Из боли и пепла

Склеп на кладбище Сент-Луис №1. Ночь.   Три фигуры в полумраке, освещённые лишь трепещущим пламенем свечей. Давина, Фрея и Бонни просидели на коленях всю ночь, их лица были влажны от слёз и пота. Воздух был густ от дыма ладана и запаха сухих трав.   Давина, как регент, держала руки раскрытыми перед собой, её голос, обычно такой уверенный, теперь дрожал от усталости и мольбы: — Я прошу вас... Умоляю. Помогите вернуть Вики. Она добрая, сильная... Она прошла через столько, только чтобы обрести семью. Она не заслужила такой участи. Предки Нового Орлеана, услышьте меня. Верните Вики Маршалл. Пусть она откроет глаза. Пусть она вернётся к нам. Бонни сильнее сжала её руку в знак поддержки, её собственный голос был тихим, но твёрдым: — Мы просим вас. Ради баланса, ради семьи, которую она обрела здесь. Пожалуйста... Помогите.   Тишина, последовавшая за их словами, была гнетущей. Казалось, даже духи хранят молчание. И вдруг... Воздух в склепе стал леденящим. Пламя свечей повалилось набок, вытягиваясь в длинные, синие языки. Ветер, которого не могло быть под землёй, засвистел в узких бойницах-окошках, завывая древней, печальной песней.   Давина вскинула голову. Её тело затряслось в немой судороге. Из её носа тонкой струйкой потекла алая кровь, но её глаза были закрыты, а лицо оставалось сосредоточенным. Бонни и Фрея в тревоге смотрели на неё, но не смели прервать контакт.   И так же внезапно, как началось, всё стихло. Давина резко открыла глаза. Они сияли светом — тёплым, древним. На её губах расцвела широкая, сияющая улыбка, несмотря на кровь на подбородке. — Они согласны! — выдохнула она, и её голос звучал эхом, будто в нём говорило несколько существ сразу. — В честь Саббату... в честь перехода... Они согласны вернуть её! Бонни, не сдерживаясь, расплакалась от облегчения, но теперь это были счастливые слёзы. — Спасибо... Спасибо вам... — шептала она, глядя в темноту склепа, словно видя незримых благодарных слушателей. Фрея, более сдержанная, положила руку на лоб Давины. — Ты в порядке? Силы предков — тяжёлый груз. Давина слабо кивнула, вытирая кровь с лица тыльной стороной ладони. — Голова раскалывается... и слабость. Но... всё в порядке. Это того стоило.   Грусть и отчаяние, витавшие в склепе, рассеялись, уступив место тихой, измождённой, но светлой надежде. До самого рассвета девочки не спали, проводя подготовительные ритуалы благодарности и закрепления связи. Вики очнётся. Теперь они в этом не сомневались.   Особняк Майклсонов. Два часа ночи.   Моё сознание вырвалось из липких, ядовитых объятий сна не постепенно, а резко, как будто кто-то дёрнул за невидимую нить. Я села на диване, грудью вырвался громкий, хриплый выдох, будто я только что вынырнула из глубины. Сердце колотилось, в ушах звенело.   Я тут же наткнулась на взгляд. Сидящий на полу, прислонившись к дивану, закутанный в плед, Кол смотрел на меня. Не двигаясь. Не моргая. Его лицо, обычно такое выразительное — насмешливое, злое, циничное — сейчас было абсолютно пустым от шока. Он смотрел, будто видел призрак, самое невозможное чудо.   Я с трудом проглотила комок в пересохшем горле. — Что... что произошло? — мой голос прозвучал чужим, скрипучим. Кол не ответил. Словно очнувшись, он поднялся и сел рядом со мной на диван. И затем... он просто обхватил меня руками. Крепко, почти болезненно, прижав к своей груди. Его лицо уткнулось в мои волосы, и я услышала его шёпот, сдавленный, полный такой невероятной эмоции, что я даже не сразу поняла её: — Я думал... я думал, ты ещё долго не очнёшься... Боже...   