Невидимый взгляд | Sight Unseen

Под скорбный, протяжный вой кружащей вокруг хаотичной магии нервно дребезжали двери и жалобно скрипели половицы. Воздух пропитался затхлым запахом земляных червей и отсыревшей древесины; этот смрад сгущался с каждой секундой, пока стены источали слезы, бесследно исчезавшие за миг до того, как коснуться пола. Кошмары Антариса становились всё невыносимее. Хайраму оставалось лишь беспомощно наблюдать, как его сын, насквозь промокший от липкого пота и дрожащий всем телом, в беспамятстве метался по постели. Мальчик не подпускал его к себе: любая попытка подойти ближе натыкалась на глухую, невидимую стену из магии. И всё же Хайрам отказывался уходить. Он стоял на страже, терпеливо ожидая, когда барьер исчезнет. Сегодня ночью на это ушли считанные минуты. Антарис резко проснулся, судорожно хватая ртом воздух. Барьер лопнул, словно мыльный пузырь. Смердящий дух магии бесследно развеялся, и впервые за долгие часы в комнате воцарилась звенящая тишина. Острая, болезненная потребность сделать хоть что-нибудь, что угодно, подавляла все советы, которые ему твердили: Двигайся в его темпе. Будь рядом. Давай ему личное пространство, когда это необходимо. Хайрам опустился на колени у кровати, поднял упавшего кролика и бережно вложил его в руки Антариса. Мальчик судорожно прижал игрушку к груди, когда Хайрам неуверенно, почти невесомо опустил ладонь ему на спину. — Дыши. Но дыхание Антариса всё так же лихорадочно сбивалось. Ему так много хотелось сказать: что с ним всё в порядке, что ему не о чем беспокоиться. Пустые банальности застревали в горле, но голая правда сама слетела с губ. — Я вижу, что тебе страшно, и это нормально. Я останусь здесь, если хочешь. Он повторял это раз за разом, пока мертвая хватка, с которой Антарис вцепился в кролика, не ослабла. Мальчик снова опустился на подушку, уставившись на отца огромными, округлившимися, точно у совёнка, глазами. Хайрам принял мгновенное решение. — Я на секунду, хорошо? Лицо Антариса тут же исказилось нешуточной тревогой. — Я сейчас вернусь. Хайрам действовал стремительно: сначала метнулся на кухню за стаканом воды, затем в свою спальню — за одеялом и подушкой. Когда он вернулся, Антарис уже сидел в постели, по-прежнему сжимая кролика и какой-то сложенный клочок бумаги. Хайрам сразу же узнал его. Он всё еще хранит этот маршрутный лист? Мимолетное замешательство сменилось щемящим, разливающимся в груди теплом. Хайрам бросил подушку на пол, расстелил одеяло и сел. И только после этого Антарис снова лег на бок, медленно моргая и не сводя с него взгляда. — Я же говорил, что всегда буду возвращаться. Потребовалось полчаса, чтобы нервная дрожь на губах Антариса унялась, и еще целый час, чтобы он наконец погрузился в сон. Лишь когда дыхание сына стало глубоким и ровным, Хайрам позволил себе лечь на расстеленное возле кровати одеяло. Он проверил телефон и заметил пропущенный вызов от Джона, отчима Грейс. Отчаянно нуждаясь хоть в ком-то, с кем можно поговорить, он перезвонил. В Лондоне уже наступило утро. — Хайрам? — ответил Джон. — Как ты? — В порядке, — сухо отозвался Хайрам, вымотанный до мозга костей. — А ты? — Держусь. Они замерли в надломленной, тяжелой тишине — им обоим так много нужно было сказать. — А как Антарис? — мягко и настороженно спросил Джон; его голос был насквозь пропитан горечью. — Школа помогает отвлечься, но его мучают кошмары. У меня были