Невидимый взгляд | Sight Unseen

С тех пор, как в лесу ей встретились паучьи лилии, цепочка последующих событий сплелась в клубок слишком уж явных совпадений, чтобы Веда могла и дальше закрывать на них глаза. Она опустилась за стол, положив перед собой записку доктора Симпсона, ручку и дымящуюся миску густой похлебки с моллюсками от Рут. 19114721919 Веду до зубовного скрежета раздражало собственное бессилие перед этой загадкой. Одиннадцать цифр. Не телефонный номер, а послание, таящее в себе слишком много возможных комбинаций. После третьей бесплодной попытки расшифровки она уже готова была сдаться, как вдруг перевернула листок и вперилась взглядом в цифры на обороте. 22541 BBEDA. Веда замерла. Вместо того чтобы читать каждую букву по отдельности, она мысленно соединила первые две. Двадцать вторая буква алфавита — V. Veda. Теперь ее охватил самый настоящий азарт. Вновь склонившись над столом, она перебирала десятки вариантов, подставляя буквы до тех пор, пока из хаоса символов наконец не вырисовалось знакомое слово. 19-1-14-7-21-9-19 Sanguis. Не видя перед собой ничего, кроме конечной цели, Веда пулей выскочила за дверь. Исполинские деревья нависали со всех сторон, отбрасывая причудливые, изломанные тени в лучах заходящего солнца. Сам воздух, казалось, искрил от электрического напряжения и предвкушения. Она спотыкалась, судорожно хватая ртом воздух в попытках унять обжигающую боль в легких, но не смела остановиться, пока не вырвалась из лесной чащи к территории Академии Уэстон. Закатные сумерки окутывали мир обманчивым покоем, но внутри Веды бушевал шторм. Она методично прочесывала каждый амбар и загон для животных, пока наконец не наткнулась на доктора Симпсона. Он стоял на коленях, осматривая копыто овцы, но, услышав ее шаги, резко выпрямился во весь свой немалый рост. — Что ты здесь делаешь? — Я расшифровала вашу записку, — с каменным лицом бросила Веда, всё ещё тяжело дыша. — Что, черт возьми, вам известно о «Sanguis»? Эверетт весь подобрался, затем молча подхватил свою сумку и вышел из загона. Веда инстинктивно отступила на шаг, а затем еще на один, когда он нервно потер шею, тщательно взвешивая каждое слово. — Я знаю, что проклятие Сангвис внутри тебя. — Откуда? — Твои метки. Зелья, которые варит Эверли. Ей не всегда удается достать порошок из рога живой овцы, поэтому она обращается ко мне. Я… — Он указал на нее, собираясь сказать что-то еще, но вместо этого его передернуло крупной дрожью, а руки непроизвольно сжались в кулаки. — Проклятия крови невероятно трудно наложить, легко осквернить и почти невозможно исцелить. Но нет ничего невозможного. Искра робкой надежды вспыхнула там, где прежде безраздельно властвовала обреченность. Всё еще полная скептицизма, разрываясь между желанием выслушать и немедленно уйти, она замерла, словно прирастая к месту. — Откуда вы всё это знаете? — Мое проклятие неизлечимо. И оно совершенно не похоже на твое. Веда отшатнулась. — Вы тоже прокляты? — Что-то вроде того, — загадочно отозвался Эверетт. — Тому, что со мной сотворили, нет названия. Это не порча и не проклятие, скорее — клетка. Чем ближе я подбираюсь к тому, чтобы произнести определенную правду, тем глубже погружаюсь в пучину безумия. Правда — одновременно мой освободитель и мой безжалостный тюремщик. Охваченная ужасом, Веда хотела было спросить, кто сотворил с ним подобное, но была абсолютно уверена, что он не сможет ответить. — Это можно как-то обратить? — Нет. — Он болезненно поморщился, выронил сумку и судорожно схватился за бок. — Я не могу сказать большего. — Кто-нибудь еще знает об этом? — Ты… и тот, кто меня проклял. Эверетт зашелся сухим кашлем, переходящим в рвотные позывы, и прикрыл рот рукой. В его глазах полыхнуло багровое пламя, прежде чем он крепко зажмурился. — Ваши глаза… — Веда попятилась. — Это тоже часть проклятия? — Да, — сбивчиво ответил он. — В одном из видений я Узрел их истинное лицо. Я нашел их. Они клялись, что сдадутся сами, но… на следующее утро я проснулся проклятым. — Вы могли бы сбежать. — Именно этого они от меня и добивались, но я не могу. Я Видел то, что грядет. Я никогда не обрету свободу, пока все не узнают