Считалочка

Мир за пределами дома господина Флинса встретил их тишиной. Она не была похожа на ту сказку, которую Иллуги встречал, сбегая из дома во время праздников, чтобы наблюдать, как снежинки падали, как искрился снег под лунным светом. Не было того мира, где хотелось бы сесть на снег и просто смотреть по сторонам, наслаждаясь ею, тишиной.  К ней, в ее объятия было страшно возвращаться. Здесь, в мире мертвых она не значила сказочную таинственность. Иллуги помнил их последнюю вылазку, наполненную болью, помнил, что звуки под запретом. И посему знал, что ближайшие часы сопровождать их будет лишь хруст снега.  "Держитесь ближе." Флинс обернулся, не дав юноше ступить в снег. И Иллуги замер, здоровой ногой делая шаг назад к двери. "Помните – ни звука." И дух отвернулся, удаляясь от юноши на три шага. Иллуги ступил вперед, рассматривая, как снежинки искрились от фиолетового света в руках духа. Но фонарь не шел первым, освещая путь Флинсу, нет. Он, играясь светом на снегу, показывал дорогу юноше, подсвечивая еле заметные следы духа. Неужели ему не нужен был свет, чтобы видеть?  Иллуги хотел спросить, но... зачем? Зачем ему эта информация, особенно теперь, когда от мира живых его отделяли пара часов? Ну, может, сутки. Видел и видел. Сейчас вокруг юноши, с трудом вырывающего ноги из снега, летала лишь одна мысль – дом близко.  Но все же фонарь, находящийся позади идущего, был странен. Почему сейчас господин Флинс освещал путь юноши, а не собственный? Из-за ноги? Иллуги не настолько беспомощен.  Или... настолько? К концу первого часа юноша, старающийся не хромать, понял, что его героизм бесполезен. Господин Флинс, часто оборачиваясь, видел, что ему тяжело, видел, как Иллуги морщился, наступая на кочку, спрятанную под снегом. Но молчал. Не подгонял, не заговаривал с ним в его голове. Просто молча шел.  Иллуги, наклонившись, подхватил ветку дерева, лежащую на его пути. Флинс, не обратив на нее внимание, продолжил свой путь, переступив ее, но взгляд нежно-голубых глаз она привлекла. Было ли в ней что-то особенное? Абсолютно нет. Однако юноша, продолжая вырывать ноги из-под снега, рассматривал ее. Обычная палка, в ней не было чего-то особенного.  Иллуги постучал по ней копьем. Она могла сгодиться для костра, ну или чтобы поиграть с деревенскими собаками. Виги – любимчик Иллуги среди всех псов – просто сошел бы с ума от этой ветки, и даже после игры несколько часов бегал за юношей, ожидая, что ему вновь кинут палку.  Улыбка украсила Иллуги, чьи мысли вернулись к деревне. Он обязательно навестит Виги и, сидя у его будки, расскажет ему все-все под покровом ночи. А пес непременно его выслушает, виляя хвостиком.  Нежно-голубые глаза заметили шевеление спереди, тут же пугаясь – господин Флинс обернулся, наблюдая за тем, как юноша рассматривал обычную палку. И улыбка мгновенно сползла с лица. Иллуги резко отбросил ветвь в сторону, как можно дальше, словно она обожгла его пальцы.  — Я просто... – шепотом начал юноша. Но замолчал, понимая, что оправдываться было бы глупо.  И Флинс отвернулся, продолжив путь. Не сказал ему ничего, не упрекнул за заигравшее в юноше детство. А Иллуги, выдохнув, постучал ладонью по лбу. Ну что ты делаешь!? Какая улыбка, когда ты смотришь на палку!? Юноша не знал, сколько они шли. Копье помогало ему ступать по снегу, поддерживая вес, стоило Иллуги наступить на больную ногу. Но от этого рана болела не меньше. Флинс продолжал оборачиваться, а тело юноши, что вздрагивало первый час, понимая, что на него вновь резко посмотрели, перестало бояться. Теперь взгляд нежно-голубых глаз лишь смотрел на чужое лицо, позже вновь опускаясь на дорогу.  Но шаг прекратился. Хруст снега, постоянный, в какой-то степени привычный, исчез. Дух остановился, подставив ноги друг к другу. И фонарь, тот, что освещал путь юноше, рассек воздух, осветив лицо Флинса. Пошел первым, поднялся вверх. На вытянутой руке освещал дорогу, но уже духу. Что-то было не так? Плавные движения вечно спокойного духа обрели резкость. Такую, словно что-то – или кто-то – заставил его переживать. Переживать? Иллуги нахмурился, взглянув на копье в руке. Господин Флинс и переживать?  Голова духа резко повернулась вправо. Туда, где была темнота. И фонарь осветил тьму, слепящую, молчащую о своих секретах. Что там? Иллуги, слегка повернув голову, проследил за чужим взглядом. Старался увидеть то, что видел господин Флинс. Но... темнота. Пугающая, бесконечная темнота, сквозь которую увидеть хоть движение было невозможно. Нахмурившись, юноша вернул взгляд под ноги. Дух видел то, что не было доступно человеческому глазу?  На снегу, едва примятом следами Флинса, продолжали играть фиолетовые искры. Все так же как и всегда, да? Но нежно-голубые глаза дрогнули. К нему, доверчиво глянувшему в противоположную сторону, медленно рассекая воздух, тянулась чужая рука. Не хватала, лишь приближалась. Протягивалась, словно желая коснуться.  Зачем? Зачем он тянул к нему руку?  Иллуги резко отпрянул, отшагнул назад. Сердце забилось, болью разрушая грудь, заколотилось, подсчитывая время до его... До чего? До момента, когда страх, смеясь, положит руку на плечо юноши?  Положил. Он положил. Сжал до боли, до ломающихся костей. До хруста ломающегося спокойствия внутри. Забыл, забыл, забыл с кем он. И мысль, до ужаса неприятная мысль, была отогнана. Какая-то опасность? Опасность, недоступная глазу Иллуги? Бред, это все бред.  Неужели его завели сюда, чтобы убить?  Все это было сказкой. Вся эта библиотека – выдумка. Смерть? Его ждала смерть? На этом снегу, в мире мертвых. К нему тянули руку, его хотели схватить. За горло, за одежду на груди, кинуть в дерево, чтобы после коснуться кожи. Как Абаас. Как Абаас тогда. Сердце забилось быстрее. А по спине пробежал холодный, колющий пот. Нет, никаких прикосновений. Никаких.  Иллуги смотрел на руку. На каждый палец, на ладонь. Смотрел, боясь ее – нет, больше не выглядела она красивой. Она стала мерзкой, пальцы превратились в кривые, тонкие ветви. Каждый ноготь – острый лед, способный перерезать горло. Но слева что-то шевельнулось. Зайчик засиделся в кустах?  Нет, подождите. Какой зайчик в мире мертвых? И мысль перебила другую, наивную, ту, к которой он бы обратился, будь Иллуги в мире живых. И глаза резко распахнулись. Нет, стойте, это же...  И плечо юноши почувствовало чужую руку. Она схватила его, сжала, с силой отдергивая назад. Флинс мгновенно среагировал. Спрятал юношу за спиной. На "спасибо" времени не было, оставляя вместо себя лишь резкий выдох, граничащий со вскриком.  Весь мир юноши, схватившегося за копье как за последнюю надежду, сузился до пятна света от фонаря, что дух держал перед собой. И фиолетовый огонь, языки пламени которого играли друг с другом всю дорогу, вырвался из своей клетки.  Тело не слушалось Иллуги – поднять копье, выступив вперед, переставить ноги, рванув с места, все это было невозможно. Только сердце колотилось в горле, болью отдавая в виски. Фиолетовый огонь устремился к тени, одним лишь своим движением останавливая ее. Она была знакома с ним? Нога сама сделала шаг назад. И черное тело той, что хотела атаковать юношу, забилось в агонии. Иллуги громко сглотнул, сжимая копье до побелевших костяшек. Холод, холод, он был снаружи или внутри? Колола ли его душу морозная зима или тот, кто ходил за юношей по следам? Тот, кто сжал его горло, перекрывая доступ к кислороду?  Нежно-голубые глаза дрогнули, посылая эту дрожь по всему телу, что хотело сжаться до маленькой крошки. Ему было страшно. Это не была охота на кабана, к которым юноша привык с детства, это была охота на него.  Слева от них, избавившихся от той, что напала резко, черные, излучающие слабый красный свет тени. Сколько их!? Иллуги резко развернулся, прижимаясь к чужой спине. Грудную клетку сдавило холодными тисками. Десятки? Их десятки? Копье против них, медленно, словно насмехаясь, ползущих, казалось лишь бесполезной палкой, что годилась лишь для костра. И вспотевшие ладони заскользили по древку.  "Стойте за мной" Иллуги судорожно втянул воздух, чувствуя запах чего-то древнего, злого, привкус пыли, оседающий на языке. Их было слишком много.  И рука юноши обхватила предплечье духа.  Иллуги не заметил этого. Пальцы сами резко сжали чужую руку, крепко, почти до боли. Держали, держали как последнюю надежду на спасение. Не было в этом действии осознанности. Не думал он, не думал. Лишь сжимал, едва ли понимая свое тело. Едва ли осознавая собственное движение. Хватка есть? