Невидимый взгляд | Sight Unseen

Хайрам припарковал машину перед домом родителей. Он вырос в этих стенах, но они никогда не были для него родными. Белый кирпич, контрастная черная отделка и ставни. Светильники — безупречный гибрид современности и классики. Ландшафт, удостоенный высших наград. Он знал, что та же эстетика царит и внутри: клиническая стерильность и полное отсутствие индивидуальности. Портреты идеальной семьи соседствовали с дорогими абстрактными полотнами. Хайрам знал каждый дюйм этого дома, помнил каждое дерево, на которое лазил, каждый камень, который переворачивал, и, что важнее, помнил все уязвимые места в их защитном талисмане. Он взлетел по ступеням, перепрыгивая через одну. Семейный талисман поприветствовал его призрачным зеленым свечением, прежде чем дверь со скрипом отворилась. Хайрам миновал парадный вестибюль, прихожую, миновал кухню открытой планировки и гостиную, удивляясь тому, что Симран нигде не видно. Он двинулся глубже, через арочный проход, прочь от столовой и библиотеки. — Ты сегодня рано за ним. Голос отца заставил его вздрогнуть. Хайрам мгновенно оценил обстановку, прежде чем его взгляд остановилсяна источнике звука в смежной гостиной. Широкоплечий, суровый, обладающий преимуществом в росте — Барретт Эллис принадлежал к тому типу людей, рядом с которыми всё остальное кажется крошечным. В детстве Хайрам отчаянно надеялся превзойти его, но не дорос какие-то три дюйма. Несмотря на свою внушительную ауру, Барретт был неразговорчив по собственному выбору, а не по природе. Хайрам проследил за его взглядом, направленным на Антариса. Тот находился за стеклянной стеной в оранжерее и сосредоточенно изучал каждое комнатное растение, не решаясь, однако, до них дотронуться. — И давно он так? — спросил Хайрам. — Час, — отозвался Барретт. — Твоя мать оставила попытки наладить с ним контакт. Полагаю, это его любимая комната. — Что ты имеешь в виду под «наладить контакт»? Отец одарил его многозначительным взглядом. — Она подолгу говорит с ним, показывает брошюры Академии Аркадия, а теперь вот взялась давать ему уроки истории нашей семьи. Дерьмо. — Где она сейчас? — У себя в гардеробной, переводит дух и переодевается к ужину. Ты всё ещё собираешься в Лос-Анджелес, чтобы завершить переезд? — Да, вылетаю рано утром и вернусь тем же вечером. Всё уже готово, мне просто нужно подписать последние формы на отпуск в фирме и бумаги для грузчиков. — Ты сказал Антарису? — Нет. — Хайрам не был уверен, как подступиться к этому разговору. — Я вернусь прежде, чем он заметит мое отсутствие. Барретт ничего не ответил. Телевизор работал без звука, серые шелковые шторы были задернуты, свет приглушен. Несмотря на отставку, отец одевался так, словно всё еще занимал пост мэра: темно-синие классические брюки, белая рубашка, темно-бордовый галстук и кожаные туфли. Его седеющие волосы были зачесаны назад, подчеркивая мысок вдовы на лбу и делая бледную кожу еще более мертвенной. Очки для чтения лежали на столе рядом с запотевшим стаканом лимонной воды, хотя сам он предпочитал бренди. Его тихий бунт проявлялся в том, что он закидывал ноги на журнальный столик — одна из многих вещей, которые мать Хайрама категорически запрещала. Барретт жестом указал ему через плечо. — Там есть кое-какие вещи, которые тебе нужно забрать с собой. Хайрам только сейчас заметил коробки и пакеты из магазинов, занимавшие дальний угол. — Я ничего не заказывал… — Это для твоего дома. — Барретт выглядел так, словно глотнул соленой воды. — Ты упоминал, что тебе нужны предметы первой необходимости для кухни и ванной. Шарлотта была занята. У меня было время. До Хайрама медленно доходил истинный смысл происходящего. Его отец всегда платил за то, что хотел, деньги не были препятствием, но у него никогда не хватало терпения ходить по магазинам. — Чеки в пакетах, если захочешь вернуть. — Его тон не предполагал дискуссий. — Я спросил экономку, что тебе может понадобиться для комфорта. Она предложила столовое серебро, тарелки, чашки, кастрюли и сковородки, кухонную утварь и кухонные полотенца. Также она упомянула банные полотенца, коврики для пола и салфетки для лица. Я не помню твоих предпочтений в цвете, поэтому придерживался нейтральных тонов.  — Спасибо. — Это было первое «спасибо», которое Хайрам произнес в адрес отца за последние десять лет. Барретт повернулся к нему. — Это единственное, что я могу сделать. Отцовство — это… Я не могу давать советы в том, в чем сам потерпел крах. Хайраму стоило огромных усилий совладать с той частью себя, которая хотела отвергнуть дары и согласиться с отцом, но он ждал, пока это чувство не будет погребено под слоем апатии. В детстве он одержимо изучал невербальные сигналы отца, всегда наблюдая со стороны. Время для душевных разговоров давно прошло. Он не собирался успокаивать совесть Барретта фальшивыми банальностями. Если Барретт считает, что потерпел неудачу как отец, значит, так оно и есть. Годы доказательств лишали Хайрама возможности утверждать обратное. — Мне пора идти. Отец поднял свой стакан. — Бренди на дорожку? Это было приглашение, которого Хайрам никогда прежде не получал. — Сделай двойной, — натянуто согласился он. Как и следовало ожидать, бренди оказался превосходным, с мягким вкусом. — Твоя мать отчаянно хочет, чтобы ты проводил здесь больше времени. — Я знаю. Последовавшая пауза дала Хайраму возможность признать, пусть и мысленно, что он разрывается на части. Несмотря на годы молчания, они всё же пришли на помощь, когда он в них нуждался. Без лишних вопросов. Иногда ему казалось, что он должен им больше самого себя, чем готов был отдать. — Ещё по одной? — Отец коснулся графина. — Нет. — Хайрам встал, отряхнул брюки и приготовился прервать ботанические изыскания Антариса. Он уже стоял у двери в оранжерею, когда Барретт произнес: — С твоим сыном всё будет в порядке. Дети живучи. Хайрам по опыту знал, что это не так. Не всегда. Тем не менее, он кивнул. На столике у двери он заметил конверт со своим именем и поднял его. Информации об отправителе не было. Хайрам нахмурился, разглядывая его. — Откуда это? — Лежал на крыльце. Шарлотта занесла его внутрь. Сгорая от любопытства, Хайрам вскрыл конверт и развернул письмо. Почерк был аккуратным и ровным, несмотря на отсутствие линеек на бумаге. Он пробежал глазами страницу, впадая в замешательство. Там было всего три слова: Дождь на пасеке.

***

Ужин обернулся полным провалом. Антарис с подчеркнуто хмурым видом ковырялся в тарелке, оставив почти всю еду нетронутой ради того, чтобы устроиться прямо в центре пустой террасы — в пижаме, с копной растрепанных непокорных кудрей — и перелистывать один из старых юридических талмудов Хайрама. Должно быть, он вытащил его из книжного шкафа в гостиной, пока отец не видел. После недавнего дождя воздух был тяжелым и влажным. Сгущались сумерки, но еще не настолько, чтобы на террасе зажглись фонари. В траве стрекочут сверчки. Озерная вода тихо плескалась о берег. Поначалу Антарис не услышал приближающихся шагов Хайрама, но вскоре его беглый взгляд сменился настороженно-пристальным. — Можно мне присоединиться? Едва заметное пожатие плечами стало единственным ответом, прежде чем Антарис снова вернулся к страницам. — Хочешь, я тебе почитаю? Мальчик поспешно кивнул. Это ничтожно мало, но Хайрам рад и этому. Он опустился рядом, подметив, как напрягся сын, когда он оказался слишком близко. Хайрам чуть отодвинулся, оставляя ему личное пространство. Лишь тогда мальчик расслабился. Воодушевленный и одновременно убитый этим крошечным жестом, Хайрам задвинул свои чувства подальше и рассказал смягченную, понятную ребенку версию своего последнего дела, которое он выиграл благодаря этой самой книге. Какое-то время безраздельное внимание Антариса принадлежало только ему. Хайрам рассказал о деле Провидца, обвиненного в похищении собственного ребенка — с таким заявлением выступила полная предрассудков семья его супруга. Дело казалось заведомо проигрышным: родственники в один голос твердили, что сама природа Провидца делает его опасным для малыша. Но именно в этой книге Хайрам отыскал поправку к закону, позволившую ему допросить ребенка наедине; в конечном итоге именно эти показания переломили ход событий. Оглядываясь назад, это была невыносимо скучная история, изобилующая юридическим жаргоном, которого Антарис попросту не мог понять. И все же ловить на себе его внимательный взгляд было невероятным счастьем — ровно до того момента, пока рассказ не подошел к концу. Именно тогда огонек в глазах Антариса погас. Он снова замкнулся в себе, пустым взглядом уставившись в страницы, а Хайрам болезненно рухнул с небес на землю после эйфории от редкой минуты нормального общения между ними. Он ждал в этой бесконечной тишине, но ничего не менялось. На сегодня этот путь был окончен. Хайрам принял душ, изо всех сил стараясь игнорировать растущее чувство бессилия. «Это уже прогресс», — твердил он себе, но пропасть между ними казалась еще глубже, чем когда-либо. Он до болезненного остро осознавал, как сильно хочет сократить эту дистанцию, пока не стало слишком поздно. Когда он вернулся — переодетый, с высушенными волосами, — Антарис все так же сидел на террасе. Готовый к их ночному ритуалу. Антарис бродил каждую ночь. Когда накатывала тревога, они могли проторчать здесь несколько часов. Когда ему было плохо, он безутешно рыдает, а Хайраму оставалось лишь беспомощно наблюдать, будучи не в силах вырвать с корнем причину его печали. Когда он уходил в себя, то с головой кутался в плед, оставляя на виду одни лишь глаза. У Хайрама было несколько теорий относительно того, что кроется за этими ночными скитаниями сына, и ни одна из них не приносила утешения. Самые страшные догадки кричали в полный голос, когда Антарис начинал поиски. Под террасой. Вокруг кустов и деревьев. За мусорными баками. Вглядываясь вдаль, за озерную гладь. Он искал. Искал так, словно пытался найти то, чего им так не хватало. Свою мать. Хайрам понимал, что блуждания близятся к концу, когда Антарис замедлял шаг настолько, что позволял себя догнать. Каждую ночь Хайрам протягивал ему руку. И каждый раз натыкался на нерешительность, но никогда — на согласие. Вернувшись в дом, Хайрам пробежался глазами по маршруту своей поездки и аккуратно сложил листок. Недавний разговор с отцом все еще эхом отдавался в голове, когда он постучал в дверь спальни Антариса. Мальчик уже лежал в постели, отчаянно прижимая к себе потрепанного плюшевого кролика, из которого клочьями лезла вата; одно ухо у него было оторвано, а глаз-пуговица держался на честном слове. Он никому не позволял починить эту несчастную игрушку. Хайрам бросил попытки еще две недели назад. Сегодня вечером он протянул ему сложенный листок бумаги. Во взгляде Антариса читалось непонимание, но Хайрам мягко подтолкнул его взять записку. — Это тебе. Антарис развернул бумажку, растерянно моргая. — Пока ты будешь в школе, меня не будет. Я улетаю в Лос-Анджелес, чтобы закончить кое-какие дела. Здесь написано, когда я уезжаю и когда вернусь. С помощью этого листка ты сможешь отслеживать, где я, а я буду знать, где находишься ты, благодаря чарам, которые я на него наложил. К потрясению Хайрама, Антарис отреагировал. Его лицо пошло пятнами, дыхание сбилось, грудь судорожно заходила ходуном, а стрелки часов на прикроватной тумбочке завращались с бешеной скоростью — верное предупреждение о надвигающемся стихийном выбросе магии. Хайрам дважды замешкался, прежде чем тяжело опустить руку на край постели. — Я вернусь. Ему пришлось повторить это трижды, прежде чем Антарис поднял голову, едва сдерживая слезы. — Я обещаю. Но этого всё равно было недостаточно. Антарис отвел взгляд и начал раскачиваться из стороны в сторону, еще крепче вжимая в себя кролика; его глаза смотрели куда-то бесконечно далеко. Часы окончательно сошли с ума, и Хайрам почувствовал себя таким же потерянным. Как ему вообще подступиться к разговору о его матери, которая однажды ушла и так и не вернулась? — Я знаю, это не слишком утешает, но… Поспешно нашарив ручку, Хайрам набросал короткую строчку. Письменную клятву, которую он поклялся никогда не нарушать. Я всегда буду возвращаться.

***

Хайрам сдержал обещание и вернулся домой за несколько часов до назначенного времени, но от дневного хаоса голова все еще шла кругом. Оформить отправку вещей оказалось куда проще, чем разобраться с последними подписями для официальной приостановки практики. Он приехал в аэропорт с изрядным запасом времени, только чтобы подвергнуться шквалу звонков от дяди Роберта. Судя по всему, Симран разболтала ему, что Хайрам в городе, и тот загорелся желанием обсудить перспективы работы в семейной фирме. Когда же Роберт приплел сюда Антариса, заявив, что смена фирмы пойдет мальчику только на пользу, Хайрам отрезал, что скорее лишится адвокатской лицензии. И вот теперь, вернувшись домой, Хайрам по пути к почтовому ящику безжалостно удалял голосовые сообщения от матери. Внутри оказалась лишь визитка. Габриэль Саллант. Следователь. Хайрам едва не порвал картонку пополам, но тут его взгляд зацепился за адрес. Несколько минут спустя он уже направлялся в офис следователя в центре города. Он сверкнул удостоверением перед охраной и сунул визитку администратору здания, которая лишь пробормотала: «Четвертый этаж», кивнув в сторону лифтов. Избегать зрительного контакта в пустой кабине не составило труда. Выйдя, он оказался лицом к лицу с дверью, увенчанной табличкой «Федеральный отдел по расследованию преступлений». И вошел внутрь. Не успел он ударить по звонку на столе секретаря, как из-за горы папок вынырнула женщина — судя по золотистой табличке, чудом балансирующей на краю стола, ее звали Серен Лэндри. На вид ей было не больше тридцати пяти: светлая кожа, гладкий светлый боб и пронзительные зеленые глаза. На ней были строгие черные брюки и белая блузка, а к жакету была приколота брошь-амулет в виде птицы. Казалось, эти пухлые папки могли бы выдержать порыв ветра с куда большим успехом, чем она сама. — Добрый день, чем могу помочь? — Ее тягучий южный акцент звучал весьма неожиданно здесь, так далеко на северо-западе. — Я ищу следователя Салланта. Он оставил это в моем почтовом ящике. — Хайрам поднял визитку. — Как это похоже на Габриэля. Он до безумия предан своей работе. — Предан? — усмехнулся Хайрам. — Скорее уж, одержим. — Сомневаюсь, что жертвы или их семьи видят в этом что-то плохое. — Серен нежно коснулась одинокого цветка лаванды, возвышающегося над зубчатыми листьями рядом с ней. — Мертвые не могут взывать к справедливости, но живым это по силам. В этом она была права. — Кто вы и по какому делу пришли? — Хайрам Эллис. Дело Ботаника. Серен медленно кивнула. — Ах да. Они с Франциско работали над ним задолго до того, как я присоединилась к команде. Вы хотите дать показания? Я могу подыскать для вас отдельную комнату, чтобы вы могли подождать. — В этом нет необходимости. Повисла неловкая пауза. — О боже мой, я ведь даже не представилась. Я... — Она бросила взгляд на табличку. — Что ж, вы и так уже знаете. Сейчас я позову к вам Габриэля. Присаживайтесь, где будет удобно. Хайрам кивнул и выбрал стул, бросив взгляд на часы. Оставалось полтора часа до того момента, как ему нужно будет вернуться домой к Антарису. Ждать пришлось недолго; пока Серен работала, он украдкой поглядывал на нее. Габриэль появился первым — всего на пару дюймов выше секретарши. На нем все так же было преступно много клетки, но Хайрама куда больше волновало, какого черта этот тип сунул визитку в его почтовый ящик. — Чем могу... — Я уже говорил, что допрос моего сына — абсолютное табу. — Хайрам с силой шлепнул визитку на стол секретарши. — Визитка предназначалась не ему, а вам. — Габриэль указал на дверь. — Поговорим в моем кабинете? — Нет. Габриэль усмехнулся и повернулся к Серен: — Не принесешь ему бутылочку воды? — Конечно, золотце. Как только Серен скрылась из виду, Хайрам нехотя последовал за Габриэлем в захламленный кабинет, который тот, судя по парным табличкам, делил с Франциско. Половина Франциско была опрятной, украшенной фотографиями в рамках и побегами бамбука. На половине Габриэля царил абсолютный хаос. Одну из стен сплошь усеивали детские рисунки, а на столе покоился камень с выведенным на нем именем «Август» в четырех разных цветах. Перехватив взгляд Хайрама, Габриэль пожал плечами: — Дети, что с них взять? Хайрам совершенно не понимал, на что, черт возьми, он намекает. — Чего вам нужно? — Я тут немного покопался, чтобы подготовиться к нашему разговору. Грейс Фаулер не указала вас как ближайшего родственника, но поскольку ее родня так и не объявилась, мы связались с вами и передали вам опеку над сыном. Верно? — Да. — У нее были враги? — Нет, но у нее была уйма друзей, которых вам следовало бы разыскать и допросить. — Ответ Хайрама прозвучал сухо, сочась нарастающим раздражением. Свет мигнул, привлекая его внимание к окну. На улице было пасмурно, воздух тяжело набух дождем. Наверное, сверкнула молния. — Это не допрос. Я хотел поговорить подробнее о кулоне-обманке. А еще — прояснить некоторые детали дела, хотя я и не могу разглашать слишком много, раз уж вы не являетесь прямым родственником Грейс. — Зато мой сын — является. — Хайрам еще не до конца свыкся с ролью отца, но уже отчетливо понимал, что в будущем его ждут невыносимо тяжелые разговоры с Антарисом об убийстве его матери. И будет только хуже, если придется объяснять, почему он не помог в расследовании ее смерти. — Ему грозит опасность? — Не должна, но я не знаю, что он видел. И видел ли вообще. — Я не позволю... — Я понимаю. Хайрам неуютно передернул плечами. — Что мне ему сказать? В повисшей тишине плечи Габриэля тяжело опустились. — Что его мать сражалась до последнего. Она увела Ботаника подальше от дома, вероятнее всего, чтобы защитить сына. На данный момент это все, что мне известно. Мы работаем изо всех сил, чтобы дать вам обоим ответы на все остальные вопросы. Странная тяжесть болезненно сдавила грудь Хайрама. — И еще один вопрос, — добавил Габриэль. — Вы солнце или луна? Прежде чем Хайрам успел ответить, в стекло постучала Серен. Она принесла воду для Хайрама и записку для Габриэля. Тот прочел послание и поднялся: — Прошу прощения, я на минутку. Серен осталась, заправляя прядь светлых волос за ухо. Хайрам заметил пигментацию на ее коже. — Это родимое пятно, — вызвалась она пояснить. — Куда бы я ни пошла, какую бы прическу ни сделала, люди всегда пялятся. Думаю, лучше