такие же, когда я был в его возрасте. Сегодня ночью случился еще один, но сейчас он спит. Я всё хотел спросить, снились ли они ему... раньше? — Нет, почти никогда. Он... — Разговаривает? Нет. — Хайрам помедлил, прежде чем задать следующий вопрос, хотя до смерти хотел узнать ответ. — Каким он был? Повисло столь невыносимое молчание, что Хайрам едва не сменил тему, но тут повисшее напряжение разрезал рваный вздох Джона — вымученный выдох, идущий из самой глубины души. — Антарис был... немного застенчивым с незнакомцами, но в целом — абсолютно счастливым, творческим и очень наблюдательным мальчиком. Он обожал галстуки-бабочки, которые шила для него Грейс. Он был любознательным, как и она. Часто улыбался, еще чаще смеялся. Она называла его своим солнышком, потому что он озарял ее мир светом. Хайрам напрягся. Заставь солнце сиять. — Я... мне не хватает ее каждый божий день, — боль Джона была почти осязаемой. — Я до сих пор не могу поверить, что ее больше нет, но никак не могу отделаться от гнетущего чувства, будто Грейс знала, что ей не суждено увидеть, как он повзрослеет. Не существовало таких слов, которые могли бы вернуть ему утраченное. — За три месяца до... Грейс отправила каменное послание в ФОР. Она оставила зацепки для следователей, назвав себя умирающей звездой. Сказала, что Предвидела свой конец. Правда оказалась обоюдоострым мечом, ранившим Джона слишком глубоко. Он словно истекал кровью, и звук этой невыносимой душевной муки сочился сквозь телефонную линию. Хайрам отвел телефон от уха, даруя ему мгновение тишины, чтобы оплакать дочь, которую он растил с самого детства. Когда он снова прижал телефон к уху, на линии царило глухое молчание. — Мне жаль, — прошептал Хайрам. — Тебе не за что извиняться. Это не твоя вина. Я... — повисла пауза. — Мне сказали, что ее убили, но поскольку она стала жертвой серийного маньяка в Штатах, расследованием займутся именно там. А ты... — Со мной уже беседовали. Дважды. Они хотели поговорить и с Антарисом, но я им не позволил. — Ты помогаешь следствию? Я помню, как ты задействовал свои связи здесь, когда... — Это сделал мой отец, но сомневаюсь, что сейчас ему есть до этого дело. Мало кому есть. — Тебе есть. Ровно в той степени, в которой это касается Грейс, и всё это — исключительно ради Антариса. Хайрам невидящим взглядом уставился в пустую стену. — Я сделал всё, что мог. Шёл им навстречу, отвечал на вопросы, но сейчас правильнее всего позволить властям делать их работу. Моя же задача — заботиться об Антарисе. — Ты прав. — Джон прочистил горло. — Помоги ему обрести свой голос. — Прямо сейчас его доверие для меня куда важнее его голоса, — тихо признался Хайрам, устало потирая лицо рукой. — Уже поздно. Когда он проснется, я попрошу его... — Нет, нет. Не нужно, — Джон запнулся. — Его молчание... это тяжело переносить. Хайрам, который даже не знал, как звучит голос Антариса, понимал это гораздо глубже, чем когда-либо мог признаться. — Ты можешь писать ему. Я начал оставлять ему короткую записку каждое утро. Ему это нравится. — Да? Хорошо, я так и сделаю. Позвонишь мне в следующем месяце? — Обязательно. Они условились поддерживать связь, как бы тяжело им обоим ни было. Завершив звонок, Хайрам снова лег на пол возле кровати Антариса. Его былое безразличие к белым стенам и потолочным карнизам теперь трансформировалось в глухое отвращение. Уснуть было невозможно, но он всё равно попытался.

