Сердце океана

      Маттео вынырнул из памяти, как из ледяной воды — резко, жадно хватая ртом воздух. Пальцы, сжимавшие край письменного стола, побелели от напряжения. Он моргнул, прогоняя наваждение, и библиотека Университета Южной Калифорнии вернулась к нему — жёлтый свет настольных ламп, шорох страниц, приглушённый гул кондиционеров. Никакого аквариума. Никаких осколков. Никакого голоса в голове, обещавшего забрать его с собой.       Прошло пять лет, а он всё ещё просыпался посреди ночи от ощущения солёной воды в лёгких и чужих губ на своих. Врачи тогда списали это на психологическую травму — потеря отца, катастрофа, шок. «Диссоциативные эпизоды», говорили они. «Посттравматический синдром». Маттео кивал, принимал таблетки и молчал о русале. Потому что как объяснить психиатру, что каждую ночь тебя находит пара аквамариновых глаз, а твоё собственное тело помнит прикосновение перепончатых пальцев? — Эй, Мэтт, ты идёшь?       Голос вырвал его из размышлений. Девушка с тёмными волосами, собранными в небрежный пучок, смотрела на него через проход между стеллажами. София, сокурсница. Она называла его на американский манер, но ему это даже нравилось. Она улыбалась той особенной улыбкой, которую приберегала только для него — с лёгкой надеждой и тенью неуверенности. — Да, — неохотно произнес он, захлопывая книгу, которую даже не читал. — Иду.       Она ждала у выхода, поправляя лямку рюкзака, и Маттео поймал себя на том, что смотрит сквозь неё. Хорошая девушка. Умная, красивая, тёплая. Уже несколько месяцев он позволял ей верить, что между ними может что-то получиться. Несколько месяцев он водил её на кофе, провожал до общежития, слушал её смех — и чувствовал себя предателем. Потому что стоило Софии коснуться его руки, как он вспоминал, как чешуя скользит под пальцами, а когда она пыталась его поцеловать — он отстранялся, бормоча извинения. — Ты сегодня сам не свой, — заметила она, когда они вышли на вечернюю улицу.              Лос-Анджелес встречал их духотой и запахом асфальта, раскалённого за день. Маттео пожал плечами, засовывая руки в карманы джинсов. Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в оранжевый и розовый — те самые цвета, что он видел в тот день на итальянском побережье. Он зажмурился на секунду, прогоняя видение. — Всё нормально, Софи. Просто устал.       Она сжала его локоть, и он позволил себе на мгновение притвориться, что это нормально. Что он обычный парень, который провожает девушку после занятий. Что внутри него не живёт воспоминание о том, как существо из морской бездны назвало его своим.       Но когда он вернулся в свою крошечную квартиру на втором этаже и закрыл дверь, маска упала. Маттео прислонился спиной к стене и медленно сполз на пол, глядя в потолок, где играли блики от уличных фонарей. Тишина давила на уши. Тишина, в которой он всё ещё слышал тот голос — низкий, вибрирующий, как гул океанского течения: «Ты мой, Маттео».       Он не знал, верить ли этому. Не знал, было ли это на самом деле или его разум просто сломался в тот день, пытаясь справиться с потерей. Но каждое утро он просыпался с солёным привкусом на губах и чувством, что его ждут. Где-то глубоко. Где-то в темноте.       Маттео поднялся с пола, отряхивая джинсы, игнорируя раздавшийся телефонный звонок и подошёл к столу, где стояла фотография в рамке. Он взял её в руки, провёл пальцем по стеклу, за которым застыло лицо отца — строгое, с лёгкой улыбкой, которую Марко Марино позволял себе только в редкие минуты гордости за сына. Парень всмотрелся в собственное лицо на снимке — пятнадцатилетний мальчишка, ещё не знающий, что через две недели его мир рухнет. На заднем плане виднелись лабораторные столы, заваленные бумагами и приборами, и Маттео вдруг остро пожалел, что никогда не спрашивал отца, над чем тот работал. Какие тайны унёс с собой Марко Марино в ту штормовую ночь? И почему федералы так быстро опечатали дом, не дав ему забрать даже личные вещи?       Звонок телефона раздался снова — настойчивый, режущий тишину квартиры. Маттео вздрогнул, поставил фотографию на место и вышел в коридор, где на тумбочке лежал его старый смартфон. Экран горел, высвечивая имя: «Дядя Мигель». Парень помедлил, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. Прошло уже два с половиной года с тех пор как Маттео с огромной для себя радостью съехал из его дома, а дядя всё ещё умудрялся появляться в его жизни в самые неподходящие моменты — как заноза, которую невозможно вытащить до конца. Он поднял трубку и, процедив сквозь зубы короткое «алло», прислонился плечом к стене, готовясь выслушать очередную порцию лицемерной заботы. — Маттео, дорогой племянник, — голос дяди звучал приторно-сладко, как всегда, когда он говорил на публику, даже если никто, кроме них двоих, не слышал разговора. — Рад, что ты взял трубку. Я знаю, ты занят учёбой, но у меня к тебе разговор. Важный.       Маттео закатил глаза, борясь с желанием послать дядюшку к чёрту, но понимал насколько это будет глупо и недальновидно, ведь после окончания Маттео школы, дядя, желая выглядеть благородным в глазах общественности перед выборами, оплатил племяннику учёбу в колледже. Маттео ответил, голос оставил ровным, без эмоций: — Слушаю. — В эти выходные я устраиваю приём. Будут важные люди, спонсоры моей политической кампании, — Мигель сделал паузу, явно ожидая реакции, но, не дождавшись, продолжил: — Твоё присутствие обязательно. Ты же понимаешь, как это важно для нашей семьи. Показывать, что мы едины, что я забочусь о тебе, несмотря на трагедию… — Я понял, — перебил Маттео, чувствуя, как желчь подступает к горлу. — Во сколько? — В семь. И оденься прилично, не позорь меня, — в голосе дяди мелькнули привычные стальные нотки, прежде чем он снова переключился на слащавый тон. — Я пришлю за тобой машину. До встречи, Маттео. Береги себя.       Звонок оборвался, и парень уставился на потухший экран, сжимая телефон в руке. «Не позорь меня». Эти слова он слышал от дяди чаще, чем собственное имя. Вспомнились выходки кузины Мартины и постоянное недовольство жены дяди тети Лусии и требование дяди чтоб он ее называл тетушкой при выходе в свет. Парня передернуло от этих "счастливых" воспоминаний.       Маттео прошёл на кухню, налил себе стакан воды и залпом выпил, глядя в окно на огни ночного города. Этот приём обещал быть пыткой — фальшивые улыбки, слёзы на заказ и взгляды, полные жалости, за которой скрывалось любопытство к «тому мальчику, что выжил». Он уже привык к этому спектаклю, но каждый раз внутри что-то переворачивалось, напоминая, что его жизнь превратили в инструмент для чужой карьеры.       Вдруг в голове что-то щёлкнуло. Едва уловимая вибрация, как отдалённый гул подземного толчка, пробежала по позвоночнику, и Маттео замер, расплёскивая воду из стакана. Он отчётливо услышал шёпот, такой тихий, что сначала принял его за игру воображения, но слова складывались в чёткую фразу, прозвучавшую прямо в черепной коробке: «Я близко». Стакан выскользнул из пальцев и разбился о кафельный пол, разлетевшись осколками, похожими на те, что когда-то брызнули из аквариума в итальянской лаборатории. Маттео опустился на колени, глядя на своё отражение в лужице воды, и почувствовал, как по щеке скользнула холодная капля — хотя кран был закрыт, а окна наглухо запечатаны.