правду. — Он вытер пошедшую носом кровь, горько пробормотав: — Прошлое. Настоящее. Будущее. Рождение. Жизнь. Смерть. Им плевать на естественный порядок вещей, они втаптывают в грязь законы Видения. — Поверить не могу, что говорю это, но вам нужно пойти в ФОР и… — Нет, — резко оборвал ее Эверетт. — Овца — это волк. Она понятия не имела, что это значит. — Я мало кому доверяю, но Габриэль и Франциско могут вам помочь. Я прямо сейчас могу им позвонить, и мы встретимся за пределами департамента. — Еще не время. Расскажи им, если считаешь нужным, но мне нужно завершить пару последних дел. Веда даже представить себе не могла, что может быть важнее этого. Она потянулась за телефоном, но Эверетт вдруг мучительно напрягся. — Что случилось? — Тот, кто проклял тебя, угодил в ловушку, сам того не ведая. Ты — их ответ, но ты же — их погибель. Эверетт рухнул на колени. Голова его безвольно повисла, а капли крови запятнали рубашку. Метаморфоза, происходящая с ним, пугала до дрожи. Его плечи закаменели, на шее вздулись вены, а вдоль линии роста волос выступили блестящие бисеринки пота. Он прерывисто хватал ртом воздух, содрогаясь в жестоком приступе. — Вы… — Я в порядке! — внезапно взорвался он, резко вскинув голову; в его глазах пылал безумный багровый огонь. Веда попятилась назад, пока не впечаталась лопатками в стену. — Прости, прости, — прохрипел Эверетт. — Я… Тебе нужно знать. Трикстер летит.

***

К моменту прибытия Габриэля и Франциско след доктора Симпсона уже простыл. — За секунду до этого он стоял прямо здесь, а в следующее мгновение я осталась совершенно одна, — Веда нервно мерила шагами сарай от стены до стены, пока Габриэль скрупулезно записывал всё, что ей удалось выудить из памяти о разговоре с Эвереттом. Питер и Хадиджа, только что закончившие прочесывать прилегающую территорию вместе с Франциско, подошли к ним, обреченно качая головами. — Как сквозь землю провалился, — в один голос выдохнули они. — Сильно сомневаюсь, что он появится здесь завтра, — добавил Питер, еще раз внимательно обводя взглядом помещение. — В моем кабинете хранится его учетный камень. Вся информация там обновлена. Путь до здания прошел в гнетущей тишине, которая нарушилась лишь тогда, когда Питер передал артефакт в руки следователей. — Благодарю, — кивнул Франциско. — Если он вдруг объявится, немедленно свяжитесь с нами, но, ради всего святого, не пытайтесь приблизиться к нему сами. Габриэль устало привалился к стене. — Нам нужно обсудить Совет Оракулов. Они в наглую игнорируют все мои запросы. — Мой дядя считает, что они явно что-то скрывают, — отозвалась Хадиджа. — Кто бы сомневался, — сардонически хмыкнул Габриэль. — Мы бесчисленное множество раз пытались выйти с ними на связь во время прошлых расследований: когда начались нападения на Провидцев, во время ложных арестов, и даже когда мы прямо заявили им о Ботанике. Но в ответ — лишь мертвая тишина. Я вообще удивлен, что Клинтон изъявил желание помочь. — А вы можете их винить? — с вызовом спросила Хадиджа. — У Провидцев не было ни единой причины доверять ФОР с самого момента его основания. Эти раны слишком глубоки. И несмотря на все отчаянные попытки моего дяди навести мосты, Совет по-прежнему предпочитает решать проблемы исключительно в своих кулуарах. — Вам придется как-то повлиять на их упертость, особенно сейчас, когда у нас появились неоспоримые доказательства того, что Ботаник орудует прямо здесь, — жестко произнес Габриэль. — Да, рядом с теми паучьими лилиями не было найдено тела, но после того, что поведал доктор Симпсон, я ни на секунду не сомневаюсь: это было самое настоящее предупреждение. Совет должен пойти нам навстречу, и желательно до того, как они потеряют очередного своего человека. Эти слова заставили Веду встрепенуться: — Вы хотите сказать, что все жертвы состояли в Совете? — Последние несколько жертв отчаянно пытались стереть любые следы своего существования, но по сути — да. Все до единой, за исключением той женщины в Лондоне. У нее не было абсолютно никаких связей со штатом Вашингтон. — В таком случае, вам следует исходить из того, что она была как-то связана с самим Ботаником. Франциско тяжело вздохнул: — Мы всё еще просеиваем круг ее знакомств. Их превеликое множество, и работы там непочатый край. Пока что они идут на контакт и соглашаются помочь Учитывая всё то, что наговорил тебе Эверетт, я заранее знаю твой ответ, но... я настоятельно рекомендую тебе подумать о защите. — Я скорее приглашу Ботаника к себе домой на званый ужин, — парировала Веда, упрямо скрестив руки на груди. — Я по большей части доверяю Габриэлю, с огромной натяжкой — тебе, и абсолютно, ни на йоту не доверяю ФОР. — С натяжкой? — Франциско комично надулся. — А я-то наивно полагал, что наши отношения куда теплее. — Ты совершенно не ругаешься матом и вечно излучаешь это пугающее спокойствие, — ничуть не смутившись, пояснила она. — Отсутствие мата кажется мне фальшивым, а чересчур спокойные мужчины всегда вызывают подозрение. Ну, за исключением Питера, который просто варит всех своих демонов глубоко внутри. Уж простите, не я устанавливала эти правила. Питер даже не удостоил Веду ответом, в то время как Хадиджа едва слышно прыснула. — Вообще-то, у меня дюжина малолетних племянников, племянниц и кузенов, которые, как губки, впитывают каждое брошенное слово, — возмущенно вступился за себя Франциско. — И к тому же, кто-то же должен уравновешивать Габриэля. Он бросается из крайности в крайность: либо нянчится с подозреваемыми, либо заводит слишком тесную дружбу со свидетелями. С этим было трудно поспорить. Габриэль оскорбленно выпрямился: — И как это я вдруг оказался крайним? Его реплику все дружно проигнорировали. Франциско бросил мимолетный взгляд на наручные часы. — Мы досконально изучим его учетный камень, вытянем оттуда всё необходимое и сегодня же вечером наведаемся к доктору Симпсону домой. Если двери нам никто не откроет — пойдем по соседям и родственникам. Давно он здесь работает? — Около года, — лаконично отозвался Питер. — Его мать играет в бинго с Рут из Совета Оракулов, — внезапно всплыло в памяти Веды. Следователи обменялись многозначительными взглядами. — Очередная ниточка, — мрачно пробормотал Габриэль. — Мы обязаны добраться до него первыми и поговорить с ним лично... тихо и без лишнего шума. Он и так нам не доверяет. Технически, Симпсон не совершил ничего дурного, поэтому меньше всего нам сейчас нужно, чтобы эта история всплыла на поверхность. Иначе командование бросит весь личный состав ФОР на поимку Провидца, чье проклятие сводит его с ума при малейшей попытке раскрыть правду... правду, до которой мы сами еще не докопались. — Не говоря уже о целой своре одержимых заклинаниями следователей и узколобых фанатиков, у которых так и чешутся руки его прищучить, — добавил Франциско, а затем вновь перевел тяжелый взгляд на Веду. — Просто обдумай мое предложение. — Даже не надейся.

***

Следующее утро Веда провела за сбором урожая, день — за оформлением заказов для оптовиков, а каждую свободную минуту между делом она посвящала расчету заработной платы. Праздность для нее — непозволительная роскошь; это билет в один конец, прямиком в объятия тревоги. Появление Ботаника означало лишь одно: годы мучительных раздумий о том, что же с ней будет, наконец-то подходят к финалу. Плохому ли, хорошему — неважно, лишь бы всё поскорее закончилось. Не успела она оглянуться, как учебный день подошел к концу, и настало время искать Антариса. Он сидел в пустом классе, неотрывно глядя на клочок бумаги, который, судя по всему, складывали и разворачивали бессчетное множество раз. — Привет. Антарис вздрогнул, поспешно запихивая бумажку в карман. Веда сделала вид, что ничего не заметила. Это было их пятое занятие, и с каждым днем она узнавала о нем всё больше. Он предпочитал свежий воздух, всегда носил с собой ту самую записку, почти не притрагивался к своему обеду и обычно заканчивал все задания в тетрадях еще до звонка с последнего урока. А еще ему нравилось самому выбирать, чем они будут заниматься. Сегодня он предпочел просто сидеть на ступенях и наблюдать за курами, снующими по пастбищу. Понять его настроение было задачей не из легких, поэтому Веда внимательно следила, не проявятся ли признаки беспокойства. — Как прошел твой день? — спросила она. Он снова вздрогнул, словно