Возьми мою руку, возьми и всю мою жизнь тоже.

К утру ожерелье лежит теплое и безмолвное рядом с подушкой, золотой камень ловит легкий румянец рассвета. Ги-хун смотрит на него, чистя зубы, и у него во рту образуется пена. Теперь он знает, что это значит. Знает, что бы там было написано, если бы он это надел. То есть он согласен. То есть ему это интересно. То есть он хочет посмотреть, к чему это может привести. Это означало бы шагнуть в нечто древнее, нечто священное, в то, частью чего он никогда не представлял себя. Он, из всех людей. Быть объектом ухаживаний, как за желанной добычей из драмы, действие которой разворачивается двести лет назад. Это почти смешно. Но это не так. На самом деле нет. Не тогда, когда его сердце так бьётся. Не тогда, когда он дважды просыпался посреди ночи, чтобы просто прикоснуться к ожерелью — пальцы снова и снова тянулись к тёплому золоту, которое прижималось к его шее, словно тайна. Кем бы ни был этот альфа-самец, он, должно быть, долго рассматривал его глаза. Очень внимательно . Сегодня утром, когда свет падал на его лицо под определенным углом, сходство было неоспоримым. Дело было не только в цвете — дело было в деталях. Золотистые искорки, скрытые в его радужках, были видны только тогда, когда солнце падало на них под нужным углом. Ожерелье это подчеркивало. Ги-хун чувствует, как краснеют его щеки. Когда тебя видят таким образом — когда тебя так знают — это кажется ему более интимным, чем все, что он испытывал за последние годы. Должно быть, это кто-то, кого он встречал. Кто-то, кто был достаточно близок, чтобы заметить те его черты, на которые большинство людей не обращают внимания. Тем не менее, он колебался. Ещё один день на размышление. Это не отказ. Он аккуратно кладёт письмо в маленькую коробочку, подкладывает его под неё и убеждает себя, что ничего страшного. Ничего страшного. Тот, кто это прислал, наверняка проявит к нему терпение. К тому времени, как он приходит, в офисе уже вовсю гудет: слабо гудят искусственные лампы, в воздухе витает запах дешевого кофе. Обычный день. Даже скучный. Это проблема, потому что Ги-хун не может перестать наблюдать за всеми. Он убеждает себя, что действует осмотрительно, но каждый раз, когда кто-то проходит мимо его стола, он поднимает взгляд. В ожидании подмигивания. Ухмылки. Плохой шутки. Чего-нибудь. Чаще всего его взгляд останавливается на Чон-бэ. Они знакомы много лет, вместе обедали и жаловались, обменивались напитками и поздравлениями с днями рождения. Если кто и мог провернуть подобную уловку, так это он. Но Чон-бэ ничего не замечает — он жадно ест свой второй завтрак, листает отчеты, стонет по поводу очередного задания, словно это величайшая трагедия века. Ни малейшего вздоха. Ни одного косого взгляда. Просто... ничего. Обед затянулся. Суп был безвкусным. Гудение ламп над головой было громче, чем разговор. Когда Ги-хун вернулся к своему столу, мир показался ему странно сплющенным. Словно он ждал развязки, но понял, что шутка обернулась против него самого, раз он на это рассчитывал. Он как раз заканчивал отвечать на жалобу клиента, когда тихий офисный гул прервал его голос. Тихий. Вежливый. Сдержанный. Он не улавливает слов — только их звучание. Низкое, чистое, точное. Он поднимает голову. Это он. Тот же самый мужчина, что и вчера. Альфа-самец. Невысокий, но с широкой грудью и плечами — телосложение человека, который легко удерживает равновесие. Лицо у него острое, с четкими линиями и сосредоточенностью; глаза еще острее. Сегодня он одет так, будто ему место в более элегантном, богатом и тихом здании. На руке у него накинут строгий черный пиджак. Сейчас он разговаривает с секретарем, указывая на задний кабинет и копировальный аппарат. Сердце Ги-Хуна необъяснимо сжимается. Альфа-самец благодарит администратора и поворачивается. Направляется к копировальному аппарату. А это значит… Он пройдёт мимо стола Ги-хуна. И он это делает. Их взгляды встречаются. Это длится не больше секунды, может быть, даже меньше. Но этого достаточно. Дыхание Ги-хуна прерывается. В взгляде мужчины есть что-то — проницательное, задумчивое, — но оно исчезает слишком быстро, чтобы его можно было описать. Перед тем как он проходит мимо, Ги-хун клянется, что видит это: едва заметное движение его глаз в сторону шеи Ги-хуна. Затем снова исчез. Пустота. Пренебрежение. Словно ничего не значило. Ги-хун сглатывает. Он хватается рукой за край стола, чтобы удержать равновесие. Копировальный аппарат запускается из задней части корпуса. Он больше не поднимает глаз. Но он чувствует это — когда альфа проходит мимо, направляясь к выходу. На этот раз он вообще не смотрит. И всё же его запах остаётся. Уже не такой тёплый, как прежде. В нём есть что-то... более резкое. Горькое. Ги-хун удивляется, откуда он вообще это знает. Удивляется, когда он