говорить об этом прямо. — Она оглянулась через плечо. — Ох, к моему столу кто-то подошел. Прошу прощения. Габриэль скоро вернется. Хайрам проигнорировал воду и огляделся. Ему не следовало шпионить, но, пока Габриэль отсутствовал, у него появилось немного времени, чтобы удовлетворить свое любопытство. Папки на столе следователя относились к делу Ботаника, хотя и не касались напрямую убийства Грейс. К его огромному недоумению, в верхней папке в деталях расписано дело о взломе с проникновением шестилетней давности, а на прилепленном стикере значились пугающие ключевые слова: «Вездесущая магия», «обнаружение проклятия» и «свидетель первого убийства Ботаника, произошедшего за два дня до этого». Фотографии свидетельствовали о жестокой схватке. Место преступления выглядело так, словно там взорвалась бомба. Несостыковки бросались в глаза моментально. Точкой проникновения нападавшего числилась входная дверь, а путем отхода было окно, что казалось логичным, но расщепленное дерево входной двери выглядело как-то неправильно. На снимках балконной двери квартиры на первом этаже не было видно никаких повреждений. Это было совершенно бессмысленно. Хайрам перевернул страницу, чтобы прочесть показания потерпевшей, и едва не выронил папку из рук, увидев фотографию жертвы. Веда. Он впечатал в память каждый ракурс, каждый синяк и порез — вплоть до ее разбитой губы, — и принялся лихорадочно просматривать материалы в поисках новых подробностей. Не о самом деле, а о ней. Но вся значимая информация оказалась тщательно скрыта цензурой, включая ее фамилию. Хайрам захлопнул папку и поспешно ушел до того, как Габриэль успел вернуться.

***

Пока Хайрам шел от парковки к главному входу в Академию Уэстон, мимо со свистом пронесся подросток на скейтборде, на лету с силой хлопнув Хайрама ладонью по груди. Потеряв равновесие, Хайрам пошатнулся, но когда он резко обернулся, чтобы наорать на мальчишку, того и след простыл. К его рубашке прилипла монета. Хайрам оторвал ее и, нахмурившись, уставился на выгравированную в золоте «Стоящую Свободу». Он выронил монету, но та послушно скользнула обратно ему в руку. Он с силой швырнул ее в траву, но она по прямой траектории влетела прямо в его ладонь. Дерьмо — она заговорена. И предназначалась лично ему. Раздраженный донельзя, Хайрам вошел внутрь и, пустив в ход все свое обаяние, без записи проскользнул в кабинет Питера, лишь для того, чтобы обнаружить: лучший друг уже ждет его. — Ты Увидел, что я приду, да? Улыбка Питера была до одури знакомой. — Еще пару недель назад. Я сказал Симран, что ей не нужно забирать его сегодня, потому что после уроков я веду его на ярмарку подержанных книг. Занятий с репетитором у него сегодня нет. Я привезу его домой, если ты захватишь ужин после своих разъездов. У Хадиджи полно пациентов, и она вернется поздно. Посмотрим игру. Хайрам изогнул бровь. — Разъездов? — Ты ведь выбираешь рабочий стол для кабинета, верно? — Питер протянул ему визитку. — Это место в центре, недалеко от Мейн-стрит. Они делают отличные вещи. Я предупредил их, что ты сегодня заглянешь. Хайрам хмуро уставился на карточку. — Я пока не планировал покупать стол. — Он будет готов ровно тогда, когда понадобится. Хайрам прищурился, вглядываясь в лицо друга. — У тебя снова множественные видения обо мне, не так ли? Питер натянуто улыбнулся. — И это чертовски раздражает. Для Провидцев множественные видения означали сдвиг в самом Мироздании, но этот сдвиг не всегда был очевиден. В последний раз подобное происходило накануне выпуска Питера, и сейчас Хайрам не мог припомнить ни одного события, способного вызвать столь серьезные изменения. Взгляд Питера скользнул к его руке. — Ты расскажешь мне о монете, или... — Я бы отдал ее тебе, но она, того и гляди, выбьет мне глаз. — «Стоящая Свобода» символизирует готовность к битве и стремление к миру, — отбарабанил Питер, а затем пробормотал: — Ну конечно, они всучили ее тебе именно тогда, когда я буду занят в этот вечер. — Что это значит? — Твое возвращение в город не осталось незамеченным, особенно для Провидцев. Эта монета — твой пропуск на наше ежемесячное городское собрание. — С какой стати им меня приглашать? Я Эллис, и, пожалуй, единственный, кому хватает совести признать: члены моей семьи — одни из худших ненавистников Провидцев во всей стране. Это не изменилось и не изменится. Ни один здравомыслящий Провидец на свете не захочет видеть меня поблизости. Питер махнул рукой. — Прошу прощения, я вообще-то сижу прямо здесь. Хайрам рассмеялся. — Ты понимаешь, о чем я. Тебе вечно достается из-за того, что мы дружим. — Неблагодарная работенка. — Хадиджа уже готова запретить тебе со мной видеться? — С твоего возвращения мы ругались из-за тебя четырежды, и она назвала тебя угрозой для моей жизни всего один раз. — Рекордно низкий показатель, — хмыкнул Хайрам. — Хотя иногда я с ней согласен. Ты балансируешь слишком близко к краю. Моя мать, может, скрепя сердце и терпит тебя, но... — Я осторожен. — Питер поднялся, чтобы заварить им мятный чай. — Возможно, в будущем мне понадобится адвокат, если ты будешь готов. Хайрам ответил, не раздумывая: — Я запущу процесс. — Хорошо. Что до монеты — мой тебе совет: либо выясни, зачем тебя пригласили, либо готовься и дальше отбиваться от зачарованной мелочи. — Фантастика. — Хайрам закатил глаза. — Тебе разве не любопытно? — Нет. Питер издал тихий горловой звук. — Значит, ты принимаешь статус-кво. Но подобная покорность порождает лишь беспечность, а это опасный образ мыслей, учитывая твою близость к матери. Хайрам снова закатил глаза. — Мне не любопытно, потому что у меня банально нет моральных сил, чтобы переживать о чем-то еще. — Это во-первых. А во-вторых, ты всегда ненавидел давление, которое возникает, когда тебе бросают вызов. Ты знаешь, что правильно, а что нет, но терпеть не можешь тратить энергию, необходимую на то, чтобы призывать людей к ответу. Питер не ошибался, и Хайрам терпеть этого не мог. Комнату заволокло тишиной, но ненадолго. — У тебя есть какое-нибудь средство от кошмаров? У меня спина отваливается спать на полу у Антариса. Питер склонил голову. — За этим кроется какая-то история. — В последние несколько ночей это был единственный способ удержать его кошмары от того, чтобы они не вышли из-под контроля. — И что говорит его психотерапевт? — Что мне не стоит ждать улучшений так скоро. За это Хайрам удостоился первого косого взгляда от Питера. — А сам ты что думаешь? — Я не уверен, — признался Хайрам. — Ты самый решительный человек из всех, кого я знаю. Он не ошибался. Со вздохом Хайрам позволил первой же мысли сорваться с губ без фильтрации: — Я бы уволил доктора Кидане просто назло матери, которая его наняла. Правильное ли это решение? Я не уверен, но точно знаю, что он — самый высокорейтинговый детский психотерапевт в округе. — Но лучший ли он? — надавил Питер. — Они не допускают Провидцев в эти списки. Я упоминал Антариса в разговоре с несколькими знакомыми психотерапевтами-Провидцами из наших краев. Если передумаешь, их заинтересовал его случай. — Ты и сам знаешь, как отреагирует моя мать. Я сохраняю мир. — И насколько же этот мир прочен, если твое решение обходится такой ценой для сына? Хайрам поморщился. — Ты собираешься читать мне нотации или расскажешь, как у него дела в школе? — Ему тяжело, но проблема не в учебе. — Выражение лица Питера изменилось. — Знаешь, я всё собирался извиниться за то, как так вышло с репетитором. — Забудь об этом. Я тебе доверяю. — Я могу за нее поручиться. Она... — О, я наслышан, — отмахнулся Хайрам. — Я даю матери право на три ошибки, и один страйк она уже заработала, перейдя черту с этой репетиторшей. Я уже уходил от нее однажды и смогу сделать это снова. — Так вот почему твой дом выглядит как картинка из каталога недвижимости? — Питер бросил на него многозначительный взгляд. — Кажется, я еще не спрашивал, как ты сам держишься во всем этом. Никто не спрашивал, но его чувства не имели значения. — Я сосредоточен на Антарисе. — Грейс тоже что-то для тебя значила. — Это было давно. После знакомства через общих друзей Хайрам мог бы по пальцам одной руки пересчитать их разговоры до того, как они оказались в одной постели. Поначалу от случая к случаю, потом всё чаще. После двух лет легких отношений на расстоянии он переехал в Нью-Йорк в надежде построить что-то долговечное. Очевидно, не вышло. Мир без Грейс не был для него чем-то новым; ее не было в его жизни дольше, чем она в ней присутствовала. И всё же ее смерть стала шоком. Не существовало никакого руководства, которое помогло бы ему разобраться в собственных чувствах после случившегося. Последние несколько месяцев он задавался вопросом, рассказала бы она ему когда-нибудь об Антарисе. Но ее послание через камень дало исчерпывающий ответ. Она планировала унести тайну его существования с собой в могилу. Узнать о том, что он так и не заслужил доверия, которое сам подарил ей с такой легкостью, было чертовски больно. Но Хайрам не злился. Он был просто полон решимости доказать, что она ошибалась. — Я в порядке. Я бы предпочел послушать твои идеи о том, как держать мою мать на расстоянии. Питер фыркнул. — Нет, не предпочел бы. Потому что я скажу тебе: сохранять мир проще, чем готовиться