Возьми мою руку, возьми и всю мою жизнь тоже.

В метро стоит ужасный запах — дыма, застоявшегося пота и смешанного, давящегося на сталь аромата, словно они не вдыхают друг друга. Ги-хун стоит в углу, прижавшись плечом к перилам, пальто застегнуто до самой шеи, воротник жестко прижат к шее. Внутри вагона слишком жарко, но он не расстегивает ни одной пуговицы. Он остается закутанным, прижатым к себе и молчаливым, словно письмо, которое никто так и не удосужился открыть. Машина битком набита — настолько, что дыхание становится общим, а незнакомцы теснились, как водоросли в приливе. Он ненавидит это. Он терпит это. Такова жизнь. Никто на него не смотрит. В свои пятьдесят Ги-хун стал невидимым во всех смыслах этого слова. Его статус — омега — когда-то пробуждал в других что-то первобытное, приглашение быть искомым, прикосновенным, желанным. Теперь это едва ощущается. Нет пары. Нет искрящегося запаха. Нет течки с той весны два года назад. Его тело, верное десятилетиями, просто... затихло. Его запах стал слабым и кислым, превратившись в нечто едва уловимое и сухое, как измельченные травы в глубине шкафа — когда-то полезные, теперь забытые. Альфы больше не ухмыляются. Даже не пытаются презрительно ухмыляться. Они просто... проходят мимо. Раньше он рисовал глаза. Он помнит. То, каково это – быть под пристальным взглядом, флиртовать, быть окутанным потоком внимания, которого он одновременно жаждал и боялся. Это было до свадьбы. До развода. До того, как мать Га-ён увезла её через океан, и суд решил, что биология важнее всего остального. Ги-хун не вынашивал её в себе. Этого было достаточно. Даже после того, как он завязал с алкоголем, после того, как доказал свою состоятельность. Никаких долгов, никаких проблем, только тихие утра и комната, готовая для неё. Но логика взяла верх. Он старается никого не винить. Ни её, ни систему, ни даже биологию. Но иногда он просыпается и чувствует, будто весь его тело состоит из сожалений и того, что ему не позволили сохранить. Теперь он работает. Должность среднего уровня в сфере обслуживания клиентов — некое сочетание маркетинга и поддержки, ответы клиентам, которые не знают, чего хотят, исправление ошибок, допущенных другими, сглаживание конфликтов с помощью отработанной улыбки и необходимой доли скромности. Он в этом хорош. Всегда был хорош. Люди чувствуют себя в безопасности рядом с ним, доверяют ему, расслабляются. Он заставляет альф чувствовать себя уверенно, а омег — замечать. Это работа, основанная на умении слушать. На умении вовремя отступить, а когда проявить инициативу. На умении отслеживать закономерности, понимать интонацию. Не очень гламурная и не очень прибыльная, но стабильная. И это позволяет ему экономить. Для перелетов. Два раза в год, иногда три, если он пропускает приемы пищи и идет домой с работы пешком, когда позволяет погода. Лос-Анджелес далеко. Га-ён еще дальше. С каждым визитом она обнимает его чуть менее крепко. Разговаривает чуть больше со своим отчимом, с матерью. Чаще использует английский, чем корейский. Забывает шутки, которые они раньше рассказывали друг другу. Он и её не винит. Омеги в Америке другие. Более громкие. Более уверенные в себе. Динамика отношений всё ещё присутствует, но стала мягче, менее сковывающей. Они учатся в колледже, управляют бизнесом, флиртуют без страха. От них не пахнет тоской и осторожностью. Он задается вопросом, вырастет ли его дочь такой же. Он надеется, что вырастет. Он надеется, что она найдет кого-то, на кого сможет равняться больше, чем на своего отца — одинокого, свободного, озлобленного и тихо ломающегося в промежутках между встречами. Иногда ему кажется, что он так усердно работает не ради будущего, а просто чтобы убежать от прошлого. Как будто движение может обмануть время и заставить его забыть о нём. Метро с шипением останавливается на станции Дондэмун. В вагон