начал замечать такие вещи, как изменение запаха альфы, грань, скрывающуюся за вежливостью. Он медленно выдыхает, прижимая костяшки пальцев к виску. Это остаётся с ним надолго, даже после того, как этого человека уже нет. Едва уловимый след чего-то невысказанного. Взгляд. Дыхание. Взгляд. Той ночью оно преследует его во сне. Тепло. Масса. Руки. Кто-то его трогает. Горячий рот. Дыхание тяжелее, чем должно быть. Пальцы впиваются в мягкую плоть его бедер, раздвигая его, словно он нечто священное. Нечто, что нужно медленно пробовать на вкус, чем нужно наслаждаться. Ги-хун всхлипывает. Язык медленно и уверенно раздвигает его, обводя контуры, словно запоминая каждый пульс и дрожь. Его ноги дрожат, скользкие, обильно стекающие, пока рот проникает глубже — пожирает его. Он вцепился в простыни, или, может быть, в чьи-то плечи, он не может понять — не видит — но всё это не имеет значения. Только влажное тепло между его ног, размеренное движение языка альфы, хриплые звуки, которые он не узнает как свои собственные. «О боже, пожалуйста …» Он так близко. Прямо здесь, его бедра подергиваются, его бедра беспомощно поднимаются навстречу ритму этого скользкого и непристойного языка. Он может кончить вот так. Просто от того, что его ласкают. Словно ему никогда ничего больше не было нужно. А потом- Глаза. Они мелькнули между его бедер. В тени. Резкие. Нацелились на него с такой жадностью, что обнажили его догола. Глаза, которые он уже видел раньше. Ги-хун ахает — И просыпается. Задыхаясь. Без сил. Простыни сползли до колен, тело покраснело и покрылось потом. Нижнее белье промокло насквозь, липкое от влаги — свидетельство того, насколько близко он был к оргазму. Долгое время он просто лежит, его грудь поднимается и опускается, словно он только что бежал. Это было неправдой. Но это казалось таким реальным. Его пульс не успокаивается. Он дрожащими пальцами опускает руку, и даже это легкое прикосновение заставляет его бедра дернуться. Черт. Так давно его тело этого не хотело . Течки у него притупились, превратившись в призраки; желание умерло первым, когда начало одолевать одиночество. А теперь — теперь это? Этот рот. Эти глаза . Он всё ещё мог прийти. Легко. Одним движением. Одной мыслью. Он мог бы плыть по течению до самого конца и ещё немного притвориться, что кто-то его хочет. Что кто-то его выбрал . Его рука скользит под пояс... —и останавливается. Часы на прикроватной тумбочке мигают красным. Он проспал будильник. "Дерьмо." Он резко выпрямляется, внезапно ощутимая липкость между бёдрами становится унизительной и невыносимой. Он, спотыкаясь, заходит в ванную и включает слишком горячий душ, натираясь до тех пор, пока кожа не начинает щипать, а пар не заглушает все следы его возбуждения. Но это его не покидает. Не полностью. Даже после этого, с полотенцем, обмотанным вокруг бедер, он все еще помнит это. Жар. Боль от того, что не смог закончить. А что самое странное? Он чувствовал себя нужным. Желанным . Словно кто-то посмотрел на него и почувствовал голод . Он не испытывал этого очень-очень давно. Ожерелье лежит на его прикроватной тумбочке, как он его и оставил, сверкая в косом свете утреннего солнца. Сначала он к ней не прикасается. Просто одевается медленно, механически. Брюки. Майка. Затем он останавливается у ряда рубашек с высокими воротниками — накрахмаленных и отглаженных, аккуратно развешенных, словно доспехи. Шарф уже висит на спинке его офисного кресла, готовый к тому, чтобы накинуть его на шею. Это уже вошло в привычку. Защита. Рутина. Проще скрыть это. Проще не думать о том, что значит то, что никто больше не хочет на него смотреть. Но сегодня… Его пальцы зависают, а затем скользят. Сегодня он выбирает мягкую рубашку с расстегнутым воротником. Она старая, поношенная с любовью. Без шарфа. Без пуговиц, плотно застегнутых на шее. Он дрожащими руками надевает ожерелье, золотой камень покоится в углублении шеи, словно всегда был там. Цепочка слабо поблескивает на голой коже. Красиво, снова подумал он. Может, он это увидит , думает он. И впервые за долгое время он позволяет себе хотеть , чтобы его заметили. ____________________________________________________________ На работе никто не произносит ни слова. Никаких удивленных взглядов. Никаких шепотов у копировального аппарата. Даже не было удивления. Секретарша не моргнула. Ее коллеги слишком заняты препирательствами по поводу новоиспеченной пары, работающей в маркетинге. Ги-хун всё ждёт. Ничего. Хотя этот ритуал ухаживания, кажется, потрясает его мир, для всех остальных это просто обычная среда. К обеду нервы Ги-хуна уже на пределе. Он почти не прикасается к подносу, без особого энтузиазма тыкает пальцем в еле остывшую лапшу, стараясь не поглядывать через комнату отдыха каждые пять секунд. Чон-бэ и Хён-джу с привычной легкостью занимают свои