о чем-то позабыл. Пошарив по карманам и в сумке, лежащей между ними, он извлек тот самый сложенный листок. Вблизи Веда увидела, что края бумаги совсем истрепались, но он берег ее как величайшее сокровище. Перехватив ее взгляд, Антарис торопливо спрятал листок обратно. — Это не моё дело, если только ты сам не захочешь показать. — Веда протянула ему руку. — Мне нужно кое-что сделать. Поможешь? Антарис дважды кивнул. «Да». Она повела его в сторону кухни. Антарис оглядывался по сторонам с нескрываемым благоговением. В качестве проверки она предложила ему клубнику и была искренне удивлена, когда он её принял. Пока он ел, Веду осенило. — Что еще тебе нравится? — спросила она. — Покажешь мне? В его движениях всё еще сквозила привычная нерешительность, но после ободряющего жеста Веды он принялся исследовать кухню. Мальчик ничего не трогал — лишь указывал на предметы, широко распахнув глаза и то и дело поглядывая на неё. Он безмолвно просил о помощи. Как выяснилось, Антарису нравилось очень многое из еды. Веда нашла ручку и бумагу, чтобы составить список. Из того, что ей удалось понять, он любил свежие фрукты, хрустящие овощи и сэндвичи без корочек. Неудивительно, что он оказался сладкоежкой, хотя конфеты вызывали у него скорее любопытство, чем узнавание. Она подавила улыбку, когда он забавно морщился, если продукты на тарелке соприкасались друг с другом. Он был не единственным ребенком, который терпеть не мог пюре или привередничал в отношении мяса, но то, как он прищуривался и косился на еду, заставляло её едва сдерживать смех. С каждым кивком Антариса список рос, а вместе с ним росло и настроение Веды. Удивительно, как время, проведенное с ним, стало для неё настоящим бальзамом после долгих дней. Но еще более странным было то, как быстро гас свет в его глазах, стоило на горизонте появиться бабушке. Веда протянула список Симран, готовая поделиться успехами прожитого дня, но та лишь мазнула взглядом по бумаге, издала пренебрежительный звук и сунула листок в карман. Возможно, это должно было означать «спасибо». Веда смотрела им вслед, хмурясь до самого горизонта. Образ ребенка с каменным лицом, который лишь раз оглянулся на неё, прежде чем сесть в машину, преследовал её, пока тишину не прорезал знакомый голос. — Так и думал, что ты здесь. Мысли разлетелись в разные стороны. Она резко обернулась к Питеру. — Ты напугал меня! — Извини, — виновато пробормотал он. — Я видел, как Симран уехала с Антарисом, и решил, что ты вернешься сюда. После вчерашнего я бы посоветовал тебе взять выходной, потому что по глазам вижу — ты не спала. Но ты ведь всё равно меня не послушаешь. Или снова обложишь меня матом... как в прошлый раз. Она обдумала оба варианта, но была слишком вымотана для любого из них. — Мои мысли сегодня слишком громкие. Питер отступил назад, когда она поднялась на ноги. — Идем со мной. — В прошлый раз, когда я пошла за тобой, я обзавелась подопечным. Тем не менее, она отряхнула джинсы и последовала за ним на пастбище. — С Антарисом всё в порядке? — Каждый день узнаю что-то новое, — ответила Веда, перечисляя всё, что ей удалось выяснить, включая список продуктов и его любовь к чтению вслух. — Он был единственным, кто действительно сидел и слушал, когда читали сказки. — Генетика — упрямая штука. — Заметив её недоуменный взгляд, Питер добавил: — Его отец был таким же: вечно уткнут носом в книгу. Он переправил свою библиотеку отдельным грузом, когда они переезжали сюда. По-моему, он ценит книги больше, чем собственную одежду. — Он вообще принимает участие в жизни сына? — В жизни Антариса? Да. Основная опека на нем. Веда нахмурилась. — Но я видела с ним только Симран. — У них уговор. Она забирает и привозит его. Всё остальное время мальчик проводит с отцом. Поверь, он оценит твой список. — Мы перебрали столько вариантов... Я по одному его лицу могла понять, нравится ему что-то или нет. Я бы сказала, он потихоньку оттаивает, как кот. И наблюдает за мной так же. — Тревожность? — Определенно. Он ведь ходит к терапевту, так? — Да, но это тема для другого разговора. Веда кивнула, не отрывая глаз от тропинки. — Иногда он рисует. Питер оживился. — И что