Лепестки воспоминаний

***

      В маленькой деревушке, укрытой от мира зелеными чащами гор Сиракава, весна начиналась с хрустального звона ручьев и розового облака цветущей сакуры. Но для шестнадцатилетнего Хёнджина весна 18-го года эры Тайсё несла лишь ледяной ветер перемен.       Его семья, некогда уважаемые гончары, балансировала на грани нищеты после череды неудач и болезни отца. Спасение пришло в лице Минхо, двадцатитрехлетнего наследника самой влиятельной семьи в округе, владевшей лесными угодьями и торговавшей лакированными изделиями. Предложение было простым и безжалостным: огромная сумма, спасающая семью Хёнджина от позора, в обмен на его руку.       Хёнджин помнил Минхо. Все в деревне знали старшего сына семьи Ли. Он казался человеком из другого мира: сдержанным, невероятно собранным, его темные, спокойные глаза видели все, но выдавали мало. Иногда, в детстве, Хёнджин ловил на себе его взгляд — изучающий, чуть отстраненный.       Теперь он стоял перед ним, закованный в невероятно дорогое, невыносимо тяжелое свадебное кимоно цвета утренней зари — широмуку. Белый, как первый снег, символ чистоты, которого он чувствовал себя недостойным. Его руки, привыкшие к глине и дереву, беспомощно сжимали складки шелка.       — Он добрый, — шептала мать, поправляя его пояс оби с фамильным гербом, которого у них не было. — Будь почтителен, сынок.       — Добрый? — Хёнджин закусил губу, чтобы не выкрикнуть все, что кипело у него внутри. — Добрые люди не покупают других, как товар на рынке.

***

      Церемония прошла как в тумане. Он видел лишь строгий профиль Минхо, слышал монотонный голос священника, чувствовал на себе жалостливые взгляды родни. Когда Минхо, выполняя ритуал, поднес к его губам чашу с сакэ, их пальцы ненадолго соприкоснулись. Рука Минхо была теплой и твердой. Хёнджин резко отдернул свою.       Новый дом Минхо находился на отшибе деревни, у самого подножия лесистого холма. Это была не показная богатая усадьба, а просторный, невероятно гармоничный дом в традиционном стиле, где каждая деталь — от изгиба кровли до узора на сёдзи — говорила о безупречном вкусе и деньгах, которые не кричали о себе, а просто были.       Первый ужин прошел в гробовой тишине. Хёнджин сидел, отведя взгляд в сторону сада, и лишь перебирал палочками еду.       — Рис пересолен? — наконец спросил Минхо. Его голос был ровным, как поверхность озера в безветренный день.       — Нет.       — Рыба не свежая?       — Нет.       — Тогда в чем дело, малыш? — произнес Минхо, и это ласковое прозвище, сказанное таким бесстрастным тоном, прозвучало как насмешка.       Хёнджин вспыхнул. Он поднял глаза, и вся его ярость, страх и обида вырвались наружу.       — Не называй меня так! Я не твой «малыш»! Я не хочу здесь быть, не хочу есть эту еду и не хочу, чтобы ты на меня смотрел! Я ненавижу этот дом и ненавижу тебя!       Он кричал, слезы гнева и бессилия катились по его щекам, размазывая белила на лице, нанесенные для церемонии. Когда он закончил, в комнате повисла звенящая тишина. Минхо не моргнул. Он медленно отпил чаю, поставил чашку на стол.       — Высказал? — спросил он так же спокойно.       — Да! — выпалил Хёнджин, дрожа.       — Хорошо. Теперь послушай меня. — Минхо сложил руки на коленях. — Ты здесь. Это факт. Этот дом — твой дом. Ты можешь ненавидеть его стены, можешь ненавидеть меня, но ты будешь уважать то, что он дает тебе: крышу, еду, безопасность. А я… я буду уважать твою боль. Но я не потерплю истерик за общим столом. Понял?       Хёнджин, ошеломленный не гневом, а этой ледяной, неоспоримой логикой, мог лишь кивнуть, снова глотая слезы, но теперь — от стыда и унижения.       — Теперь доедай рис. Он действительно немного пересолен, — добавил Минхо, возвращаясь к своей трапезе, как будто ничего не произошло.

***

      Прошли недели. Хёнджин заперся в своей комнате, выходя лишь по необходимости. Он отказывался от красивых кимоно, которые приносили слуги, предпочитая свои старые, поношенные юката. Он молчал, отвечая на вопросы Минхо односложно или просто игнорируя их.       Но долго оставаться в осаде было скучно. Однажды, когда Минхо уехал по делам на целый день, Хёнджин вышел в сад. Его поразила его красота. Не ухоженная, вылизанная красота, а какая-то диковатая, естественная гармония. Старый каменный фонарь, поросший мхом, извилистая тропинка, ведущая к маленькому пруду с карпами. Он присел на корточки у воды, наблюдая за плавными движениями рыб. И в этот момент его накрыла такая тоска по дому, по мастерской отца, по запаху глины и свободе, что он разрыдался, прижавшись лбом к прохладному камню.       Именно так и нашел его вернувшийся Минхо. Он не сказал ни слова. Просто подошел, опустился рядом на циновку, которую постелил слуга, и молча протянул Хёнджину чистый носовой платок из тонкого белого полотна.       — Оставь меня, — прохрипел Хёнджин, не поднимая головы.       — Не могу. Это мой сад, — последовал невозмутимый ответ. — И мой супруг в нем рыдает. Это меня касается.       Хёнджин вытер лицо и, наконец, посмотрел на него. Глаза Минхо не выражали ни жалости, ни раздражения. Только внимание.       — Я… я не просил, чтобы ты меня касался, — пробормотал он, но уже без прежней огненной злости.       — Знаю, — кивнул Минхо. — Но теперь это моя забота. Хочешь рассказать?       И Хёнджин, к собственному удивлению, рассказал. О том, как пахнет обожженная глина. Как он лепил свою первую чашку. О речке, в которой купался с деревенскими мальчишками. Минхо слушал, не перебивая, изредка лишь задавая короткие вопросы. И когда Хёнджин закончил, уже в сумерках, он почувствовал странное облегчение.

***

      После этого случая их отношения не стали теплыми, но лед тронулся. Хёнджин начал выходить из своей скорлупы, и вместе с этим проявился его настоящий характер — вовсе не покорный и тихий, а живой, эмоциональный и капризный.       Его капризы не были злыми или мелочными. Они были следствием скуки, юношеской энергии, не нашедшей выхода, и растущего, неосознанного желания привлечь к себе внимание Минхо.       — Мне не нравится эта комната! — заявил он как-то утром, стоя посреди своей идеально убранной спальни. — Она смотрит на север. Здесь всегда тень. Я хочу ту, что с видом на восток!       — Ту комнату использует под кабинет управляющий, — невозмутимо ответил Минхо, просматривая утреннюю почту.       — А я — твой супруг! Разве я не важнее управляющего? — вспыхнул Хёнджин.       Минхо отложил письмо и посмотрел на него. Взгляд его был тяжелым и изучающим.       — Ты прав. Ты важнее. — Он кивнул слуге. — Распорядись: комнату на востоке освободить и подготовить для Хёнджин-сама.       Хёнджин ожидал сопротивления, спора. Этой легкой победы он не понял, и это его разозлило еще больше.       — И я хочу, чтобы там были синие сёдзи! Голубые, как небо! А не эти скучные белые!       — Синие сёдзи будут к концу недели, — пообещал Минхо, снова углубившись в бумаги, будто речь шла о заказе дров, а не о капризе.