Я инстинктивно прижалась к нему, вдохнув знакомый, сложный запах — кровь, пыль, холодная ночь, дорогой одеколон и что-то неуловимо, глубоко его. Он поцеловал меня в макушку, и его губы дрожали. — Что они тебе дали? — спросил он, уже отстраняясь, чтобы посмотреть мне в лицо, его пальцы сжимали мои плечи. Я машинально посмотрела на свои запястья, на которых ещё краснели полосы от вербены. — Кто-то... принёс стакан крови. Но в нём что-то было. Горькое, жгучее... Кол сжал челюсть, и в его глазах промелькнула знакомая, холодная ярость, но сейчас она была приглушена облегчением. — Уроды. Я убил его. Того, кто это сделал. Ради тебя. Я почувствовала странную смесь — благодарность и лёгкий ужас от того, как легко он это произнёс. Я слабо улыбнулась. — Спасибо... — прошептала я. — Где остальные? — Спят. Все измотаны. — Он провёл большим пальцем по моей ладони, и его прикосновение было неожиданно нежным. — Ты хочешь чего-нибудь? Воды? Я помотала головой, всё ещё пытаясь собрать мысли в кучу. — Нет, я... в порядке. Почему я... очнулась? Так внезапно? Кол на мгновение задумался, и его взгляд стал мягче. — Думаю, это Давина. Она обещала помочь. Уехала на кладбище, к предкам. Похоже, её просьбу услышали. Я кивнула, чувствуя, как благодарность к подруге заполняет грудь. Кол посмотрел на часы на камине. — Сейчас два часа ночи. Переночуешь у нас. Идти куда-то так поздно... не стоит. Я согласилась, чувствуя, как ноги ещё слабо слушаются. Я встала, и он сразу же подхватил меня под руку, будто боясь, что я упаду. Он повёл меня наверх, по тёмной, тихой лестнице, в ту часть дома, где была его комната.   Его комната была... предсказуемо им. Большая, с высокими потолками. Тёмное полированное дерево, минималистичная мебель, всё чётко и лаконично. Ничего лишнего. Запах старой кожи, древесины и его парфюма. Он закрыл дверь и обернулся ко мне.   — Слушай... — начал он, и в его голосе снова появилась та самая редкая неуверенность. — Может, сейчас не время. Но... я поговорил с Давиной. Мы... расстались. Я замерла на середине комнаты. Сердце пропустило удар, потом заколотилось с новой силой. — Почему?.. — выдохнула я. — Зачем?.. Он посмотрел на меня так, будто я задала самый глупый вопрос в мире. Он сделал шаг, потом ещё один, пока не оказался вплотную. Его руки легли мне на бёдра. — Потому что я устал, Вики, — прошептал он, и его голос был низким, искренним, без привычной защиты. — Устал мучить её. Мучить тебя. Мучить самого себя, притворяясь, что могу быть кем-то другим. Я понял... наконец-то понял, чего хочу. Я стояла, затаив дыхание, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть этот момент. Я ждала этих слов, кажется, с самого первого дня, но теперь, когда они прозвучали, было страшно. — И... чего же ты хочешь? — выдавила я. Он пригладил мои спутанные волосы, и его прикосновение было бесконечно нежным. — Быть с тобой, волчонок. Только с тобой. Больше я не хочу ничего. Ни игр, ни масок, ни полуправд. Слёзы сами собой навернулись мне на глаза. Он погладил меня по щеке большим пальцем, смахивая первую предательскую каплю. — Когда я увидел тебя сегодня в том подвале... бледную, связанную... — он замолчал, сглотнув, и в его глазах промелькнула та самая, чистая, неконтролируемая боль. — Я так испугался, маленькая. Ты бы знала... Я тряс тебя, кричал твоё имя, а ты не открывала глаза. Я думал... я думал, что потерял тебя, даже не успев сказать... Я никогда в жизни так не боялся. Ни за кого. Я положила ладонь ему на грудь, чувствуя под тканью ровный, сильный удар его сердца. — Прости... — прошептала я. — Мне не стоило никуда идти одной. Он слабо улыбнулся, и в этой улыбке не было упрёка. — Да, это уж точно. Но сейчас не об этом. Я прижалась к нему, обвив руками его талию. Его руки сомкнулись на моей спине, крепко, надёжно, как крепость. И тогда, уткнувшись лицом в его грудь, я сказала то, что долго хранила внутри, боясь даже думать об этом: — Я люблю тебя, Кол.   