***

Субботний обед стал лишь очередным звеном в нескончаемой цепи провалов. Хайрам еще возился с уборкой, когда на пороге возник Питер — защитный талисман беспрепятственно пропустил его внутрь. Антарис встретил Питера настороженным прищуром, хотя, по большей части, мальчик уже свыкся с присутствием крестного. И с его подарками — тоже. Сегодня Питер принес альбом для рисования акварелью, который вызвал у Антариса больше живого интереса, чем всё, что ему дарили до сих пор. Как только мальчик устроился на месте и принялся увлеченно выводить акварелью кота — под стать зверю на его кулоне, — Питер присоединился к Хайраму за столом. Тот потягивал крепкий кофе лишь потому, что для виски было еще слишком рано. — Откуда ты узнал, что он любит рисовать? — Подсказали учителя и его репетитор. Судя по всему, на уроках рисования и во время чтения сказок он наиболее сосредоточен. — Может, мне стоит попытаться разгадать загадку его привередливости в еде. Бровь Питера удивленно поползла вверх. — О чем ты? Разве ты не получил список? Хайрам непонимающе нахмурился. — Какой еще список? — Ну разумеется, она тебе его не отдала, — вздохнул Питер. — Объяснись. — Антарису устроили небольшую экскурсию по школьным кухням. Там составили подробный список всего, что ему по вкусу. Его передали Симран, но, полагаю, она так и не соизволила отдать его тебе. — Нет, не отдала., — процедил Хайрам. Прошлым вечером Антарис едва притронулся к мясному рулету и картофельному пюре, которые приготовил Хайрам, однако позже отец застал его тайком грызущим мини-морковку и яблочные дольки. Тогда он промолчал, испытывая лишь глухую благодарность за то, что его ребенок вообще хоть что-то ест. А тем временем, оказывается, существовал этот чертов список. Был ли он удивлен? Ничуть. Его мать всегда обожала быть кукловодом, выплетая узоры интриг и перекручивая факты так, чтобы всегда оставаться в выигрыше. Она предпочтет позволить Хайраму с головой ухнуть в пучину отчаяния от собственных провалов, чтобы затем, словно спасительница, эффектно явиться с готовым решением, которое с самого начала прятала в рукаве. Извинившись, он отошел, чтобы набрать номер матери, но та не ответила. Он попытался еще дважды; последний звонок был сброшен после первого же гудка. Классическая стратегия уклонения. Раздраженно выдохнув, он позвонил отцу. Тот снял трубку и сообщил, что мать уехала играть в свои настольные игры, вот только куда именно — он запамятовал. Зато Хайрам знал прекрасно. — Сделаешь мне одолжение? — обратился он к Питеру. — Присмотришь за ним, пока я отлучусь? — Конечно. Заверив Антариса, что обязательно вернется — в точности как писал в своей утренней записке, — и заслужив этим настороженный взгляд темных глаз, Хайрам покинул дом. Симран была соткана из незыблемых привычек, как и сам Хайрам. Она питала слабость к настольным играм и имела весьма короткий список излюбленных мест. Хайрам припарковался у «Зефира» — элитного закрытого клуба, завсегдатаем которого его мать была еще со времен его детства. Изящная вывеска у входа лишь подтвердила его догадку: сегодня был День Манкалы. Симран всегда отдавала предпочтение палланкули, но манкала была самым близким аналогом, который ей удалось отыскать в Штатах. Вступительный взнос для тех, кто не состоял в клубе, был поистине астрономическим, но Хайрам расплатился своим Отпечатком и прошел мимо хостес, проигнорировав ее щебетание о том, где бы он желал присесть. Задерживаться он не собирался. Внутри царила весьма специфическая атмосфера — причудливая смесь кричащей, претенциозной роскоши и непринужденной барной суеты. Приглушенная музыка пульсировала фоном сквозь ленивую болтовню городской элиты. Кто-то пил и громко смеялся; другие же, склонившись над досками для пачиси, спускали на кон суммы, превышающие месячный заработок большинства обывателей. Он выцепил ее взглядом мгновенно: Симран сидела в окружении почтенных дам, изящно держа в тонких пальцах белоснежную фарфоровую чашку — зная ее, там наверняка был чай масала, — а на ее губах играла широкая, ослепительная улыбка. Эта