***

      И так было со всем. Хёнджин закатывал глаза от «пресной» еды, и на следующий день ему подавали невероятно острое рагу. Он скучал по «настоящему искусству», и Минхо привозил ему из города дорогие свитки с репродукциями западной живописи, которая приводила Хёнджина в замешательство и восторг. Он ворчал, что в саду слишком много мха и все выглядит заброшенным, и Минхо выделил ему участок, где он мог делать все, что хотел.       Хёнджин с азартом принялся за дело, выпалывая мох, сажая яркие, пестрые цветы, которые выглядели чужеродно на фоне сдержанной японской эстетики сада. Минхо, проходя мимо, лишь молча наблюдал за этой пестрой клумбой, и на его губах играла едва уловимая улыбка.       — Ну что? — вызывающе спросил как-то Хёнджин, весь в земле. — Говори, что это безвкусица. Я знаю, ты так думаешь.       — Я думаю, что это очень жизнерадостно, — ответил Минхо. — Как и тот, кто это посадил, радость моя.       Это было новое прозвище. «Моя радость». Оно прозвучало так естественно, так тепло, что Хёнджин на мгновение потерял дар речи. Он покраснел и судорожно закопался в землю, пряча лицо.       Минхо начал называть его по-разному. «Мой мальчик», когда тот делал что-то наивное или смешное. «Кроха», когда Хёнджин, устав, засыпал над книгой в библиотеке. «Любовь моя» — реже, в моменты особенной тишины, например, когда они вместе смотрели на полную луну с веранды. И с каждым разом эти слова размягчали каменную стену вокруг сердца Хёнджина все больше.       Он начал отвечать взаимностью. Сначала неловко, потом — все увереннее. «Мой… мой милый», — говорил он, подавая Минхо чай после долгого рабочего дня. «Любимый… ты совсем не отдыхаешь», — ворчал он, забирая у него кипу бумаг поздно вечером. А однажды, когда Минхо вернулся из недельной поездки простуженным и уставшим, Хёнджин, не говоря ни слова, устроил его в постель, принес отвар из трав и, сидя рядом, читал ему вслух, пока тот не заснул. И перед сном Минхо прошептал, уже почти в забытьи: «Спасибо, душа моя…»       Любовь пришла не как ураган, а как весенний дождь — медленно, проникая в каждую трещинку, оживляя все, чего касалась. Хёнджин больше не ненавидел этот дом. Он наполнял его собой: своим смехом, своими спорами об искусстве, своими неумелыми, но искренними попытками вести хозяйство, своими пестрыми цветами в идеальном саду. И Минхо, всегда такой сдержанный, расцветал в ответ. Его улыбка становилась чаще и теплее, его забота — не просто долгом, а потребностью сердца.

***

      Прошло почти восемь лет. Хёнджину было уже двадцать четыре, и он превратился из колючего подростка в прекрасного, уверенного в себе молодого человека. Его капризность никуда не делась, но она стала частью его обаяния, игрой, в которую с удовольствием включался Минхо.       Однако над их идеальным миром нависла одна туча. Детей не было. Годы шли, а желанная беременность все не наступала. Хёнджин начал замечать на себе взгляды — сочувствующие, любопытные, а иногда и осуждающие. Он знал, что Минхо, как единственный наследник, должен продолжить род. Этот невысказанный груз давил на него.       Однажды, после особенно утомительного визита родственников, которые в очередной раз намекнули на «важность потомства», Хёнджин взорвался.       — Возьми наложницу! — выкрикнул он, стоя посреди гостиной, его голос дрожал. — Или… или разведись со мной и найди себе здоровую жену, которая сможет родить тебе сына!       Минхо, читавший отчет, медленно поднял на него глаза. В них не было гнева. Было что-то худшее — глубокое разочарование и боль.       — Ты действительно так думаешь? — его голос звучал тихо, но каждое слово было отчеканено из стали. — Что я способен на такое? Что наш брак — это сделка, которую можно расторгнуть из-за отсутствия ребенка?       — Но твой род… твои предки… — голос Хёнджина сломался.       — Мой род продолжается мной. Моими делами. Моим именем. И если в наших жилах не будет течь одна кровь, то это не значит, что наша любовь меньше. Ты — моя семья, Хёнджин. Ты — моя душа. Больше мне ничего не нужно. Никогда не предлагай мне такого снова.       Он встал и вышел, оставив Хёнджина одного с гложущим чувством стыда и облегчения. В ту ночь Минхо не пришел в их спальню. Хёнджин проплакал до рассвета, а утром, с красными глазами, пришел в кабинет, где Минхо уже работал. Он не сказал ни слова. Просто встал на колени перед его столом и низко поклонился, коснувшись лбом циновки.       — Прости меня, — прошептал он. — Прости мою глупость и малодушие.       Минхо молча встал, подошел, поднял его и крепко обнял.       — Все хорошо, кроха. Все хорошо.