привычные места. Дэ-хо неспешно идет позади них, неся две банки кофе и шуршащий пакетик чипсов. Вокруг него начинается непринужденный, спокойный разговор. Ги-хун откашливается, собираясь заинтриговать кого-нибудь расплывчатым вопросом: « Ты заметил что-нибудь странное во мне сегодня?» или «Что-нибудь изменилось в моём внешнем виде?» Но Хён-джу добирается туда первой. «О!» — внезапно воскликнула она, глаза её загорелись. — «Это что-то новенькое?» Ги-хун вздрагивает. «Что?» «Ожерелье». Она наклонилась ближе, голос у неё был тёплый. «Оно тебе очень идёт. Где ты его купил?» Он опускает взгляд, словно забыл о его присутствии. Золото слабо блестит на мягком расстегнутом воротнике его рубашки, теперь знакомое. Интимное. Он сдерживает желание прикоснуться к нему. «Это был… подарок», — тихо говорит он. «Ооо», — нараспев произносит Дэ-хо, уже улыбаясь и поедая чипсы. — «У Ги-хуна появился тайный поклонник!» Ги-хун ерзает на стуле. «Это не так». Ну, это примерно так и есть. Чон-бэ поднимает бровь. «Ты, в таком изящном наряде? Да ладно. Ты явно пытаешься немного покрасоваться. Молодец». Ги-хун прищуривается. Что-то покалывает у основания шеи. «Подожди. Ты же этого не сделал?..» «Чего ты не делал?» «Ты его не отправлял?» Чон-бэ смотрит так, будто у него выросла вторая голова. «Что? Нет. Зачем бы мне… О чём ты говоришь?» «Ожерелье. Письмо». Ги-хун хмурится. «Ты не разыгрываешь какую-нибудь сложную шутку?» Чон-бэ громко рассмеялся. «Ги-хун, я забыл про твой день рождения в прошлом году и подарил тебе половинку шоколадки из ящика стола. Думаешь, у меня хватит бюджета — или творческого вдохновения — на это?» Ги-хун выдыхает, чувствуя, как в груди разворачивается смесь облегчения и глубокого замешательства. «Хорошо. Да. Справедливо». Это полностью останавливает работу стола. «Подожди», — говорит Хён-джу, наклоняясь ближе и нахмурив брови. — «Почему ты подумал, что это розыгрыш? Какое письмо?» Ги-хун колеблется. Затем пожимает плечами, делая вид, что ему не очень-то хочется с кем-то об этом говорить. «Вчера пришло по почте. Вместе с ожерельем. Было написано, что это подарок для ухаживания. Очень старомодная вещь. Если я его надену, это будет означать, что я согласен. Что я… заинтересован». Хён-джу ахнула, сложив руки под подбородком. «Это так романтично». «Это так нагло», — говорит Дэ-хо, широко раскрыв глаза. «Люди до сих пор так делают ? Я думал, такое бывает только в дорамах». «Я не знаю», — бормочет Ги-хун. «В этом-то и проблема». Хён-джу оглядывает комнату, с внезапным любопытством разглядывая всех. «Думаешь, это кто-то из офиса? Возможно. На четвёртом этаже есть несколько симпатичных парней. Или, может быть, кто-то из региональных представителей?» Дэ-хо многозначительно поднимает брови. «Наверное, это тот стажер с низким голосом». «Это не…» — начинает Ги-хун, но его взгляд уже блуждает по комнате отдыха, мимо рядов коллег и полупустых подносов с обедом. Там. В другом конце комнаты, возле группы задних столов, он сидит — тихо, спокойно, перелистывая аккуратную стопку бумаг. Тот же альфа, что и раньше. Он ни с кем не разговаривает, даже не делает вид, что общается. Просто читает, с расслабленной челюстью, почти бесстрастно. Но на долю секунды Ги-хун подумал, что видит это. Мгновение движения — эти глаза, мелькнувшие вверх. Встречаясь с его взглядом. Что-то там прерывается. На мгновение. Что-то, что не должно быть видно, но видно. У Ги-хуна перехватывает дыхание. Он быстро отводит взгляд, чувствуя, как жар разливается по обнаженной шее. Он усиливает хватку на запахе, заставляя себя снова замереть. «Кем бы он ни был, — тихо говорит Хён-джу, — у него хороший вкус». Ги-хун выдавливает из себя улыбку, но она не доходит до глаз. Потому что он так и не приблизился к ответу. И все же — впервые за долгое время — он не чувствует себя совсем незаметным. ____________________________________________________________ ____________________________________________________________ Для Ин-хо это началось несколько месяцев назад. Корпоративная вечеринка, повсюду стеклянные люстры и вино по завышенным ценам, обычный парад начищенных туфель и сдержанных улыбок. Ин-хо чуть было не ушел раньше, как всегда, устав от поклонов, от того, что его загоняли в угол и осыпали лестными словами, которые были горькими на вкус. А потом- Затем он увидел его. Новичок. Нервничает за канапе, воротник слегка сдвинут, шея едва виднеется за темно-серым шарфом. Слишком громко смеется над чем-то, что сказал коллега, нервно теребит руки. Высокий. Немного старше. Стройный. Усталый взгляд. Запах приглушенный — намеренно, умело. Почти незаметный. Но Ин-хо его увидел. И, однажды увидев, уже не мог отвести взгляд. Дело было не только во внешности Ги-хуна. Дело было в его движениях. Словно человек, который не хотел, чтобы его видели, но заслуживал