вливается всё больше пассажиров, и вместе с ними приходит волна холодного, резкого и чистого воздуха. Он меняет позу, но не поднимает глаз — до тех пор, пока не слышит это. «Ну же, детка, у тебя же скоро течка, правда?» «От тебя очень приятно пахнет, не стесняйся». Двое молодых альф, громких и лениво демонстрирующих свою силу, стоят по бокам от невысокой фигуры у двери. Молодой омега — едва достигший двадцати лет, с приятным запахом свежести и явно в панике, сжимающий сумку так, словно это единственное, что удерживает его в этом мире. Его взгляд метается по сторонам. Никто не двигается. Ги-хун так и делает. Он делает шаг вперёд, тихо и медленно, встаёт между альфами и ребёнком. Он не произносит ни слова. Просто стоит там. Смотрит. Это взгляд человека, потерявшего слишком многое, чтобы переживать из-за того, что с ним могут сделать подобные. Человека, который раньше верил в правила. В семью. В идею, что омеги священны . Защищены. Нуждаются. Альфы колеблются. Один из них шмыгает носом. Его губа слегка искривляется — отвращение. Оба выглядят растерянными. Ги-хун знает, что они чувствуют: возраст, горечь, тщетность. Хороший. На следующей остановке они незаметно выходят, без всяких извинений проталкиваясь мимо прохожих. Молодой омега что-то бормочет — может быть, «спасибо» , — но Ги-хун лишь кивает, снова опустив взгляд. Поезд резко дергается вперед, и он возвращается в свой угол, обхватив пальцами поручень. Сердце у него не бьётся учащённо. Тело не дрожит. В этом нет триумфа. Только тупая, знакомая тяжесть в груди и молчаливая, непоколебимая правда: Он был создан для защиты. Взращивать. Принадлежать. Вместо этого он — тень с горьким запахом. Пустое пространство в облике семьянина. ____________________________________________________________ Стол Ги-хуна стоит у дальнего окна, куда солнце попадает только поздним вечером, и даже тогда слабо, проникая сквозь пыльные жалюзи. Он содержит его в чистоте — это одно из немногих мест в его жизни, где он содержится в порядке. Напротив него — единственная фоторамка: Га-ён в девять лет, в больших солнцезащитных очках, обнимает плюшевого корги, которого они вместе выиграли на ярмарке. Снимку шесть лет. Она больше не любит корги. Теперь она занимается фехтованием, и в её классе есть девочка по имени Роза. Теперь она называет его папой по привычке, а не из-за привязанности. Иногда она забывает и по ошибке называет его Ги-хуном . Он позволяет ей это. В ящике стола он хранит небольшую стопку писем от нее и ее матери — доброжелательных, вежливых, в основном касающихся организационных вопросов. Ее новая школа, расписание на следующие каникулы, что взять с собой в гости. Иногда он перечитывает их, когда телефоны не звонят. Пытается заранее спланировать свой следующий визит. Эти письма всегда оставляют у него одно и то же чувство, словно он стоит на берегу и смотрит, как его дочь машет ему рукой с лодки, которая уже наполовину отплыла. Его отдел частично занимается решением проблем, частично продажами, но в основном он связан с людьми. Разгневанными людьми, растерянными людьми, людьми, которые хотят отменить заказ и которым просто нужно, чтобы их выслушали, прежде чем они это сделают. А Ги-хун умеет слушать. Это его главное достоинство. Он умеет смягчать голос, подбирая нужную интонацию. Умеет извиняться, не выглядя заученным. Умеет очаровать пожилого клиента и убедить его продлить устаревший абонемент просто ради того, чтобы его голос его успокоил. Он теплый, нежный, уравновешенный. Говорят, что омеги созданы для заботы — он знает, что это всего лишь биологическое оправдание для эксплуатации, но здесь он использует это в своих интересах. Люди ему доверяют. Даже когда не хотят этого. Но теперь работа стала сложной по-другому. Молодые альфы в зале — с острыми волосами и острым языком — часто обходят его стороной. Не жестоко, но с той