безупречная маска дала трещину, стоило ей заметить сына, но тут же вернулась на место — только теперь улыбка казалась слишком натянутой, почти пластиковой. — Хайрам, дорогой. Какими судьбами? Все взгляды за столом разом обратились к нему. Хайрам ослепительно улыбнулся дежурной, отточенной годами улыбкой. — Добрый день, дамы. Я лишь хотел украсть у вас мою мать на пару минут. Это не займет много времени. — Забирай с чистой совестью, — отмахнулась одна из матрон. — Она в пух и прах разносит нас битый час. — Я не виновата, что вы совершенно не умеете проигрывать, — жеманно повела плечиком Симран. Под их беззлобные смешки она увела Хайрама в тихий альков. Ее улыбка испарилась ровно в ту секунду, когда они остались наедине. Симран была откровенно не рада его видеть. Что ж. Чувство было абсолютно взаимным. — Какая вопиющая грубость — вот так бесцеремонно вламываться прямо посреди игры. Что тебе понадобилось? — Список. — Какой еще список? Хайрам просверлил ее тяжелым взглядом. — Слово «идиотка» — это последнее, что пришло бы мне на ум, если бы меня попросили тебя описать. Во взгляде Симран блеснула сталь, но она все же выудила сложенный лист бумаги из складок своего темно-синего сари. Хайрам бегло просмотрел его, аккуратно сложил и спрятал во внутренний карман пиджака. — Где сейчас Антарис? — Дома, рисует вместе с Питером. — У меня есть несколько подруг, чьи внуки как раз его возраста. О... — Нет, — жестко оборвал ее Хайрам. — Только не сегодня. Твои игры окончены. Лицо Симран исказилось в притворном непонимании. — Уж не хочешь ли ты сказать, что рассержен на меня? — Не рассержен. Раздосадован и глубоко разочарован. И это уже твое второе предупреждение, — ледяным тоном бросил Хайрам, натягивая на лицо вежливую улыбку — он спиной чувствовал направленные на них взгляды публики. — Приятного отдыха, матушка. Он обогнул ее и зашагал к выходу, ни разу не оглянувшись. Подгоняемый бурлящим внутри раздражением, он прошагал четыре квартала, пока не наткнулся на бакалейную лавку. Пробежавшись глазами по добытому списку, он выбрал всё необходимое для ужина и покинул магазин уже куда более умиротворенным, чем вошел туда. В тот вечер он приготовил пасту с тремя видами овощей, которые, судя по списку, были Антарису по душе. И когда мальчик, не дожидаясь уговоров, уплел две полные тарелки, впервые за долгие месяцы Хайрам перестал чувствовать себя настолько потерянным во мраке.

***

Картонные коробки с вещами из Лондона и Лос-Анджелеса доставили в понедельник утром. Пока Антарис был в школе, Хайрам слой за слоем распаковывал прошлую жизнь своего сына. Он навел порядок в его шкафу, надежно закрепил на стенах картины и заставил пустующие полки книгами. В глубине души он подозревал, что Антарис предпочел бы сам решать, где найдут свое место его вещи — и эта догадка полностью подтвердилась, стоило ему увидеть выражение лица мальчика, когда они вскрыли первую коробку по возвращении того из школы. Хайрам оказался совершенно не готов к тем откровениям, что таились на дне каждого ящика. Первая же коробка поведала о том, что страсть Антариса к рисованию уходила куда глубже тех робких набросков, о которых упоминал Питер. Внутри обнаружились художественные принадлежности, небольшой складной мольберт и несколько бережно обернутых акварелей. Антарис завороженно смотрел на них так долго, что Хайрам невольно задался вопросом: а закончат ли они сегодня распаковку вообще? Деревья, окаймляющие извилистую тропу. Серый кот с пронзительно-зелеными глазами. Цветочная ваза. Грозовые тучи, сгустившиеся над кронами. Ни одна из этих работ не походила на обычный детский рисунок. — Это нарисовала твоя мама? — Хайрам почувствовал странную неловкость от собственного вопроса. То, как мгновенно напрягся Антарис, послужило лучшим ответом. Не зная, что еще сказать, Хайрам лишь молча наблюдал, как сын бережно расставляет картины на комоде, прислоняя их к зеркалу. — Мы можем подобрать для них рамки и повесить на стены, если захочешь. Антарис оглянулся через плечо; в его распахнутых ореховых глазах плескалась робкая надежда. Хайрам