этого. В его улыбке — мягкой, кривой и осторожной, словно кто-то сказал ему, что он слишком застрял в прошлом. В том, как напрягалось его горло при глотании. В едва уловимом, едва заметном запахе, который Ин-хо едва уловил сквозь толпу… —но не мог забыть. В ту ночь он вернулся домой и ни о чём другом не мечтал. С момента той вечеринки прошло несколько месяцев. Ин-хо убеждал себя, что это безобидно — наблюдать издалека. Просто любопытство. Интерес. Он с нетерпением ждал возможности мельком увидеть Ги-хуна в кафетерии, в коридоре, в холле возле торговых автоматов. Иногда Ин-хо садился в автобус или метро, ​​чтобы подольше понаблюдать за Ги-хуном. Это стало привычкой. Затем ритуалом. Затем необходимостью. Он научился узнавать смех Ги-хуна. Он запомнил его расписание. Он начал замечать, как другие альфы смотрят на него — пренебрежительно, словно он уже не в лучшей форме. Ин-хо почувствовал, как что-то медленно и горячо сжимается у него за рёбрами. Они этого не видели. Силы в нём. Остроумия. Его грации , даже в усталости. Но Ин-хо видел. Ин-хо знал . И вместе с этим осознанием пришла боль. Он начал планировать подарок задолго до того, как отправил его. Ожерелье было выбрано не случайно. Он потратил недели на поиски подходящего золота, подходящей оправы. Камень — янтарь — тихого, мерцающего коричневого цвета, точно такого же оттенка, как радужки глаз Ги-хуна, когда на них падает свет под определенным углом. Оно должно было быть идеальным. Священным. Подарок на ухаживание должен ощущаться как истина. Написать письмо было сложнее. Он переписывал это шесть раз. Слова давались ему нелегко. Не такие. Особенно когда речь шла о том томлении, от которого в груди сжималось так сильно, что дышать было невозможно. Какое-то время он говорил себе, что подождет. Пусть Ги-хун сам обратит на него внимание. Пусть время сделает свое медленное волшебство. Но затем… Он его услышал. В тот день в очереди в кафе Ги-хун, словно на шаг впереди, тихо разговаривал со своим болтливым другом-неудачником. Он рассказывал о том, как его мама все еще пытается его с кем-то познакомить. Как он согласился на свидание вслепую, чтобы она от него отстала. Кровь Ин-хо застыла в холоде. Он сжал кулаки по бокам. Нет. Этого не могло произойти. Он не допустит этого. Не тогда, когда это — они — ещё даже не началось. Решение было принято. Оставалось лишь выяснить адрес Ги-хуна. Это было не совсем законно. Но Ин-хо был не просто кем-то. Будучи исполнительным директором, он имел доступ к базам данных. Один поиск. Одно оправдание по поводу несоответствий в расчетах заработной платы. Одно проблеск вины, который исчез в тот момент, когда он получил в руки адрес. Он сам доехал туда. Доставил коробку лично, прежде чем Ги-хун вернулся домой. Затем он стал ждать. На следующий день Ги-хун пришёл на работу без него. Никакого ожерелья. Никакого изменения запаха. Никакого сообщения. Инхо наблюдал за ним, как волк, кружащий вокруг костра: достаточно далеко, чтобы оставаться незамеченным, и достаточно близко, чтобы сгореть. Это был отказ? По ощущениям, это было похоже на одно из них. У него болела челюсть от того, как сильно он сжимал зубы. Он сказал себе, что неправильно понял. Может быть, Ги-хун даже не открыл коробку. Возможно, он не хотел, чтобы за ним ухаживали. Возможно, где-то был партнер — кто-то, кого Ин-хо не учел. Кто-то, кого Ги-хун выбрал вместо него. Он подавил эту мысль еще до того, как она успела полностью сформироваться. Он бы знал. Он копнул слишком глубоко, снял слишком много слоев. Это было не просто наблюдение — это был анализ. Ин-хо прочесал публичные записи, частные базы данных, даже перерыл старые дела о трудоустройстве и историю жилья. Если что-то и нужно было знать, он это знал. Ги-хун был женат один раз. Тихая церемония, недолгая. У него также была дочь — Га-ён, — которая теперь жила за границей со своей матерью. Они оба в Штатах, вне досягаемости, но не вне поля зрения. Он знал о годах, которые Ги-хун проработал механиком, о работе, которая испортила ему колени и научила выпотрошать двигатель, как рыбу. Он знал о курином ресторане — о том, как Ги-хун пытался управлять им на грани банкротства и отеческой любви, и как он все равно рухнул, долги поглотили последние остатки его гордости. Он знал точный год развода, насколько ожесточенной была борьба за опеку. Дата, когда первый ростовщик сломал ему нос. Он запомнил все перипетии жизни Ги-хуна так же, как другие запоминают стихи. Нет. Партнера не было. Никого другого. Если бы он был, он бы их нашел, отметил бы как слабое место. Но затем… Следующим утром Ги-хун вошел в столовую, с голой шеей и в ярком свете. Рубашка расстегнута. Цепочка нежно поблескивала на утреннем солнце. Золото прижалось к его горлу, словно клятва. Ин-хо, не задумываясь, вышел из очереди за едой. Голод