именно? — Всякие каракули в тетрадях и на клочках бумаги. Кажется, там был кот. И, возможно, цветок. Дерево, лодка... Дом? Питер выглядел заинтригованным. — Принято к сведению. Дни становились длиннее, но сегодня солнце пряталось за плотной пеленой серых облаков. Решение покинуть школьную территорию было безмолвным и естественным. Лес, сочный и зеленый, становился всё гуще, а тропинка — всё уже. Веда подумала о том, не повернуть ли назад — не ради себя, а ради Питера: его приличные брюки, серая рубашка и белые теннисные туфли явно не были предназначены для лесных прогулок. — Завтра исполнится ровно шесть лет с тех пор, как Хадиджа сковала моё проклятие. Внезапная тревога в голосе Питера вновь пробудило в Веде то напряжение, от которого она на краткий миг избавилась в теплице. — Надо бы испечь торт «Я-Всё-Ещё-Не-Сдохла», но это чересчур мрачно, даже для меня. — Только если он будет ванильным. — Его улыбка контрастировала с мрачным настроем. — Эверетта так и не нашли, — продолжил он. — Я тут думал о твоем деле и... — О моем деле? О том самом, которое видел твой дружок, мистер Эллис с двумя «л»? — перебила она, усмехнувшись и перелезая через поваленное дерево. Питер расхохотался, но быстро осекся под её ледяным взглядом. — Оу, да ты в бешенстве. Но в его оправдание скажу: он участвует в расследовании. То, что некий Хайрам Эллис имеет хоть какое-то отношение к делу Ботаника, было за гранью абсурда. Поскольку все жертвы — Провидцы, потребовались годы, чтобы в прессе появилась хотя бы одна статья. А та малая крупица общественного внимания, которую удалось привлечь, так и не привела к реальным зацепкам. — Кто он тебе? — прямо спросила она. Питер выглядел непривычно удивленным. — Моя мать работала на его семью. Когда она поняла, что он — всего лишь одинокий, сбитый с толку ребенок, она стала брать меня с собой, чтобы мы играли вместе. Сначала я его ненавидел, но со временем понял: его жизнь вовсе не была такой уж сказочной, как я представлял. Предрассудкам учат, с ними не рождаются. Мы стали друзьями, и он осознал, что его родные... — Ужасные люди, — вставила она. — Прекрасная история о дружбе, зародившейся в недрах ада, но ты — Провидец, и ты дружишь с Эллисом. Вся эта семейка заполонила правительство, используя свои богатства, чтобы пролезать на посты, где они отравляют жизнь тебе, моим покойным родителям и всем, кто тебе дорог. Почему ты не сказал, что связан с ними? — Всё сложно. — Хадиджа знает? — Да, знает. Терпеть этого не может, мы много спорили об этом в начале отношений, но до его возвращения это не было проблемой. Совет Оракулов тоже в курсе. — Питер отвел взгляд и вздохнул. — Я понимаю. Семья Эллис причинила много зла целым поколениям. Они — худшее из всего, что можно вообразить. — Это еще мягко сказано. Дед твоего друга ратовал за ужесточение законов и наказаний для Провидцев. Его отец придумал автоматизировать Регистрацию и привязать её к Отпечатку Провидца. Фирма Эллисов защищает корпорации по всей стране, которые наживаются на отчаявшихся Провидцах, заставляя их работать в нечеловеческих условиях и выкачивая их магию, как дешевое топливо. Тот факт, что кто-то из этой семейки вообще знает моё имя, бесит меня больше всего на свете. — И я за это извинился. — Питер смерил ее долгим взглядом, а затем вздохнул. — Моей маме удавалось отговаривать родителей Хайрама от идеи отправить его в Академию Аркадии ровно до тех пор, пока она не уволилась, чтобы основать Уэстонскую Академию — он тогда был на шестом году обучения. Он уехал и почти не возвращался. — И я должна проникнуться к нему сочувствием? — Даже не мечтай, — парировал он, закатив глаза. — Но... нужно иметь немалое мужество, чтобы осознать: всё, чему тебя учили — это ненависть и ложь. И еще больше мужества нужно, чтобы активно восстать против этого и порвать все связи. Хайрам сделал и то, и другое, отказавшись работать в их юридической фирме. Он провел годы вдали отсюда, и... — А теперь вернулся под крылышко к мамочке и папочке. — Веда опустилась на широкий пень, совершенно не впечатленная. — Старая как мир история. — Всё не так, как ты думаешь. Это я убедил его принять их «оливковую