своеобразной безразличностью, которая ощущается хуже. Словно он — мебель, знакомая, но незаметная. Они здороваются с ним вежливо. Они не приглашают его на свои послерабочие посиделки. Иногда они понижают голос, когда он проходит мимо. Он к этому привык. Быть невидимым — это своего рода безопасность. Но в тихие моменты это все равно больно. Его собственная команда другая. Они знают его достаточно давно, чтобы добавлять его в каждый групповой чат, даже если он редко что-то добавляет. Чон-бэ — неофициальный лидер: ему чуть за сорок, он немного неуверенный в себе, бесконечно любопытный, но с добрым сердцем. По пятницам он приносит домашний кимбап и раздает его как подношение миру. Хён-джу — альфа-самка лет тридцати, хотя об этом никогда не догадаешься, если не напомнить. Она двигается с такой мягкостью, что это мягко окутывает комнату, говорит с таким спокойствием, которое окутывает разговор, словно шаль. В ней есть что-то от омеги — тихая, теплая, неопасная. Он однажды сказал ей это, слегка подвыпивший и болтливый. Она лишь улыбнулась, и ее сладкий аромат, благоухающий между ними, витал в воздухе. Дэ-хо моложе, ему около двадцати пяти лет, он альфа-самец с застенчивой улыбкой и дочерью от отношений, которые не сложились. Они не жалеют Ги-хуна. Или, может быть, и жалеют, но делают это мягко, без оскорблений. ____________________________________________________________ В обеденное время здесь шумно и оживленно. В столовой всегда пахнет супом быстрого приготовления и рисом из микроволновки, стулья шатаются, а персонал забывает положить соль. Но это все равно приятно. Они, как по часовой стрелке, встают в очередь с подносами в руках, шутя о сроках и планах на выходные. Чон-бэ рассказывает о том, как планирует взять дочь на рыбалку. Хён-джу жалуется на то, что аромадиффузор соседки наполняет коридор ароматом синтетической корицы. И тут, как всегда, разговор переходит к матери Ги-хуна. «Она всё ещё пытается тебя с кем-то свести?» — спрашивает Хён-джу с лёгкой улыбкой, легонько толкая его в плечо. Ги-хун медленно выдыхает. «Кажется, на данный момент у неё есть подписка на сайты знакомств. Скидка за объём». «Она просто хочет знать, что ты не один». Улыбка Хён-джу сменяется на что-то более мягкое. «Матери волнуются». «Да, — тихо отвечает он. — Га-ён за границей. Она говорит, что в квартире слишком тихо. Боится, что ей некому будет передать свои старые рецепты». Хён-джу смягчается. «Это по-своему мило». Ги-хун устало улыбается. «Я сказал ей, что я уже перешагнул тот возраст, которого хотят большинство альф. Но она ответила, что я просто… „слегка созрел“». Смех. Дэ-хо чуть не подавился газировкой. Ги-хун усмехнулся, потирая шею. «Наверное, я пойду. Просто чтобы успокоить её». Остальное он не говорит. Он этого боится. Последние несколько свиданий были неловкими: альфа-самцы были моложе или старше, но все смотрели на него так, будто он уже слишком потерял связь с реальностью, чтобы снова к нему испытывать симпатию. Большинство из них говорили мягким тоном, от которого он чувствовал себя старым. Их запахи скорее покалывали его кожу, чем успокаивали. Иногда он задается вопросом, не избалован ли он , проведя так много времени в одиночестве. Или, может быть, просто избалован . И именно тогда — между шутками и его нарочитым молчанием — он это чувствует. Это присутствие. Альфа. Это вызывает какое-то колебание в воздухе, едва заметное изменение давления, словно облака, сгущающиеся перед дождем. Волна пробегает по позвоночнику Ги-хуна и у основания останавливается, согревая и настороживая. У него перехватывает дыхание, всего на секунду. Затем ощущается приятный, не приторный аромат. Глубокий, слегка теплый. Жженый сахар , — задумчиво думает он. Не совсем сладкий. Не совсем горький. Просто... запоминающийся. Он не поворачивается сразу. Он знает, что не стоит этого делать. Но его