сжал его желудок, острый и совершенно не связанный с едой. Это было что-то более древнее. Животное. Стремление, рожденное из костей. Сердце бешено колотилось в груди. Руки дрожали. И на мгновение перед глазами всё помутнело — затуманенное горем, желанием, невыносимой болью от того, что нечто священное предлагалось ему и только ему. Он был избран. Теперь он наблюдает из другого конца столовой, стараясь не задерживаться слишком долго, чтобы никто не заметил, как он смотрит. Ги-хун тихо смеется над чем-то, сказанным одним из его коллег, слегка наклонив голову, и обхватив губами теплое чувство. Его пальцы неосознанно касаются ожерелья — мимолетное, необдуманное прикосновение. Камень снова ловит свет. Он подмигивает. Насмешливо. Знающе. Словно видит Ин-хо. Словно понимает. Его взгляд опускается. Прямо под цепочкой, там, где кожа изгибается — мягкий, теплый и уязвимый. Место, где можно надушиться. Место для поцелуев. Для заявления права. Укусить достаточно сильно, чтобы оставить след. Глотает и соскребает, как стекло. У него когда-то была пара. Много лет назад. Омега с мягкими глазами, пальцами, испачканными чернилами, и голосом, похожим на сумерки. Они были влюблены еще со студенческих лет, полны мечтаний и времени, которое им было отдано на волю случая, и поженились, образовав пару, меньше чем через год. Они были счастливы. Не идеально, не без усилий — но по-настоящему. Связь, созданная руками, а не судьбой. Люди всегда говорили о настоящих половинках. О том неуловимом, нерушимом притяжении. О том, что пытались описать поэты, но не смогли. О том всепоглощающем инстинкте, который говорил: «Этот — единственный» , и никогда тебя не отпустить. Когда его омега заболела, она об этом говорила. Шепотом, перед сном, по утрам, даже когда ей было трудно вставать с постели. Она сказала, что, возможно, когда-нибудь он снова почувствует это — с кем-то другим. Она сказала, что отправит их ему. Ему нужно было пообещать, что он будет доверять своему сердцу. Что жить — это нормально. Любить — это нормально. Она умерла, вынашивая их ребенка. И в Ин-хо тоже что-то умерло. Их брачный союз ослабел и рухнул в наступившей тишине. Его мир померк. Годами он думал, что навсегда опустошил себя. Что он может ничего не желать. Что его тело может выполнять рутинные действия, но его душа заперлась за стеклом. До Ги-хуна. Всё в нём пробуждало в Ин-хо что-то давно погребенное в его костях. Древний инстинкт защищать. Присваивать. Беречь. И, если он честен, то и обладать. Иногда его пугает то, как сильно он хочет удержать Ги-хуна. Огородить его от мира. Завернуть в шелк и запереть все двери. Не потому, что он считает Ги-хуна слабым, а потому, что он ему дорог. И драгоценные вещи — прекрасные, хрупкие вещи — отнимаются. Повреждаются. Теряются. Не в этот раз. Только если у него будет такая возможность. Но теперь он ждёт. Часы. Он ожидает, что что-то произойдет. Невнятный ропот, удивленный взгляд. Слишком долгий взгляд одного из младших альф. Шепот у кулера с водой. Но день тянется бесконечно, и… Ничего. Ги-хун проживает свой день так, будто ничего не изменилось. Спокойствие. Безразличие. Он потягивал кофе, словно это было обычное утро, и с той же рассеянной элегантностью постукивал по клавиатуре компьютера — такой, от которой Ин-хо одновременно хотелось обнять и потрясти его. Ожерелье блестит на его коже, смело и открыто выступая над расстегнутым воротником рубашки. Его шея, обычно скрытая шарфами и тщательно очерченными границами, теперь открыта. Раскрытая, как страница, словно шепот. Инхо не может оторваться от чтения. Ему не место на этом этаже. У него здесь нет совещаний. Нет задач, требующих его присутствия. Но никто это не оспаривает. Когда он проходит мимо, они поднимают глаза, вежливо кивают и быстро отводят взгляд. Люди не задают вопросов о власти. Они не спрашивают о его внезапном интересе к копировальному аппарату на третьем этаже. Или к кулеру с водой. Или к тихой, низкоранговой роли Ги-хуна. Они не видят истинной причины, по которой он задерживается. Никто этого не замечает. Никто не реагирует . Как они могут не видеть? Как они могут не понимать, что это значит? У него мурашки по коже от этого. Любой приличный альфа-самец должен был это понять в тот же миг, как вошёл Ги-хун. Любой бета-самец, достойный слухов, уже должен был бы шептаться, бросать косые взгляды и многозначительные взгляды на других альф. Но ничего нет. Молчание. Слепота. Умышленное невежество. Он ненавидит их за это. Ему ненавистно, насколько незаметным стал этот жест. Как Ги-хун отвечает ему на языке, которого больше никто не знает. Как он одинок в этом невыносимом осознании. Боль в груди усиливается, превращаясь в нечто более жестокое. Он не хочет этим делиться , но ему кажется неправильным, что это останется незамеченным. Непризнанным. Неощутимым. И