***

      Казалось, сама судьба решила вознаградить их за эту верность. Спустя несколько месяцев Хёнджин, уже пару недель чувствовавший странную усталость и легкую тошноту, наконец признался себе в возможности. Он послал слугу в город за тестом. Когда две четкие линии проявились на бумаге, у него подкосились ноги. Он сидел на полу в ванной комнате, зажав в руках эту маленькую бумажку, и смеялся сквозь слезы.       Как сообщить Минхо? Он хотел сделать это идеально. Приготовил его любимые блюда, украсил комнату ветками клена. Но когда Минхо вошел, уставший после долгого дня, и увидел это праздничное убранство, его лицо омрачилось легкой тревогой.       — Что случилось? У нас гости?       — Нет, — Хёнджин подошел к нему, взял за руку и положил ему в ладонь свернутую бумажку. — Это… это случилось с нами.       Минхо развернул ее. Он смотрел на результат так долго, что Хёнджин испугался, не ослеп ли он. Потом Минхо медленно, очень медленно поднял на него взгляд. Его глаза были огромными, бездонными.       — Это… это правда? — он прошептал, и его голос, всегда такой уверенный, сорвался на высокой ноте.       Хёнджин мог только кивнуть. И в следующий миг он был в объятиях. Минхо держал его так крепко, так бережно, прижимая к себе, словно боялся раздавить или отпустить.       — Душа моя… — он бормотал, целуя его в волосы, в лоб, в щеки. — Наш ребенок. Наш.

***

      Но радужные ожидания вскоре столкнулись с суровой реальностью. Беременность оказалась крайне тяжелой. Токсикоз не отпускал месяцами. Хёнджин не просто плохо себя чувствовал — он был измучен постоянной тошнотой, головокружениями, слабостью. Он терял вес, хотя живот уже начинал округляться. Его цветущая красота поблекла, сменившись болезненной бледностью и синяками под глазами.       И здесь его капризность, которую Минхо так любил, обострилась, превратившись в раздражительность отчаяния.       — Я не могу это есть! Отнеси! — он отшвыривал тарелку с питательной, но пресной кашей, которую готовили специально для него.       — Но тебе нужны силы, малыш, — мягко уговаривал Минхо, уже привыкший к таким сценам.       — Не называй меня так! Я не малыш, я… я инкубатор какой-то! Больной инкубатор! — и он заливался слезами, ненавидя себя за эти слезы, но не в силах их остановить.       Минхо никогда не злился в ответ. Он был скалой, о которую разбивались все волны отчаяния Хёнджина. Он сам готовил, экспериментируя с продуктами, которые тот мог удержать в желудке. Он часами сидел рядом, когда Хёнджин лежал, уставясь в потолок, и просто держал его за руку, читал вслух или рассказывал бессмысленные истории из своего детства, лишь бы отвлечь. Когда у Хёнджина болела спина от растущей нагрузки, Минхо массировал ее своими сильными, теплыми руками, пока тот не засыпал под его негромкое бормотание.

***

      На осмотре у личного врача, старой и опытной акушерки, прозвучало: — Сердцебиений два, Минхо-сама. Крепких, ясных.       Близнецы.       Хёнджин сначала засмеялся истеричным, срывающимся смехом, а потом разрыдался, прижавшись лицом к плечу Минхо.       — Двое… как же я вынесу двоих? Я и с одним-то еле справляюсь…       — Мы справимся, — твердо сказал Минхо, но его собственное лицо было пепельно-серым. Радость смешивалась с леденящим ужасом. Он видел, как Хёнджин тает на глазах. — Вместе. Ты сильнее, чем думаешь, любовь моя.       С этого момента тревога стала их постоянной спутницей. Но Минхо научился скрывать ее за маской абсолютного спокойствия. Он стал еще внимательнее. Он отменил все дальние поездки, вел дела из кабинета через управляющих. Он сам следил за графиком приема трав и отваров, которые прописал врач. Он превратился в тень Хёнджина — всегда рядом, всегда начеку.       И в этой тяжелой повседневности проскальзывали лучи света. Моменты, которые Минхо зарисовывал в памяти с фотографической точностью.

Как Хёнджин, уже на восьмом месяце, неуклюже пытался наклониться, чтобы поднять упавшую заколку для волос, и не мог, а потом они оба смеялись до слез над его беспомощностью.

Как они сидели под цветущей глицинией и спорили об именах. Хёнджин хотел что-то «блистательное и яркое», Минхо — «прочное и светлое». В итоге сошлись на Хикару (Сияющий) и Акира (Светлая).

Как однажды ночью Хёнджин разбудил его, положив его руку себе на живот.

— Чувствуешь?

И Минхо почувствовал — не просто толчок, а целый барабанный бой, перекаты волн жизни под тонкой кожей.

