ты этого хочешь». Намджун обнял его, крепко, как бы запечатывая договор. Их объятие в тихой студии было одновременно и капитуляцией перед миром, и победой над ним. Они выбрали сложность. Выбрали тайну. Выбрали этот хрупкий, уязвимый шов между двумя их жизнями. И Сокджин знал, что этот шов теперь нужно будет беречь больше, чем любой другой в своей карьере. Потому что под ним билось что-то живое. Что-то настоящее. Его «Anima». Их «Anima».