вот он решает действовать. Чтобы слегка подтолкнуть судьбу. Легкий толчок. Наклон. Искра. Если мир сам этого не поймёт, он заставит их увидеть. ____________________________________________________________ Он находит бета-самца у кофемашины, предсказуемо болтливого и предсказуемо громкого. Мун Ки-ён: неотъемлемая часть здания. Тип мужчины, который всегда знает, кто с кем спит, кто в отпуске, кто плакал в лифте во вторник на прошлой неделе, кто флиртует с теми, с кем не следовало бы. Иными словами, полезно . Идеально подходит для нужд компании Inho. «Господин Мун, — говорит Ин-хо, легко и непринужденно появляясь на его заднем плане. — Вы слышали что-нибудь новое о тех маркетинговых перестановках?» Бета-самец оживляется, как подсолнух. «Сэр! Вы имеете в виду скандал с госпожой Пак? Ходят слухи, что её стажёр случайно переслал конфиденциальные файлы конкуренту. Но между нами говоря, я думаю, что файлы были подброшены. Кто-то пытается её потопить». Ин-хо задумчиво напевает. Отпивает кофе. Позволяет Ки-ёну болтать без умолку, кивая через нужные промежутки времени. Здесь уместное бормотание, там многозначительный взгляд. Он вставляет невнятное подтверждение — имя руководителя, деталь, касающаяся времени. Ничего конкретного, но достаточно, чтобы ослепить. Всё делается без усилий. Такие личности, как Ки-ён, расцветают в непосредственной близости от власти. Достаточно всего лишь немного солнечного света. А затем, когда наступает подходящий момент, он отпускает его. Небрежно, небрежно, как украшение к и без того сытному блюду. «Кстати, — говорит Ин-хо, медленно помешивая кофе, — сегодня утром заметил ожерелье у господина Сона. Прекрасное украшение. Не думал, что он сентиментальный человек». Глаза Ки-ёна буквально загорелись. «Вы тоже это заметили, сэр? Это совсем на него не похоже. Обычно он такой... сдержанный». Ин-хо позволяет себе легкую улыбку. «Именно. Вот почему оно выделялось. На самом деле, очень традиционное украшение. Золотая цепочка, кулон прямо у углубления». Он рассеянно указывает на свою шею, тщательно обрисовывая образ. «Такие украшения — старомодные. Символические. Обычно их дарит альфа-самец. Серьезные намерения. Ухаживание». Ки-ён чуть не вибрирует от радости. « Ухаживание? Ты имеешь в виду настоящее ухаживание? Как в старинных ритуалах?» «О, я бы сказал, да». Тон Ин-хо становится шелковисто-гладким. «Носить это так открыто... это не просто эстетика. Это ответ. Принятие». Он позволяет паузе затянуться. Достаточно долго, чтобы успокоиться. Затем, почти слишком тихо: «Теперь он неприкосновенен, понимаете. С ним договорились». Бета слегка наклоняется вперед, шепча и радостно: «Вы знаете, кто здесь альфа?» Ин-хо поднимает бровь, изображая легкое любопытство. «Понятия не имею», — говорит он с привычной непринужденностью. Затем — улыбка, маленькая, хитрая, блестящая, как лезвие под шелком. «Но кто бы это ни был, он, должно быть, очень и очень высокого мнения о нём». ____________________________________________________________ ____________________________________________________________ Всё начинается с шёпота. Это не обычные мурашки — они проплывают мимо него, словно дым, неясные и безразличные, обволакивая плечи, но так и не касаясь кожи. Эти другие. Густее. Тяжелее. Они врезаются в него, когда он идет по коридорам. Холод, который знает его имя. И хотя никто не говорит об этом вслух, он знает . Это взгляды. Быстрые, мимолетные взгляды, которые так быстро сменяются, что это уже не кажется чем-то обыденным. Внезапная тишина, когда он входит в комнату отдыха, словно комната замирает и забывает дышать. То, как предложение обрывается на полуслове, когда он наливает кофе в чашку, и все смотрят — не на него, а просто рядом, словно на цепочке, висящей у него на шее, выросли зубы. Он никак это не признает. Даже не вздрагивает и не колеблется. Он просто поправляет ожерелье — не для того, чтобы спрятать его, а чтобы почувствовать. Прикосновение, которое помогает ему обрести опору. Цепочка классная. Теперь уже знакомая. Но под этими взглядами она кажется тяжелой. Нагруженной. Молчаливое заявление, которое он не собирался делать. Внезапно он перестал быть невидимым. Омеги, которые раньше не обращали на него внимания, одаривают его мягкими, почти застенчивыми улыбками в коридоре. Одна из них хвалит его свитер в лифте — ее голос нежный, а запах теплый и искренний. Он шепчет слова благодарности, моргая вслед ей, когда двери закрываются, слегка ошеломленный. А также альфа-самцы. Они смотрят, а затем быстро отводят взгляд — вежливо. Слишком вежливо. Что они видят? — размышляет он, чувствуя, как пульс сжимается за ребрами. — Что они думают, что знают? За обедом он рассматривает офис, словно головоломку. Наблюдает за альфа-самцами, с которыми работал бок о бок годами — теми самыми