— Они дерутся там, как ты в шестнадцать, — улыбнулся он сквозь сон.

— Неправда! Я был ангелом! — фыркнул Хёнджин, но прижался к нему крепче.

      — Они будут такими же упрямыми, как их отец, — говорил Минхо, целуя его в макушку.

      — А я надеюсь, они унаследуют твое черствое, невозмутимое сердце, — ворчал в ответ Хёнджин, но в его голосе звучала нежность. — Чтобы не мучились так, как я.

***

      Когда до предполагаемых родов оставалось меньше месяца, грянул кризис, которого не ждали. Пожар на главном складе с лакированной продукцией в соседней префектуре. Угроза невыполнения контракта с иностранными покупателями и колоссальных убытков. Управляющий, примчавшийся с этой вестью, был бледен как полотно: требовалось личное присутствие хозяина для переговоров со страховщиками и организации спасения уцелевшего товара.       — Я не поеду, — заявил Минхо, даже не выслушав до конца. — Это невозможно.       — Минхо-сама, если вы не приедете, мы можем потерять все! Дело вашего отца, ваше имя… — умолял управляющий.       Хёнджин, стоявший в дверях и слышавший разговор, вошел в кабинет. Он был огромен, неуклюж, ходил, слегка переваливаясь, но его лицо было спокойным и решительным.       — Поезжай, — сказал он просто.       Минхо резко обернулся.       — Ты шутишь.       — Нисколько. Я знаю, что ты построил это дело с нуля после смерти отца. Это твоя жизнь. Наша жизнь. И будущее наших детей. — Хёнджин подошел и взял его за руки. — Я в порядке. Врач здесь каждый день. Женщины из деревни готовы помочь в любой момент. Я сильный. Мы продержимся. А ты… ты должен обеспечить то, ради чего мы все это затевали.       — Я не могу оставить тебя одного в такой момент! — в голосе Минхо впервые зазвучали отчаяние и страх, которые он так тщательно скрывал все эти месяцы.       — Ты не оставляешь. Ты делаешь то, что должен. Как мужчина, как глава семьи. — Хёнджин поднял его руку и прижал к своей щеке. — Возвращайся к нам скорее, милый. Мы будем ждать. Все трое.       Минхо смотрел в его глаза — большие, усталые, но полные такой силы и любви, что его собственные доводы рассыпались в прах. Он знал, что Хёнджин прав. Он обнял его, стараясь быть осторожным, прижался губами к его виску.       — Я буду мчаться назад сломя голову. Обещай мне, что будешь беречь себя. Обещай.       — Обещаю.       Прощание на рассвете было коротким и горьким. Хёнджин стоял у ворот, закутанный в теплый халат Минхо, и смотрел, как повозка уносит в туман часть его сердца. Минхо обернулся лишь раз и помахал рукой. Хёнджин помахал в ответ, стараясь улыбаться.

***

      Первые дни прошли относительно спокойно. Хёнджин скучал, но старался занимать себя: перебирал детские вещи, гулял по саду, разговаривал с животом. Но на пятый день после отъезда Минхо начались схватки. Сначала слабые, потом все сильнее. Врач, осмотрев его, лицом показала, что все идет слишком рано и слишком быстро.       Роды были стремительными и жестокими. Хёнджин, стиснув зубы, думал лишь об одном: «Минхо… он не успеет… но дети… наши дети должны жить». Он собрал всю свою волю, всю свою угасающую силу. Когда раздался первый крик — громкий, сердитый — он почувствовал, как по щеке скатывается слеза облегчения.       — Мальчик, — сказала врач.       Еще одно нечеловеческое усилие, и второй крик, более тонкий, настойчивый.       — Девочка.       Их обтерли и положили ему на грудь. Два маленьких, теплых, влажных комочка. Он коснулся их крошечных личиков, шепча сквозь одышку:       — Хикару… Акира… Папа вас любит… Очень… Скажите отцу…       Темнота нахлынула мягко, как теплая волна, унося боль и страх. Последним, что он почувствовал, было тепло своих детей у его сердца.