ветвь» и вернуться. Это был кратчайший путь, чтобы получить опеку над сыном. Будь на то воля Хайрама, он бы никогда не вернулся. Провенция никогда не была для него счастливым местом. Отец в лучшем случае его игнорировал. А мать... ну, ты видела Симран, она... — Что?! — Веда оторопела. — Симран? Значит, Антарис — это... — Сын Хайрама. У Веды отвисла челюсть. — И ты не сказал мне этого раньше, потому что... — Потому что я не хотел, чтобы ты судила Антариса по семье, в которой он даже не воспитывался. — Он же ребенок! — отрезала она. — Ты настолько низкого обо мне мнения? — Нет. Но ты сейчас видишь всё в искаженном свете. Ты осудила меня за знакомство с Эллисами, и ты осудила Хайрама, даже не зная его. — Я знаю достаточно. Питер посмотрел на неё с укором. — Ты выше этого. — Как и ты. Единственный комплимент, который Симран отпустила в твой адрес — это то, что ты «не такой, как другие Провидцы». Она видит в тебе удобный инструмент, а не человека, и, что хуже всего, ты ей это позволяешь. Такие люди не меняются. — Возможно. Но я предпочитаю надеяться, потому что сдаться — это не выход. — Питер сел рядом с ней. Некоторое время они молчали, давая воздуху между ними остыть. — Я не позволяю Симран так с собой обращаться, я просто знаю её натуру. Играй по её правилам, дай ей почувствовать себя победительницей, и она сделает то, что тебе нужно. Именно так я добился того, чтобы Антариса зачислили в Вестон, а не в ту другую школу только для магов на другом конце города. Я хочу, чтобы он был здесь, где я могу присматривать за ним и помогать Хайраму во всем этом разобраться. — Но... — Антарис не просто так мой крестник. Если с Хайрамом что-то случится, его родители — последние люди, которым он бы доверил воспитание сына. Он подал документы на опекунство в тот же миг, как приехал. — Питер поднял взгляд на пролетающую в небе птицу. — Не мне объяснять тебе, кто такой Хайрам. Это ты должна решить сама, хотя, кажется, ты уже всё для себя определила. Веда фыркнула. — Уж будь уверен. Питер покачал головой с легкой усмешкой. — Поверь мне, он не враг. — Но и не друг.

***

Домик Веды — ее неприступная крепость. Магия надежно укрывает его от внешнего мира. Здесь, за этими стенами, ей больше не нужно прятаться. Кирпичная кладка бережно хранит ее тайны, а зеркала молчаливо впитывают ее боль. Жизнь в этом убежище одновременно дарила утешение и душила. После разговора с Питером Веда вернулась в свою цитадель. Она сбросила куртку и осторожно, стараясь не потревожить проклятые шрамы, стягивает через голову рубашку, а затем распахнула окно, позволяя прохладному ветру остудить воспаленную кожу. Наносить мазь самой было слишком неудобно и больно, поэтому Веда просто натянула безразмерную футболку и поплелась на кухню. Наполовину заплесневевшие остатки еды в холодильнике оставили ей лишь один вариант для ужина: лапшу. Ее талисман внезапно ожил, вспыхивая туманным оранжевым светом. Кто-то пришел, хотя гостей она не ждала. Веда щелкнула выключателем, зажигая свет на крыльце, и приникла к глазку, мгновенно расслабляясь при виде белых косичек и до боли знакомого лица. Веда открыла дверь. — Я думала, ты занята. — Планы изменились, — ответила Хадиджа. — Питер сегодня ужинает со своим лучшим другом и крестником, Марлен снова меня отшила, так что я решила заглянуть и проверить, как ты тут. — Рада знать, что я у тебя лишь запасной вариант номер три. — О чем ты? Самое сладкое я оставила напоследок. — Хадиджа скинула обувь и прошла на кухню. Она выглядела так, словно только что вернулась с медитации: облаченная в спортивные штаны и простую футболку, с умиротворенным выражением лица — по крайней мере, до тех пор, пока не осознает, что именно готовит Веда. — Лапша? Ты должна питаться гораздо лучше. Твое проклятие вытягивает из тебя энергию, даже когда спит под блоком. Тебе нужно нормально есть, чтобы поддерживать силы. — Это очень питательная лапша. В ней есть всё, что мне нужно. — И абсолютно безвкусная. Как ты вообще выживаешь на этом жалком минимуме — уму непостижимо. — Зато быстро, и большего мне не надо. Лицо Хадиджи помрачнело. — Если бы ты только знала, как сильно ошибаешься. Вода