к войне, но иногда война необходима, чтобы этот мир обрести. — Умник. — Хайрам позволил этому философскому комментарию помариноваться в воздухе. — Пойдем, посмотрим, смогу ли я найти что-нибудь от кошмаров. — Питер повел его в кладовую, заставленную зельями, ингредиентами и студенческими поделками, аккуратно расставленными вдоль трех с половиной стен на полках от пола до потолка, оборудованных передвижной лестницей. Пока Питер искал нужное, Хайрам тихо присвистнул, заметив темную банку с надписью «люминесцентный мох». — Дай угадаю: ты рассортировал всё в алфавитном порядке, по агрегатному состоянию и назначению. Хмурый взгляд Питера сказал Хайраму всё, что он хотел знать. Он усмехнулся и вернул банку на место. — Уверен, ты пришел сюда не только для того, чтобы выговориться и попросить настойку, которую с тем же успехом мог бы купить в аптеке, — произнес Питер, протягивая ему флакон. — Это сварил наш преподаватель зельеварения. Одна капля на ночь творит с Магами чудеса. В таких местах, как Провенция, всегда находится тот, кто знает больше остальных. И Питер взял за правило исполнять эту роль, даже среди Магов высшего сословия, которые ни в грош не ставили Провидцев. Хайрам решил попытать счастья. — А что в итоге стало с той твоей подругой из колледжа? Как там ее звали? — Он щелкнул пальцами, притворяясь, будто силится вспомнить. — Веда, верно? Я видел ее на твоей выпускной вечеринке и спрашивал, как ее зовут, чтобы потом найти. Ты тогда сказал, что она с кем-то встречается... — Хайрам замолчал, сделав вращательное движение кистью, словно подстегивая память Питера. Одна светлая бровь поползла вверх. — Веда? Ну, да. Я всё еще общаюсь с ней, это же очевидно. Ты ведь знаешь, что она... — Следователи из ФОР задавали мне вопросы по делу Грейс. Судя по всему, Грейс стала жертвой серийного убийцы, которого называют... — Ботаник, — закончил Питер. — Грейс когда-нибудь приезжала в Провенцию? — Насколько мне известно, нет. А что? Какое это имеет отношение к Веде? — Рассказывай, что произошло в ФОР. Хайрам нахмурился. — Следователь Саллант держит материалы по делу Ботаника прямо у себя на столе, — пояснил он. — Когда он вышел из кабинета, я случайно увидел одну из папок. Я думал, это будет дело Грейс, раз уж она последняя жертва, но это оказался отчет о проникновении со взломом шестилетней давности. Дело Веды. Ты знал об этом? Питер моргнул так, словно Хайрам совершил нечто чудовищное. — Знал. Но давай-ка вернемся к твоему «случайно увидел». Ты нарушил закон, сунув нос в конфиденциальные материалы расследования по серийному убийце, который разгуливает на свободе уже шесть лет. — Мелочи, — отмахнулся Хайрам. — А ты знал, что через два дня после того, как она стала свидетелем первого убийства Ботаника, преступник вломился в ее квартиру, и она дала ему отпор? — Всё куда сложнее, но это ее история, не моя. — Он похлопал Хайрама по плечу. — Скоро ты и сам всё узнаешь...

***

Хайраму не потребовалось много времени, чтобы выбрать форму и отделку для своего письменного стола. На обратном пути к машине он был слишком поглощен мыслями о том, что заказать на ужин, чтобы обращать внимание на происходящее вокруг. Опустив голову, он шел, не глядя по сторонам. Первые два раза, услышав приближающиеся шаги, он поднимал взгляд. На третий — нет. Потеряв ориентацию в пространстве, он споткнулся. Велосипедный шлем со стуком ударился об асфальт. Извинения сорвались с губ, пока он нагибался, чтобы поднять его. — Прошу прощения, я не смотрел... — Извините. Хайрам моргнул, нуждаясь в секунде, чтобы подтвердить то, что и так понял мгновенно. Ну конечно, это Веда. Как и тогда, в «Ненюфаре», она выглядела совершенно иначе, но на этот раз он был достаточно близко, чтобы как следует ее разглядеть. Темные джинсы, простая красная футболка, черная кожаная куртка и перчатки для езды. Ничего примечательного для этого времени года, и все же от нее веяло холодом, эдакой свирепостью, сродни лязгу обнаженной стали. Его взгляд скользнул к ее ожерелью; «глаз» амулета поймал свет, вспыхнул коротким бликом и тут же угас. Было странно видеть его не в виде чернил на коже, но его мастер постарался на славу, передав все детали. Большинство амулетов создавались с использованием бриллиантов или рубинов — самых твердых драгоценных камней по магическим стандартам, — но ее амулет венчал сапфир. Заметив несовершенства камня вблизи, Хайрам понял: этот амулет был создан специально для нее. Хайрам знал, что ему следует просто уйти, но желание заговорить перевесило здравый смысл. — Мы знакомы? Он ожидал, что Веда подыграет, как это обычно делают