мужчинами, чьи самые долгие разговоры с ним сводились к просьбе одолжить степлер или спросить про кофемашину. Он выискивает признаки — покраснение лица. Дрожь в голосе. Любой проблеск внезапного, собственнического интереса. Но ничего нет. Они выглядят так же. Они пахнут так же. Их ритмы не изменились. Он всё ещё наблюдает, как Чон-бэ и Хён-джу встают по обе стороны его стола, а Дэ-хо следует за ними, словно нервный утёнок. Хён-джу игриво, но резко хлопает Дэ-хо по волосам. «Это ты?» — спрашивает она, наклоняя голову. «Ты что-то сказал?» «Я?» — запинается Дэ-хо, широко раскрыв глаза. «Нет! Я имею в виду… я хотел. Это мило. Но я не говорил. Я обещал ». Ги-хун переводит взгляд с одного на другого, его сердце странно колотится в груди. Оно трепещет, а затем сжимается. Что это за чувство? Надежда? Паника? «Всё в порядке, — говорит он, стараясь говорить ровным голосом. — Правда. Может быть, это и хорошо. Если люди об этом узнают». Он колеблется. «Может быть… может быть, это заставит альфу выйти вперед. Если он вообще здесь». Слова повисли в воздухе. Хрупкие. Неуверенные. А что, если это не так? Что, если всё это просто странное совпадение, какой-то древний ритуал, который он случайно возродил? А что, если кто-то увидит его всего один раз и решит, что он ему нужен ? Что за человек так поступит? Какой альфа-самец оставляет хлебные крошки, сделанные из золота? Он не знает, что и думать. Уже нет. ____________________________________________________________ День тянется до самого конца, и он медленно собирает вещи. Словно движение могло бы развеять смятение, скопившееся в его душе. Лифт подъезжает уже наполовину заполнен. Он всё равно проскальзывает внутрь, зажатый между коробкой с посылкой и двумя молодыми альфа-самцами, которых смутно узнаёт — возможно, из отдела маркетинга. Свежий вид, слишком сильный запах одеколона. Они не смотрят на него прямо. Но они разговаривают . Их голоса были тихими, чуть шепотом. Достаточно близко, чтобы он мог расслышать каждое слово. Не для него. Просто достаточно громко, чтобы пронзить насквозь. «…Серьезно, какой альфа будет тратить время на такого ​​​​неудачника?» — бормочет один низким, но полным презрения голосом. «Жалко», — с горечью говорит другой. «Как благотворительность — попытка спасти того, кто никому не нужен. Это не ухаживание. Это жалость». Их смех мягкий, отстраненный — лишенный жестокости, но холоднее любого ножа. Ги-хун смотрит на светящиеся цифры этажа, крепко сжав руки в карманах пальто и сжав кулаки, чтобы не потерять самообладание. Ожерелье прижимается к его коже, словно холодное железо, одновременно даря чувство комфорта и внезапную тяжесть. Потому что за их шепотом, за насмешками в его груди расцветает правда — кто-то его хочет. Кто-то его видит. Чье-то обещание висит, словно клятва, на этой золотой цепочке у него на шее. ____________________________________________________________ На улице воздух прохладнее. Он делает вдох, стараясь выдохнуть медленно. Стараясь не пахнуть разочарованием, стыдом. Он уже почти собрался с мыслями, когда завибрировал телефон — старый, знакомый и яркий рингтон. Гаён. Он дергает большим пальцем, не успев подумать, и у него перехватывает дыхание. «Привет, детка», — выдыхает он, и тепло, которое он чувствовал раньше, возвращается. «Я как раз думал о…» «Папа», — говорит она, уже извиняясь. — «Мне очень жаль. Я хотела позвонить раньше, но… послушай, наши планы на лето изменились». "Ой?" «Да, мой отчим забронировал для нас поездку. За границу. Она совпадает по времени с твоим приездом. Я... я не знала, что он собирается это сделать». У него сжалось сердце. «Хорошо. Ну, может, я приду потом? Или раньше? Мы как-нибудь справимся». Она колеблется, а затем тихим голосом добавляет: «Хочу, папа. Очень хочу. Но мама недовольна. Она говорит, что эти визиты мне вредят. Что я должна сосредоточиться на нашей жизни здесь». Его сердце сжимается, каждый вдох резкий и поверхностный. Его рука сжимает телефон, словно это последний спасательный круг — если бы только он мог дотянуться, вернуть её в свои объятия, в свой мир. Свою малышку. «Мы… мы во всём разберёмся, Гаён. Может, я смогу…» «Мне пора идти, папа. Мама вернулась. И…» Связь обрывается — тишина поглощает пространство, где только что звучал её голос. Ги-хун моргает, глядя на экран. Телефон в его руке внезапно гаснет. Не реагирует. Он пытается нажать кнопку питания. Ничего не происходит. Мертвый. "Ебать." Это слово покидает его, словно облако пара. Его запах становится резким, горьким и тревожным. Он резко отворачивается, пытаясь найти что-нибудь — хоть что-нибудь — чтобы успокоить дрожь внутри. Пальцы шарят в кармане, царапая помятую пачку сигарет, которую он поклялся больше не носить. Дрожащими руками он вытаскивает одну сигарету, щелкает зажигалкой и делает прерывистый