закипела. Самое время закидывать лапшу. — Закинь пачку и на меня, а я пока сварю яйцо. Что у тебя еще есть, чтобы туда бросить? И зачем только спрашивает? Веда знает — Хадиджа все равно сделает по-своему. Двадцать минут спустя они уже сидели за столиком в любимой комнате Веды. Эта застекленная веранда была крошечной — четыре стеклянные панели в длину, четыре в ширину и еще четыре над головой. Места здесь хватало ровно на двухместный диванчик да крохотный столик, но вид открывался поистине бесподобный. Сегодня вечером здесь мерцали гирлянды-светлячки, бросая мягкое, теплое свечение на их тарелки. Ели они почти в полном молчании. Веда ни за что бы в этом не призналась, но замороженные овощи, яйца и специи, добавленные Хадиджей, превратили пресную еду во что-то действительно вкусное. — Как ты? — негромко спросила Хадиджа. — Удивлена твоему визиту. Но, учитывая, как подозрительно совпали мой разговор с Питером о его лучшем друге и твое появление, я уже морально готовлюсь к нотациям. — Да брось, у нас разные взгляды на Хайрама, так что... — Она лишь пожимает плечами. — Как дела в клинике? — переводит тему Веда. Хадиджа была целительницей и руководила клиникой, которая существовала за счет пожертвований общины Провидцев и четверти доходов от ее собственного бара «Олива». Это место было жизненно необходимо в городе, где больницы могли нанимать Провидцев на работу, но наотрез отказывались их лечить. Вместо этого больных или раненых Провидцев отправляли прямиком в клинику Хадиджи. В более либеральных городах на медицинскую сегрегацию смотрели с осуждением. Провенция тоже менялась, хоть и мучительно медленно, но многие здесь всё еще цеплялись за архаичные предрассудки: якобы у Провидцев выше болевой порог, они обладают иммунитетом к определенным болезням и лишь истощают ресурсы из-за повышенной потребности в зельях и эликсирах. Ничто из этого не было правдой, но фанатиков факты не волновали. — В «Оливе» мы выручили достаточно, чтобы заказать новые койки и пополнить запасы зелий ингредиентами, которые просто так в лесу не соберешь. Бар отлично работает и без моего вмешательства, так что я всё внимание уделяю клинике. Питер по-прежнему ищет доктора, который смог бы варить максимум зелий и эликсиров прямо у нас, и он же по дешевке отдает нам излишки трав из Вестона. А еще мы получили грант от организации, защищающей права Провидцев, на закупку нового оборудования. Возможно, удастся нанять еще одного целителя для экстренных случаев, чтобы нам не приходилось мотаться по вызовам ночи напролет. Целителями могли быть только Провидцы, и именно они несли на себе всё тяжкое бремя здравоохранения. Благодаря неисчерпаемым резервуарам их магии, медицина оставалась одной из немногих сфер, где они могли открыто использовать заклинания и чары, исцеляя бесчисленное множество недугов. Доктора — Маги, выполнявшие функции целителей, — оставались на подхвате, разбираясь с менее серьезными кризисами, а также занимаясь варкой и назначением всех зелий, настоек и эликсиров. До того как Веда сама увлеклась медициной, ей казалось, что отношения между целителями и докторами безнадежно перекошены — Провидцы делали всю черную работу, а Магам доставались лавры. Но в медицинской школе, под крылом лучших врачей и целителей страны, она познала истину: их связь была глубоко симбиотической. Проще говоря, Провидцы исцеляли изнутри наружу, а доктора — снаружи внутрь. И между ними царило искреннее взаимное уважение. — Ты ходишь в Ненюфар? — Была там вчера, — отвечает Веда. «И, к счастью, в этот раз там не плавали никакие татуированные мужики», — мысленно добавляет она. — Вот и славно. Целебные воды не снимут проклятие, но регулярные купания хотя бы облегчат симптомы. — Хадиджа поднимается с места. — Дай-ка я взгляну. Веда тяжело вздохнула, но все же стянула с себя футболку. — Ты отвратительно наносишь мазь, — отчитала ее Хадиджа, доставая баночку. Веда вздрогнула от внезапного обжигающего холодка, но тут же расслабилась, чувствуя, как утихает мучительное жжение. — Я просто не везде достаю. — Значит, проси о помощи. Чертово упрямство не позволяло ей этого сделать. Легкое, почти