люди, но она удивила его. — Не знаю, а мы знакомы? Никакого узнавания. Вполне объяснимо. Вечеринка Питера была много лет назад, и их так и не представили друг другу. Куда больше озадачивало то, что она, похоже, не узнала его после встречи в пещере — по крайней мере, не узнала его лица. Веда выхватила шлем из его рук, и ее настороженное раздражение обезоруживало. Не меньшее смятение вызывал и разительный контраст между той, кем она была когда-то, и той, кем казалась теперь. Честность — лучшая политика. — Это я тот мужчина, что плавал в «Ненюфаре». Веда склонила голову. — Тот самый, с вытатуированным на нем моим амулетом. — Тату-мастер нарисовал на мне свое видение. Без объяснений. А я не хотел знать подробностей. Она продолжала смотреть с подозрением. — А «Ненюфар»? — Я знаю о нем лет с десяти. И рассказал только одному человеку, а ты его знаешь. Питеру Уэстону. Она закатила глаза. — Питер знает слишком много людей. — Рад наконец познакомиться с вами, Веда, — протянул Хайрам, вежливо подавая руку. Она не ответила на жест. Вместо этого Веда окинула взглядом улицу — искала ли она свидетелей или помощь, Хайрам не был уверен. Она закрылась, словно сжалась в кулак, и шанс на пусть даже поверхностный разговор растворился в воздухе. — Кто вы такой? Откуда вы меня знаете? И почему вы за мной следите? То, как Хайрам отреагировал на этот шквал вопросов, вызвало у Веды явное раздражение, которое тут же передалось и ему самому. — Я за вами не слежу, но если бы я знал, что вы такjq, черт возьми, параноик, я бы даже имени вашего не произнес. Она отшатнулась, словно от открытого огня. Веда едва доставала ему до плеч, но магия, исходящая от ее амулета, казалась подавляющей. Он никогда не ощущал от легального амулета такой мощи, а значит, он был сродни его кольцу-амулету с ониксом: вне закона. — Как ваше имя? — Зачем вам? — Услуга за услугу. Раздражение Хайрама угасло, и он сам не понимал почему. — Хайрам Эллис. С двумя «л». Хмурый взгляд Веды смягчился, сменившись холодным подозрением. Вот она: искра той проницательной женщины, которую он помнил. — Эллис? Как интересно. — Его фамилия слетела с ее губ, словно проклятие. И это был не первый раз, когда он слышал, чтобы ее произносили подобным образом, но что-то в ее пристальном, изучающем взгляде выбило его из колеи так, что он даже не мог этого описать. — Так же интересно, как и то, что вы свободно разгуливаете по улицам, в то время как человек, пытавшийся вас убить, всё еще на свободе, — парировал он. Это были не те слова, которые стоило говорить, и Хайрам это понимал. И словно в подтверждение его правоты, амулет Веды вспыхнул, его сапфировый глаз засиял ярче, готовый сразить его одним заклинанием. Играть с огнем было не в его правилах, но в ее глазах пылало притворство. Она не защищалась — она была напугана. Страх искажает восприятие мира, превращая осторожность в ожидание угрозы. Хайрам держал это в уме, когда Веда увеличила расстояние между ними, а затем резко развернулась на каблуках. Она не побежала к своему байку, но была близка к этому. Не задумываясь о последствиях для собственной безопасности, Хайрам последовал за ней. — Они считают, что у Ботаника есть кулон, меняющий внешность. Вы замечали, чтобы какие-то его черты расплывались? Был ли на нем... — Я ничего не помню. Хайрам ей не поверил. — Откуда он проник в вашу квартиру? В деле указаны дверь и окно, но дверь выглядит так, будто ее выбили изнутри, а окно было разбито. При этом дверь на балкон, единственный неповрежденный вход, была не заперта. Веда резко обернулась к нему; ярость и страх вырвались наружу одновременно. — О, так вы теперь следователь? Выследили меня, чтобы устроить допрос? Хайрам испытующе вгляделся в ее лицо; его собственное оставалось бесстрастным. Это не входило в его планы, но каждый вопрос порождал новые. И самый насущный из них бился в его мозгу. — Они говорят, что у них нет зацепок. Но они есть. Выжившая. Вы. И есть причина, по которой вы всё еще живы. Веда замерла на мгновение, а затем ее лицо окаменело. — Держитесь подальше от моего дела и держитесь подальше от меня, иначе я... — Если бы вы собирались применить ко мне магию, вы бы уже это сделали. — Он схватился за руль ее мотоцикла, заставляя смотреть на него. — Мы на одной стороне. — Это уж мне решать. Хайрам поднял руки. — Я оставлю вопросы следователям, если вы согласитесь со мной поговорить. У нас одна цель: поймать Ботаника. Прежде чем он успел вымолвить хоть слово, Веда нахлобучила шлем, повернула ключ зажигания и газанула. На прощание она одарила его красноречивым жестом — поднятым средним пальцем.