мгновенно осознал свою следующую миссию. — Мы... мы можем пойти и купить рамки вместе. Антарис бросил последний взгляд на рисунки, а затем кивнул. Хайраму до одури хотелось сорваться с места прямо сейчас, поддавшись этому хрупкому порыву единения, но он слишком боялся спугнуть момент. Вторая коробка открыла ему, что сын унаследовал любовь Симран к играм и головоломкам. Внутри лежали точно такие же кубики конструктора, какие были у самого Хайрама в детстве. Он аккуратно сложил их в пустующий шкаф в коридоре, пока Антарис наблюдал за ним со смесью любопытства и настороженности. — Ты можешь открывать этот шкаф когда угодно, — заверил его Хайрам. Мальчик заметно расслабился, и они перешли к третьей коробке. Она оказалась самой тяжелой и лишь подтвердила, что стиль одежды его сына, так напоминающий гардероб университетского профессора, был для него абсолютной нормой. Коробка была доверху набита вещами, которые он мог носить прямо сейчас, и вязаными галстуками-бабочками — их Антарис принялся раскладывать с необычайной, почти маниакальной тщательностью. Кое-какую повседневную одежду Хайрам сложил и убрал сам — рубашки с пятнами от въевшейся травы и джинсы, щедро усыпанные брызгами краски. Но что действительно показалось ему странным, так это обилие курток с глубокими капюшонами, тяжелых ботинок, перчаток и теплых шарфов. Они были явно не по сезону, и на всех до единого болтались бирки. Зачем Грейс покупала зимние вещи в марте? Этот вопрос тревожил так же сильно, как и внезапное осознание того, что вся одежда была ровно на размер больше — как раз впору для грядущей зимы. Антарис был еще слишком мал, чтобы самостоятельно дотянуться до вешалок, поэтому он просто завороженно наблюдал, как это делает Хайрам. Последняя коробка так и осталась стоять нераспечатанной, когда им доставили пиццу. Антарис обожал двойной сыр. Сам Хайрам отдавал предпочтение мясной, но это была ничтожная жертва ради того, чтобы увидеть, как его сын практически проглатывает, не жуя, два куска подряд. Они покончили с ужином в рекордно короткие сроки, и Хайрам не на шутку удивился, когда Антарис молча отнес свою тарелку и кружку к раковине. — Тебе не обяза... — Хайрам осекся на полуслове, заметив, как тревога пролегла морщинкой на лбу Антариса. — Хочешь помочь? Именно так он и узнал, что его сын умеет мыть посуду — ну, по крайней мере, настолько хорошо, насколько на это вообще способен шестилетний ребенок. Хайрам насухо вытер тарелки и прошелся тряпкой по столешницам. Когда он закончил, Антарис уже ждал его в дверях гостиной — обутый в резиновые сапоги, он неловко переминался с ноги на ногу, крепко зажимая в руке записку. Хайрам не сразу понял, к чему все это, пока не подошел ближе и Антарис не протянул ему листок. Всего за пару недель маршрутный лист, который дал ему Хайрам, изрядно истрепался. Он развернул бумагу и сразу увидел проблему: она порвалась по сгибу. — Хочешь, чтобы я починил? Антарис кивнул. Единственным скотчем, что нашелся у Хайрама, был широкий упаковочный для коробок, но он сел за журнальный столик и сделал всё, что было в его силах, пока Антарис нервно маячил над душой. Три полоски скотча спустя листок снова стал целым. Передав его обратно сыну, который тут же скрылся в направлении своей комнаты, Хайрам опустил взгляд на стол. Прежде чем он успел осознать, что именно делает, рука уже выводила новую записку — взамен той, что порвалась. Просто на всякий случай. Он скомкал и отшвырнул уже пятый по счету испорченный лист, когда снова заметил Антариса: теперь на нем был дождевик под стать сапогам, а на голову был накинут капюшон, несмотря на абсолютно ясное небо за окном. Вне всяких сомнений он собрался на прогулку. Почувствовав себя так, словно его застигли на месте преступления, Хайрам неловко сложил бумагу и протянул ее мальчику. Всё то же нерушимое обещание, только на свежем, безупречном листе. — Я подумал, может, ты захочешь сохранить для себя новую? Хайрам уже мысленно приготовился корить себя за то, что слишком старается и давит, но Антарис бережно принял записку обеими руками.