Я почувствовала, как всё его тело на мгновение напряглось, замерло. Затем он выдохнул, и это был долгий, сокрушённый, освобождающий выдох. — И я тебя, волчонок, — прошептал он мне в волосы. —  Надо было понять это... очень давно. Я оторвалась, чтобы посмотреть ему в глаза, и в них не было ни тени насмешки или сомнения. Только та самая, оголённая правда, которую он так тщательно прятал. — И что теперь? — спросила я тихо. — Как мне... смотреть в глаза Давине после всего этого? Кол покачал головой, его выражение стало спокойным, почти умиротворённым. — Я думаю... она не злится. Ей больно, но… она сама сказала, что мы слишком разные. Что ты... принимаешь меня таким, какой я есть. Со всеми демонами, со всей чернотой. А она... — он сделал паузу, — не готова к такой жизни. От этих слов слёзы хлынули с новой силой — слёзы облегчения, благодарности и какой-то щемящей грусти за подругу. Кол молча вытирал их большими пальцами, его прикосновения были терпеливыми, ласковыми. — Тебе надо в душ, — сказал он наконец, практично. — Смыть с себя всё это. Я кивнула. Он подошёл к шкафу, достал большое, мягкое полотенце и свою тёмную, просторную футболку. — Вот, иди. Я тут.   Под струями почти ошпаривающей воды я пыталась смыть не просто грязь и запах подвала. Я пыталась стереть ощущение вербены на коже, вкус яда во рту, холод страха в груди. Я терлась мочалкой до красноты, пока кожа не заныла, но чувство скверны отступало.   Выйдя, я застала Кола у окна. Он выкидывал в чёрный мешок свою одежду — ту самую, в которой был в подвале. Рубашка была порвана и в бурых пятнах крови, брюки в пыли и разводах. Даже думать не хотелось, через какую бойню они прошли, спасая меня. Чувство вины и неловкости смешалось с огромной, всепоглощающей благодарностью.   — Я быстро в душ и вернусь, — сказал он, замечая меня. — Только, чур, никуда не убегай в этот раз. Обещай мне. — Обещаю, — тихо ответила я, и в этом слове была клятва.   Пока он был в душе, я устроилась в его огромной кровати. Простыни были прохладными и пахли свежестью и им. Я укуталась в одеяло, и физическое тепло было ничтожным по сравнению с тем теплом, что разливалось внутри от мысли: Он переживал. Он боялся меня потерять. Он меня любит.   Кол вернулся быстро, в одних тёмных боксерах, его волосы были мокрыми и тёмными от воды. Он выключил свет, оставив только слабый свет луны из окна, и лёг рядом. Без слов он обнял меня, притянул к себе. Я устроилась, положив голову ему на грудь, слушая его ровное, медленное сердцебиение.   — Что стало с ними? Со всеми, кто был в том доме? — тихо спросила я. Он усмехнулся в темноте, и в усмешке слышалось удовлетворение. — Будут гнить в аду, волчонок. Особенно Тристан. Ему повезло умереть быстро. Я вздрогнула, но не от страха. От осознания окончательности. — В подвале... — начала я ещё тише. — Сквозь сон... я слышала твой голос. Ты что-то говорил... Он замер. Я продолжила: — Я ни за что не виню тебя, Кол. Не после всего, что ты... что вы все сделали сегодня. Рисковали жизнями. Не стоило... Он не дал мне договорить. Он мягко, но уверенно повернул моё лицо к себе и поцеловал. Это был не тот поцелуй страсти или ярости, что были между нами раньше. Это было что-то новое. Нежное. Искреннее. Бережное. Он как будто запечатывал мои слова, принимая их, но не соглашаясь с последней фразой. Он оторвался, прижавшись своим лбом к моему. — Спи, маленькая, — прошептал он, его дыхание смешалось с моим. — Завтра... завтра мы всё тебе расскажем. А сейчас... просто спи.   Я посмотрела в его глаза, освещённые лунным светом. В этих карих глубинах, всегда таких насмешливых и опасных, теперь было только спокойствие и та самая, чистая, беззащитная любовь. Я закрыла глаза, и на этот раз сон накрыл меня мягко, как тёплое одеяло, унося все страхи и боль.   Кол ещё долго лежал без сна, нежно перебирая мои высыхающие волосы. Он прислушивался к моему дыханию, ровному и глубокому, и чувствовал, как каждый мускул в его теле, веками привыкший быть настороже, наконец-то расслабляется. Он мысленно, искренне, благодарил Давину. Благодарил предков Нового Орлеана. Благодарил судьбу, удачу, магию — всё что угодно, что позволило этому случиться.   В этой тишине, с этой девушкой в своих объятиях, Кол Майклсон, тысячелетний вампир, циник и одиночка, впервые за очень, очень долгое время чувствовал себя... по-настоящему дома. Не в стенах особняка, а в этом моменте. В этом покое. В этом чувстве, что наконец-то всё встало на свои места.