Сердце океана

      Маттео сидел на корточках, глядя на осколки и не решаясь поднять головы. Вода растекалась по плитке, и ему казалось, что в её отражении он видит не своё лицо, а чужое — другое, с белозубой улыбкой и аквамариновыми глазами .Он зажмурился и с силой потер виски, заставляя себя дышать ровно. -"Этого не может быть, — повторил он как мантру. — "Нет никакого голоса. Нет никакого русала. Ты просто переутомился, Маттео. Ты слишком много думаешь о том дне. Соберись".       Он поднялся, взял веник и совок, заметая осколки. Руки дрожали, но он заставлял себя двигаться механически, как робот. Когда последний кусочек стекла отправился в мусорное ведро, он выдохнул, опершись на столешницу, и посмотрел на часы. Половина десятого вечера. Завтра в семь приём у дяди. Нужно было готовиться к этому спектаклю, а не сходить с ума от воспоминаний.       Но голос не уходил. Он остался где-то на границе сознания, тихий, как шум прибоя за много миль отсюда. Маттео включил душ, встал под горячие струи, надеясь, что вода смоет напряжение, и вдруг поймал себя на том, что смотрит на свои руки под струями — ища на пальцах складки перепонок. Он отдёрнул ладони, будто обжёгшись, и выругался вслух. «Хватит. Это просто стресс. Экзамены. Долги. Дядя. Всё вместе». Он выключил воду, стоя в кафельной тишине, и услышал, как капает кран. Кап. Кап. Кап. В ритме этого капанья ему почудился шёпот: «Скоро. Скоро. Скоро». Он схватил полотенце и вышел из ванной, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла в шкафу.       Наступило утро субботы. Маттео проснулся с ощущением, что не спал вовсе — голова гудела, глаза слипались, а во рту был привкус меди. Он заставил себя подняться, сварил кофе и уставился в окно на равнодушное калифорнийское солнце. День обещал быть долгим. До приёма оставалось почти десять часов, и он решил убить время в библиотеке — подальше от своей пустой квартиры, где каждый звук казался подозрительным. Он надел тёмные очки, накинул капюшон и вышел, стараясь не смотреть на лужи, оставшиеся после ночного полива улиц. По пути к университету он завернул в кофейню, где работала София по выходным. Она улыбнулась ему, но в её глазах мелькнула тревога — видимо, выглядел он откровенно паршиво. — Ты уверен, что с тобой всё в порядке? — спросила она, протягивая ему американо без сахара, который он заказывал всегда. — Всё отлично, — соврал Маттео, принимая стаканчик. — Просто бессонница. Экзамены скоро. — Ты знаешь, если захочешь поговорить… — она не закончила фразу, но он понял. Он кивнул, выдавил улыбку и вышел, чувствуя её взгляд на своей спине. «Она хорошая, — подумал он. — Слишком хорошая для меня с моими тараканами».       В библиотеке он просидел до пяти вечера, уткнувшись в учебник по экономике, но прочитал от силы три страницы. Мысли возвращались к голосу, к тому дню в Италии, к отцу и его загадочной работе. Он вспомнил, как федералы допрашивали его — мягко, но настойчиво, выспрашивая, не говорил ли отец о каких-то проектах, не оставлял ли записей, не упоминал ли странных людей. Маттео тогда ничего не знал. Он до сих пор ничего не знал, но сейчас, в тишине библиотеки, его вдруг осенило: а что, если отец всё-таки что-то оставил? Что-то, что Маттео пропустил, когда в спешке покидал их дом? Дядя Мигель тогда настоял, чтобы он переехал к ним сразу после похорон и Маттео даже не дали собрать свои вещи. Все бумаги отца, его записи, его компьютер — всё осталось в том доме, который федералы опечатали, а потом, по словам дяди, «утилизировали содержимое за ненадобностью». Маттео сжал ручку так, что она хрустнула. «Или не утилизировали», — подумал он, чувствуя, как в груди разрастается холодное подозрение.       В шесть он вернулся домой, чтобы переодеться. Достал из шкафа единственный приличный костюм — тёмно-синий, с узким галстуком, который купил на распродаже и надевал всего два раза. Одеваясь, он смотрел на себя в зеркало и видел не студента, а актёра, который вот-вот выйдет на сцену и сыграет роль «благодарного племянника из бедной ветви семьи». Он поправил воротник рубашки и заметил на запястье тонкую белую линию, почти незаметную, но стоило ему провести пальцем, как кожа чуть заметно похолодела. Шрам с того дня. Он никогда не рассказывал, откуда он, врачам сказал, что порезался о стекло, но на самом деле это была отметина от прикосновения перепончатой руки, когда русал сжимал его запястье, удерживая над водой. Маттео застегнул манжету, пряча шрам, и глубоко вздохнул.       Когда лимузин дяди остановился у подъезда, парень вышел на улицу, пряча руки в карманы брюк. Шофёр — новый, незнакомый, с холодными глазами — открыл перед ним дверь, и Маттео нырнул в салон, пахнущий кожей и дорогим одеколоном. Машина тронулась плавно, без рывков. Маттео смотрел в тонированное стекло, за которым проплывали огни вечернего Лос-Анджелеса, и вдруг почувствовал, как его снова накрывает — то самое ощущение, что за ним наблюдают. Он оглянулся: пустой салон, водитель за перегородкой, смотрит на дорогу. Но взгляд не отпускал. Он исходил откуда-то изнутри, из самой глубины, и Маттео понял: от этого не убежать. Это было с ним с того самого дня, и чем дальше, тем громче становился шёпот. «Ты идёшь ко мне», — прошелестело в голове и Маттео зажмурился, сжимая подлокотники кожаного кресла, пытаясь не закричать. Впереди был приём, фальшивые улыбки и тост за политическую карьеру дяди Мигеля. Сзади — прошлое, которое отказывалось его отпускать. А между ними — он сам, застрявший между двумя мирами и не принадлежащий ни одному.       Лимузин свернул на подъездную дорожку особняка в Беверли-Хиллз, и Маттео почувствовал, как желудок сжался в тугой узел. Дом дяди Мигеля был воплощением показной роскоши — белый мрамор, колонны, подсвеченные деревья, фонтан с золотыми рыбками. Маттео вышел из машины, одернул пиджак и заставил себя улыбнуться, когда дверь открыл дворецкий. Внутри уже гремел прием: десятки людей в дорогих костюмах и вечерних платьях с бокалами шампанского, смех, звон льда, запах сигар и французских духов. Дядя Мигель стоял в центре гостиной, широко жестикулируя, окруженный группой мужчин в темных костюмах — явно политиков и бизнесменов. Увидев племянника, он расплылся в отеческой улыбке и двинулся к нему с распростертыми объятиями. — Маттео, мальчик мой! — воскликнул дядя, сжимая его в крепких объятиях, от которых пахло дорогим одеколоном и табачным дымом. — Ты выглядишь уставшим. Работа? Я говорил тебе, не надо брать на себя так много. Деньги у нас есть. Только скажи и я поддержу тебя!       Маттео прекрасно знал, что это ложь, но был вынужден молчать. — Все в порядке, дядя, — ответил Маттео, высвобождаясь из объятий и чувствуя, как под пиджаком по спине стекает капля пота. — Просто экзамены. — Экзамены, экзамены, — Мигель цокнул языком и покачал головой в притворном беспокойстве, но глаза его оставались цепкими и холодными, несмотря на улыбку. — Пойдем, я познакомлю тебя с сенатором Линчем. Он слышал о твоих успехах в университете.       Маттео кивал и пожимал руки, не запоминая лиц. Он автоматически улыбался, произносил правильные слова, но внутри его раздирало напряжение. Каждый раз, когда кто-то из гостей смотрел на него чуть дольше положенного, сердце пропускало удар. Он отчетливо представлял, как кто-то из этих мужчин — сенатор, конгрессмен, лоббист — заходит вечером в стриптиз-клуб «Двойное удовольствие» на окраине города и видит на сцене парня в парике и маске, чье тело двигается так же, как сейчас его руки, сжимающие бокал с водой. «Узнают и все рухнет», — пронеслось в голове. Дядя заплатил за учебу, но не за репутацию. Если Мигель узнает, что его племянник танцует для толпы пьяных мужчин и женщин, то финансовой помощи больше не будет. Мигель поступил очень хитро не оплатив всю учёбу сразу и у него появился отличный рычаг даления на племянника перед каждым семестром.       Маттео украдкой взглянул на часы. Прошло полтора часа. Еще два — и можно будет уйти под предлогом ранней лекции. Он проскользнул к столу с закусками, взял мини-круассан, хотя кусок в горло не лез, и почувствовал, как в кармане завибрировал телефон. Сообщение от управляющего клубом: «Завтра вечером не выходи. Замена. Отдыхай». Маттео выдохнул с облегчением — один выходной в неделю спасал от полного истощения. Он работал в «Двойном удовольствии» четыре смены: четверг, пятница, суббота и воскресенье. Выходные дни были самыми денежными, но и самыми рискованными — больше людей, выше шанс, что кто-то узнает его по фигуре или жестам, несмотря на маску.       Он вспомнил, как полгода назад, когда деньги на аренду закончились в середине месяца, он в отчаянии согласился на собеседование. Управляющий — лысый мужчина по имени Рико с золотым зубом — окинул его взглядом и сказал: «С такой фигурой и лицом ты мог бы танцевать в лучшем клубе города». Маттео тогда соврал, что его зовут Алекс и назвался мексиканцем, хотя родом он из Италии. Псевдоним «Горячий мексиканец» прижился сразу, все видели, что у него темные волосы и принимали их за натуральные, но это был парик, смуглая от загара кожа, выразительные глаза, которые даже за маской казались пронзительными. Он научился двигаться под латиноамериканские ритмы, освоил несколько акробатических трюков и быстро стал одним из самых популярных танцоров. Деньги потекли рекой — чаевые, бонусы от частных вечеринок. Но каждый вечер, выходя из клуба через черный ход, Маттео чувствовал, как часть его души остается на сцене, раздавленная чужими сальными взглядами и пошлыми шутками.       Сейчас, стоя в бальном зале дяди среди политической элиты Лос-Анджелеса, он испытывал то же самое ощущение раздвоения: вот он, «благодарный племянник», будущий юрист, гордость семьи, а вот он, «Горячий мексиканец», тело на продажу, которое женщины провожают глазами, а мужчины оценивают с грязной усмешкой. Маттео допил воду и поставил бокал на поднос проходящего официанта. Он посмотрел на свое отражение в темном зеркале над камином и не узнал себя. Глаза в этом отражении казались чужими — слишком светлые, почти водянистые, с неестественным блеском, словно что-то пробуждалось в нем изнутри. Он моргнул, и видение исчезло, но в ушах снова зазвучал тот шепот: «Скоро. Я уже близко». Маттео стиснул зубы и пошел искать дядю, чтобы попрощаться. Домой. К тишине и кошмарам.