тело уже это почувствовало: плечи напряжены, пульс учащен. Эта старая, непроизвольная реакция. Инстинкт Омеги отвечает на то, чему его научили реагировать, даже если Ги-хун давно научился игнорировать этот зов. Когда он все же оглядывается назад — осторожно, коротко, словно проверяя, нет ли кого-то позади него, — до него доходит. Ему. Он уже видел этого человека раньше. Дважды, может быть, три раза на прошлой неделе он бродил по рядам их отдела, как будто ему там было по делам, хотя это явно было не так. Ги-хун спросил об этом Хён-джу, потому что Хён-джу знает всё и всех, и она, взмахнув палочками для еды, сказала: «А, тот парень? Он работает наверху. Кажется, в бухгалтерии. Очень серьёзный тип». И всё же он бывал здесь. Неоднократно. Теперь, вблизи, он кажется каким-то более аккуратным. Немного ниже Ги-хуна, но не меньше. Всё в нём — тёмно-синий галстук, начищенные туфли, безупречный тёмный костюм — говорит о человеке, который планирует своё утро до секунды. Волосы аккуратно разделены пробором, не жёстко, а осознанно. Лицо, острое от интеллекта, смягчённое лишь взглядом: тёмным, сосредоточенным, наблюдательным. Я не совсем слежу за ним. Но достаточно близко, чтобы пробудить что-то глупое в груди Ги-хуна. Что-то притягивает. Небольшое, необъяснимое влечение. Не совсем желание — он достаточно умён, чтобы не поддаваться ему, — но какой-то его отголосок. Возможно, любопытство. Одиночество, замаскированное под химию. Это именно тот альфа-самец, о встрече с которым мечтает его мать. Хорошо одетый. С работой. Достаточно сильный, чтобы привлекать внимание, не прибегая к приказам. Такие, которые проходят мимо Ги-хуна на корпоративных мероприятиях, даже не взглянув в его сторону. Такие, с которыми знакомятся, когда им за двадцать, а если повезет, то и за тридцать. А не те, у кого седеют виски и дочь живет в другом часовом поясе. Он снова поворачивается к своему подносу. Он внезапно перестал чувствовать голод. Когда он говорит, его голос звучит грубее, чем он хотел бы, — он пытается вернуть разговор в нужное русло, укрепить свои позиции. «Я пойду», — говорит он, пожимая плечами. «На свидание. Почему бы и нет?» Чон-бэ радостно восклицает. Хён-джу улыбается ему, уже говоря о том, что на этот раз все будет по-другому, она уверена. Но Ги-хун смотрит только перед собой, а позади него витает мягкий, странный и недосягаемый запах жженого сахара. ____________________________________________________________ Его смена заканчивается не громким хлопком, а медленным вздохом — таким, какой бывает после восьми часов разговоров, доверия и улыбок. Ги-хун тихо и аккуратно убирает со стола, стараясь не оставить ни следа от кофе и ни криво написанного. Вечером свет в офисе кажется холоднее, более стерильным. За окнами Сеул окрашивается в золотистый цвет. Метро переполнено — естественно. Каждый вагон забит пальто, портфелями и чужим дыханием. У него слегка болит голова от запаха молодого омеги, прислонившегося к своему альфе в соседнем вагоне. Они смеются над чем-то по телефону, их бедра соприкасаются, тела прижимаются друг к другу, словно магниты. Ги-хун отводит взгляд. Его собственная остановка, к счастью, прошла без происшествий. Он прошел несколько кварталов до дома в темноте, подняв воротник, ветер развевал край куртки. Его квартира довольно старая — пятый этаж, без лифта, — но чистая, тихая и принадлежит ему. Небольшая роскошь в городе, где пространство — это валюта. Он не ожидает ничего увидеть у себя на пороге. Поэтому, когда он видит это — черную коробку с бледно-розовым бантиком, аккуратно поставленную на коврик у его двери, — он замирает на месте. Никакой надписи сверху. Никакой маркировки. Просто... ожидание. Ги-хун бросает взгляд в коридор, почти ожидая, что из-за горшечного растения выскочит Чон-бэ, смеясь. Он и раньше посылал ему нелепые вещи: ароматические свечи в форме брачных узлов, розовое кружевное белье для одного из своих свиданий по договоренности. А может быть, его мать снова что-то прислала? Рубашку, новый ароматизатор, один из тех травяных тоников, которые якобы «восстанавливают фертильность» у стареющих омега-жирных кислот. Он отпирает дверь, осторожно берет коробку и заносит ее внутрь. Ставит на кухонный стол. Долго смотрит на него. Затем он осторожно развязывает бант. Внутри, на кремовой, дорогой бумаге, лежит светлый конверт. Под ним — еще одна коробка, поменьше, но потяжелее, матово-черная, с тонким швом. У коробки нет никакого запаха. Совсем никакого. Ги-хун хмурится. Снова берет в руки, поднимает крышку. Нюхает. Ничего. Ни мыла, ни какого-либо искусственного ароматизатора, даже картона. Тот, кто это прислал, умел полностью маскироваться. Теперь, проявляя осторожность, он первым открывает конверт. Письмо написано крупным курсивом, аккуратно и четко, словно кто-то тренировался, чтобы сделать петли плавными, но так и не смог. Черные чернила. Подписи нет. Имени нет. Вы привлекли мое внимание. В вашей манере держаться есть что-то особенное. Спокойная, уверенная. Вы не стремитесь привлечь к себе внимание, но вас невозможно не заметить. Мне хочется узнать тебя поближе. Не просто мельком, а постепенно, целенаправленно. Если вы позволите, я хотел бы ухаживать за вами. Никаких ожиданий нет — только искренние намерения. Это моё подношение, сделанное добровольно. Не торопитесь. Я буду ждать вашего ответа. Искренне Ваш. Ги-хун пристально смотрит. Ухаживания? Это слово врезается ему в голову, как упавший стакан — хрупкое, старомодное, нелепое. Его губы дергаются. Возможно, улыбка. Возможно, недоверие. Кто-то хочет за ним ухаживать ? Он смутно понимает, что это такое. Примерно так же, как понимают почтовых голубей и телеграммы. Люди этим занимались давным-давно. Он никогда не видел ничего подобного за пределами романтических драм, которые Хён-джу смотрит, крася ногти. Даже его родители этого не делали. Он в этом уверен. «Кто-то шутит», — бормочет он себе под нос, но даже произнося эти слова, он чувствует сомнение. Письмо слишком осторожное для розыгрыша. Слишком преднамеренное. В нем нет ничего громкого или насмешливого. Просто... мягкость. Вежливость. И почерк не похож ни на один из почерков его друзей. Его взгляд скользнул к меньшей коробке. Он открывает его. И фотографии. Это ожерелье. Короткие, такие, которые плотно прилегают к основанию шеи. Не очень изящные, но и не громоздкие — элегантные. Сдержанные. Золото мягко блестит на свету. В центре, в прочной оправе, находится гладкий камень золотисто-коричневого цвета, насыщенного медового оттенка. Он смотрит. Не двигается. Не дышит. Это не розыгрыш. Не может быть. Никто не вкладывает такие деньги в шутку, в нечто настолько явно продуманное. Здесь есть смысл. Намерение. Он осторожно поднимает цепочку — пальцы касаются холодного металла, сердце колотится. От цепочки тоже нет никакого запаха. Никаких подсказок. Только золото, тепло и едва уловимое мерцание недоверия, пробегающее по его спине. Ги-хун подносит его к шее. Закрывает им спину. Он идеально подходит. Плотно прилегает чуть выше ключиц, прямо под пахучими железами. Тонкий, но безошибочный намек. Он смотрит на себя в зеркало. Его отражение моргает в ответ. Красиво, подумал он. Неужели он представлял меня таким? Эта мысль странная. Как будто кто-то перевернул страницу в его истории, и он внезапно оказался в другом жанре. Его, оказывается, пытаются соблазнить? Он фыркает. Качает головой. Но не снимает. Вместо этого он подходит к дивану, открывает ноутбук и набирает текст. «Традиция ухаживания Омеги: анонимный подарок». Интернет, как всегда надежный, открывает целую кроличью нору. Он пролистывает загроможденные ссылки и глянцевые блоги, пока не находит что-то более старое — менее розовое, более напоминающее пергамент и