***

      Минхо ворвался во двор через три дня. Он ехал день и ночь, сменил несколько лошадей. Его охватил леденящий ужас, когда он увидел на крыльце врача и бабушку О-Цуки, старейшину деревни. Их лица сказали ему все, еще до того, как они открыли рты.       — Минхо-сама… — начала врач, и ее голос сорвался. — Он был так храбр… Дети… они здоровы, крепки… Но его сердце… оно остановилось сразу после родов… Он ушел, держа их…       Минхо не услышал остального. Звук ушел из мира. Цвета потускнели. Он прошел мимо них, как сомнамбула, вошел в дом. В гостиной стояла небольшая курильница с благовониями, а рядом, в двух маленьких колыбельках, спали, посапывая, два свертка. Он подошел, посмотрел на них. У мальчика… у Хикару… в уголке рта была ямочка. Совсем как у Хёнджина, когда тот улыбался.       Он не упал, не зарыдал. Какая-то часть его просто отключилась, оставив только холодную, четкую решимость. Он осторожно взял на руки сначала дочь, потом сына. Они были такими легкими. Такими беззащитными. Единственное, что осталось от его мальчика.       — Все хорошо, — прошептал он, не зная, кому — им, себе или призраку, витавшему в комнате. — Папа здесь.

***

      Первые месяцы были адом, исполненным в состоянии автоматизма. Кормление, пеленание, короткие сны. Он отказался от кормилицы. Дети пили разведенное козье молоко из бутылочки, которую он держал дрожащими от усталости руками. Ночью, когда дом затихал, он уходил в их спальню. Открывал сундук. Там лежало то самое белое свадебное кимоно, бережно сложенное. Он не плакал. Он просто сидел, держа шелк в руках, и смотрел в темноту, чувствуя, как огромная, немая пустота в его груди медленно заполняется холодным пеплом.       Но дети росли. И они были невероятно живыми. Хикару рано начал ползать, а потом ходить, и его первой целью стала дверь в кабинет Минхо, которую он с упорством пытался отодвинуть. Акира была спокойнее, могла подолгу сидеть, разглядывая солнечные зайчики на полу, и ее задумчивый взгляд иногда напоминал Минхо тот, каким Хёнджин смотрел на сад.       Именно в детях Минхо начал находить отголоски ушедшей любви. Не как больное напоминание, а как тихое утешение.       Однажды Акира, увидев яркую бабочку, залилась таким звонким, беззаботным смехом, что Минхо замер. Это был точь-в-точь смех Хёнджина, каким он смеялся в первые годы, когда наконец позволил себе быть счастливым.       Хикару, если что-то шло не по его, мог надуть губы и отворачиваться с таким же выражением обиженного достоинства, какое бывало у его отца.

***

      Минхо начал рассказывать им. Не как о покойном, а как о живом человеке, который просто ушел немного раньше.       — Ваш папа обожал сладкие данго, но всегда делал вид, что равнодушен к ним, — говорил он, угощая их сладостями. — А потом воровал мою порцию, когда думал, что я не вижу.       — Он был сильным? — спрашивал Хикару.       — Сильнее, чем он сам думал. Самый сильный человек, которого я знал, — отвечал Минхо.

***

      Он посадил под окном их спальни куст белоснежной гортензии — любимый цветок Хёнджина. Он делал это сам, а дети «помогали», перепачкавшись в земле. Когда работа была закончена, они сидели втроем и смотрели на нежное соцветие.       — Отец, — тихо спросила Акира, обнимая его колено, — он был бы счастлив, глядя на нас?       Минхо посмотрел на ее серьезное личико, на упрямый взгляд Хикару, и в его сердце, вместо привычной острой боли, шевельнулась теплая, светлая волна.       — Знаешь, я думаю, он счастлив. Потому что он видит, какие вы замечательные. И знает, что вы так любимы.

***

      Прошли годы. Боль не ушла. Она стала тихим, привычным фоном его жизни, как шум ручья за домом. Но поверх нее выросло нечто иное — глубокая, спокойная любовь к детям, в которых жили черты его «мальчика», его «радости», его «души». Он больше не искал никого. Его сердце было навсегда занято. Часть его ушла вместе с Хёнджином, а другая часть билась в двух маленьких, сильных сердцах, которые бегали по саду, смеялись его смехом и смотрели на мир его пытливыми глазами.       И иногда, вечером, когда он заходил проверить спящих детей, поправлял одеяло и смотрел, как лунный свет падает на их лица, ему казалось, что где-то рядом, в шелесте листьев гортензии или в дуновении ночного ветра, звучит тихий, знакомый голос:       — Спасибо, любимый. Спасибо за наш сад.       И ему было достаточно.