невесомое касание тепла — вот и всё, что Веда ощутила от диагностического заклинания Хадиджи. — Как оно там? — Вполне сносно. Проклятие всё еще дремлет. Киста не увеличилась. — Сплошь хорошие новости, однако Хадиджа почему-то вздыхает, а ее лицо искажается чувством вины. — Интересно, понял ли Ботаник, какую ошибку совершил, когда проклял тебя? Может, он выследил тебя, и эти паучьи лилии в парке были своего рода предупреждением? — Зачем меня предупреждать, если он хочет меня убить? — Возможно, в словах Эверетта есть доля правды. Возможно, ты — это ответ. — Ответ на какой вопрос? — Вот это нам и предстоит выяснить. — Хадиджа помогла Веде натянуть футболку. — Я счастлива, что смогла тогда спасти тебя, но как же я жалею, что ради этого пришлось запереть Сангвис внутри твоего тела. Я так и не выполнила своего обещания. Так и не нашла безопасный способ вытащить его из тебя. — Вы с Питером и так сделали всё, что было в ваших силах. И я бесконечно вам благодарна. Хадиджа наградила ее многозначительным взглядом. — Не обесценивай и свои заслуги. Это ведь ты поняла, что кровь в кисте — не твоя. И именно ты выдвинула теорию, что она принадлежит тому, кто тебя проклял, — Ботанику. — Да, но мы не можем ни провести анализ, ни узнать его имя. — Проклятая кровь никогда не проливается. Ее невозможно извлечь ни добровольно, ни силой. Веда мрачно усмехается жестокой иронии судьбы: личность серийного убийцы заперта прямо в ее теле, но она ничего не может с этим поделать. Ей остается лишь ждать, когда прорвет плотину, и смотреть, кто пойдет ко дну вместе с ней. — По крайней мере, мы знаем, что у него есть парная метка, и сейчас он, скорее всего, в городе. — О да, это всё невероятно упрощает. Всё равно что искать сорняк на огромном пастбище. — Не совсем, — мрачно отзвалась Хадиджа. — Думаю, он найдет тебя гораздо раньше, чем ты его. Он хотя бы знает, кого ищет. — Твоя правда. — Веда тяжело вздохнула. — Я просто хочу, чтобы всё это наконец-то закончилось. Они смотрели друг другу в глаза, пока Хадиджа не спросила тихим, почти надломленным голосом: — Ты готова умереть? Этот вопрос — словно зияющая рана, еще одна неприглядная правда, с которой Веда наотрез отказывалась столкнуться лицом к лицу. Она была истощена до предела. Там, в звенящей тишине, когда первобытный ужас и отчаяние накрывали ее с головой, она была готова. Но стоило кому-то проявить заботу, хоть самую малость, и в ее душе поселялись мучительные сомнения. — Мне жизненно необходимо верить, что у этого проклятия есть и другая цель, помимо моей смерти. Если проклята достаточная часть его крови, то, когда блок спадет, он умрет вместе со мной. Ради этого я готова принести себя в жертву. Хадиджа отвернулась, и на ее лице читалась неподдельная боль. — Мы можем продолжить поиски безопасного способа извлечь его. — У тебя есть идеи, которые мы еще не испробовали? — Пока нет. — Она скрестила руки на груди. — Тебе не обязательно строить из себя героя, Веда. — Я и не пытаюсь. Но мы перепробовали всё, что только можно. Подняли все существующие исследования. Связи ни к чему нас не привели. Мне не остается ничего другого, кроме как забрать этого ублюдка с собой, причинив ему напоследок как можно больше урона. Хадиджа молча обняла ее, даря безмолвное утешение. Веда уже готова была отпустить какую-нибудь самоуничижительную шутку, чтобы разрядить атмосферу, но вместо этого отбросила притворство. Она вцепилась в подругу, обнимая ее крепче и дольше, чем собиралась, а затем, отстранившись, выпаливает: — Мне нужно выпить. В доме нашлась лишь наполовину початая бутылка вина. Они устроились на заднем дворе, глядя на темнеющую стену леса, и передают бутылку из рук в руки в уютном, разделенном на двоих молчании. — У тебя есть полное право злиться на то, что с тобой происходит, — произнесла Хадиджа, наконец нарушая тишину. — Тебе не обязательно всегда держать спину ровно, безмолвно утопая в собственных страданиях. — Обязательно, — тихо отозвалась Веда. — Если я остановлюсь — я пойду ко дну. Это просто инстинкт самосохранения. — Самосохранение — это не всегда отчаянные попытки устоять в любой шторм. — Ничего другого я просто не умею.