чернила. Небольшой архивный сайт, поддерживаемый историком клана. Он загружается медленно, но заголовок сияет тихой гордостью: «Искусство ухаживания: традиционный альфа-ритуал» «В эпоху структурированных кланов, до появления средств, подавляющих запахи, и приложений для знакомств, существовал формальный ритуал, с помощью которого альфы могли уважительно добиваться расположения омеги: обряд ухаживания. Эта традиция, некогда краеугольный камень межклановых отношений, была создана не только из-за романтики, но и как система предотвращения насилия между конкурирующими альфами. Обряд предлагал структурированный, не имеющий запаха и неконфликтный способ выразить серьезный интерес к омеге, считавшейся наиболее желанной в группе». Ги-хун замирает, затаив дыхание. У него горят уши. Желаемый. Он? Он едва сдерживает смех. Почти закрывает вкладку. Кого он обманывает? Но что-то — что-то мягкое и упрямое — не позволяет ему нажать на кнопку. Часть его самого, которая годами не получала питания, поднимает голову, проявляя любопытство. Он продолжает читать. «Процесс начинается с того, что альфа отправляет первый подарок — всегда без запаха, всегда анонимно — вместе с письмом о намерениях. В этом письме альфа выражает свое восхищение, часто упоминая что-то конкретное и уникальное в омеге, что привлекло его внимание. Подарок призван отражать эту черту — что-то личное, что-то видимое. Если омега принимает подарок и решает носить или использовать его, это рассматривается как знак заинтересованности. Затем ухаживание продолжается». Его рука скользит вверх, кончики пальцев касаются камня на горле. Круто. Теперь почти знакомо. Но вдруг... это не просто камень. У него перехватило дыхание. Его глаза. Они имели в виду его глаза. Он перечитал абзац, на этот раз медленнее. Тяжесть в груди становилась все более и более странной. «Второй подарок вручается после того, как первый принят. На этот раз предмет отражает самого альфа-самца: его ценности, сильные стороны, то, что он может предложить. Он может быть защитным, практичным или интимным по своей природе — призванным показать совместимость и намерения. Если подарок принят, он открывает путь для третьего и последнего подношения». «Третий подарок всегда представляет собой семейную реликвию или глубоко личный предмет. Что-то, чем можно владеть, а не купить. Символ родословной, стабильности и эмоциональной привязанности. Этот заключительный жест сигнализирует о том, что альфа не просто увлечен, но готов поделиться своей жизнью, семьей и именем. Только на этом этапе можно использовать ароматы — до этого момента ритуал остается без запаха, чтобы ни одна омега не могла подвергнуться химическому воздействию или принуждению». «Хотя в наше время это редкость, если омега решает открыто носить первый дар, считается, что за ней «забронировано» — это видимое заявление другим альфам о том, что за ней ухаживают, и поэтому она недоступна». Внизу, более мелким шрифтом: «Омега может прекратить ритуал в любой момент. Ухаживание никогда не носит обязательного характера. Это подношение, а не притязание». Ги-хун смотрит на экран. Сердце бьётся слишком быстро. Воротник на его шее внезапно стал тяжелее, теплее, наполненным смыслом, которого не было десять минут назад. Кто-то его увидел . Увидел в нём что-то. Подумал, что он стоит всего этого. И сделали это по-старому. Правильным способом. Ги-хун медленно откидывается назад. Смотрит на экран. Касается воротника. Это... правда. Кто-то это делает. Ему. Он не знает, что думать. Не знает, что чувствовать. В груди комок, незнакомый и теплый. Странная надежда. Ужасное неверие. Это глупо. Должно быть, это глупо. Но всё же. Он сидит молча, нежно перебирая пальцами камень на шее, мягкий вес золота отражает свет кухонного освещения. И где-то глубоко внутри него поднимает голову та старая, ноющая часть, которая его питает.