вдох, выдыхая дым, словно тихое признание в скорби. Табличка «Курение запрещено» смотрит на него с расстояния в полметра — яркая, суровая, неумолимая. Ему всё равно. Слишком стар для этого. Слишком устал. Возможно, слишком глуп, чтобы позволить себе поверить — хотя бы на мгновение — что его жизнь может измениться к лучшему. Он уже докурил сигарету, когда услышал шаги. Взвешенный. Тяжеловесный. Такой, от которого напрягаются плечи, даже если ты ничего плохого не сделал, но особенно, если сделал. Ги-хун делает последнюю затяжку и слегка поворачивает голову. Офицер приближается медленной, целеустремленной походкой. Высокий, широкоплечий, молодой. Его форма безупречно отглажена, его присутствие несомненно внушает волю альфа-самцу. Это инстинктивно щиплет что-то по спине Ги-хуна. «Сэр, — резко говорит офицер. — Здесь курение запрещено. Вы разве не видели табличку?» Ги-хун удивленно моргнул. Дым вырвался из его губ, словно признание. «Я… да. Да, я это видел». «Тогда вам следовало следовать этому». В словах нет ничего резкого. Просто протокол. Офицер достает небольшой блокнот, ручка уже в руке. «Имя и удостоверение личности, пожалуйста. Вам грозит штраф». Ги-хун колеблется. Не из-за штрафа — он его заслужил — а потому что внезапно не может пошевелиться. Его конечности словно окаменели, тело сотрясают слишком много эмоций: унижение, печаль, старая скорбь. Офицер прекращает писать. Может быть, дело в выражении лица Ги-хуна. Может быть, в липкой влажности ресниц, в слезах, которые он упорно игнорирует. А может быть, в его запахе — слабом и кислом, словно помятом под слоями стресса и отвержения. Что бы это ни было, это заставляет офицера дрогнуть. Он изучает Ги-хуна немного дольше. Затем, тихо вздохнув, он убирает блокнот, и его поведение смягчается. «…Послушай», — говорит он, понижая голос. — «Просто больше так не делай. Оно того не стоит». Ги-хун сглатывает. Он слегка кивает. «Хорошо». Он опускает взгляд, испытывая одновременно стыд и благодарность. «Спасибо, офицер». Мужчина бросает на него последний взгляд. Взгляд не презрительный и не любопытный, а просто тихо добрый. Затем он поворачивается и уходит, доставая на ходу телефон. Ги-хун отвлёкся, услышав начавшийся позади него разговор. «Хён», — говорит офицер, смягчая голос, словно ожидая кого-то другого. — «Почему ты ещё не вышел? Я приехал за тобой, как мы и договорились». Пауза. «Что? Где ты?» Он больше ничего не слышит. Офицер заворачивает за угол и исчезает в городе, его голос затихает в шуме машин и отдаленном разговоре. Ги-хун тушит сигарету. У него по-прежнему разряжен телефон. У него по-прежнему болит сердце. И этот проклятый автобус опаздывает. Конечно, это так. Но он благополучно добирается до дома. Свет в коридоре слабо мерцает, пока Ги-хун тяжело поднимается по лестнице, ноги тяжелые, запах едва уловимый и едва уловимый. Сегодня мир кажется слишком большим, слишком шумным, слишком полным людей, которые смотрят на него сквозь стекло. Вокруг него в жилом комплексе царит тишина — закрытые двери, шум телевизоров сквозь стены, плач чьего-то ребенка этажом выше. Он поворачивает за угол и идет на свой этаж. И останавливается. Оно снова здесь. Ещё одна коробка. Размещено с той же тщательной точностью, справа от его двери, словно не преграждая ему путь. На этот раз темно-синего цвета, отделано серебряной бечевкой. Мягко блестит в тусклом свете, словно ждет его, только его. У Ги-хуна перехватило дыхание. В воздухе едва уловимый запах — совсем едва уловимый — чего-то знакомого. Запах исчез прежде, чем он успел его определить, он растворился, словно туман, но он был . Кто-то был здесь. Совсем недавно. Он оглядывается, сердце бешено колотится. В коридоре никого нет. Ни звука, кроме жужжания потолочного светильника. Но что-то внутри него покалывает, словно нить натягивается под ребрами. Он осторожно, почти благоговейно, поднимает коробку, его пальцы с каким-то недоверием касаются ленты. Он не трясет ее. Даже не смеет догадываться. Просто нежно держит ее, как хрупкий предмет, вставляя ключ в замок, дверь со скрипом открывается, нарушая тишину его квартиры. Она больше первой, но плоская. Твердая. Конечно. Внутри он ставит коробку на журнальный столик, внезапно замешкавшись. Его ладони влажные. Он вытирает их о штаны, сердце бешено колотится, затем приседает перед коробкой, словно она может убежать, если он подойдет слишком близко. Это не похоже на первый раз. Тогда это казалось чем-то тайным, чем-то, что можно было спрятать под рубашку и незаметно носить с собой. Но это… это кажется преднамеренным. Уверенным. Как будто альфа-самец больше не проверяет почву. Как будто он что-то раскрывает . Его пальцы дрожат, когда он развязывает ленту. Серебряные завитки развязываются с тихим вздохом, соскальзывая, словно шелк. Он поднимает крышку. И замер.