Перегрузка

Утро в отеле началось поздно — часов в десять. Концерт вчера закончился за полночь, потом фанмит, потом душ, потом… ну, понятно. Все собрались в ресторане на завтрак — отдельный зал, только для группы, чтобы никто не мешал. Столы уже накрыты: омлеты, рис, мисо-суп, свежие фрукты, кофе и зелёный чай. Обычная картина. Чан и Хенджин спустились последними. Чан выглядел… нормально. Почти. Только губы чуть припухшие, шея закрыта высоким воротом худи (его собственного, но явно надетого после того, как вчерашнее было выброшено в корзину), и он двигался осторожно — как человек, который вчера слишком много бегал марафон. Хенджин шёл рядом, свежий, довольный, в чёрной толстовке и штанах, волосы собраны в небрежный пучок. Улыбался уголком губ, как будто ничего не произошло. Они сели за стол — напротив Минхо и Чонина, рядом с Феликсом и Чанбином. Хан и Сынмин уже жевали тосты. Повисла тишина. Очень вежливая тишина. Все ели. Молча. Смотрели в тарелки. Пили кофе. Никто не поднимал глаз выше уровня стола. Чан налил себе чай. Руки чуть дрожали — едва заметно. Хенджин спокойно взял кусок тоста, намазал джемом, откусил. Минхо кашлянул — один раз, тихо. Чонин уткнулся в свой омлет, щёки уже розовые. Феликс вдруг очень заинтересовался своим телефоном. Чанбин жевал медленно, как будто это была самая сложная задача в его жизни. Хан… Хан выдержал ровно сорок семь секунд. Потом откинулся на спинку стула, скрестил руки и посмотрел прямо на Чана и Хёнджина. — Ну что, хёны. Хорошо выспались? Голос сладкий, как сироп. Глаза блестят. Чан поперхнулся чаем. Хенджин только поднял бровь, спокойно продолжая жевать. — Нормально, — ответил он. — А ты? Хан улыбнулся шире. — О да. Очень нормально. Особенно когда в три часа ночи стены начали… ритмично стучать. И потом ещё раз. И ещё. И потом кто-то сказал «глубже». Я даже подумал — может, это новая хореография репетируется? Феликс закашлялся в кулак, пытаясь не засмеяться. Чонин спрятал лицо в ладонях. Сынмин просто закрыл глаза, как будто молится. Чанбин наконец не выдержал и заржал в голос — громко, от души. — Блять, Хан, ты зверь. Минхо поставил чашку на стол. Медленно. Очень медленно. — Я стучал в стену пять раз. Пять. И каждый раз думал: «Сейчас они поймут». Но нет. Вы не поняли. Хенджин пожал плечами, абсолютно невозмутимо. — Мы услышали. Просто… были заняты. Чан уткнулся лбом в ладонь. — Ребята… извините. Правда. Мы не думали, что так громко… Хан наклонился вперёд, глаза горят. — Не громко. Очень громко. Особенно когда один из вас стонал «Хёнджин… ещё…». Я чуть не начал подпевать. Феликс уже не сдерживался — хихикал в салфетку. Чонин тихо, почти шёпотом: — Я наушники надел. На максимальную громкость. И всё равно слышал. Минхо посмотрел на Чана — долго, оценивающе. — Ты в порядке? Ходишь нормально? Чан покраснел до корней волос. — Да… нормально. — Уверен? Потому что вчера казалось, что ты не встанешь сегодня. Хенджин положил руку Чану на бедро под столом — коротко, но твёрдо. — Он встанет. Я помогу. Повисла новая тишина. А потом все разом расхохотались — громко, облегчённо, по-домашнему. Чанбин вытер слёзы от смеха. — Ладно, ладно. Мы рады за вас. Правда. Только в следующий раз… хотя бы подушку в стену воткните. Или одеяло. Или… не знаю, переставьте кровать подальше от стены. Хан поднял руку. — Или предупреждайте. Типа: «Сегодня после концерта будет шумно, наденьте беруши». Сынмин наконец открыл глаза и тихо сказал: — Я уже привык. Просто… не надо было так подробно расписывать, что именно вы делаете. Чонин кивнул, всё ещё красный. — Да. «Поиграем» — это было слишком. Хенджин улыбнулся — медленно, нагло. — Запомним. Чан вздохнул, но тоже улыбнулся — уже не стыдливо, а тепло. — Спасибо, что… не злитесь. Минхо фыркнул. — Злиться? Я просто хочу спокойно позавтракать. Без саундтрека. Все снова засмеялись. А потом завтрак продолжился как обычно: кто-то попросил передать соус, кто-то начал обсуждать плейлист на обратный перелёт, Феликс кормил Чонина с ложки, потому что тот «ещё не проснулся». Но под столом рука Хёнджина так и осталась на бедре Чана. А Чан просто переплёл их пальцы. И никто уже не делал вид, что ничего не замечает.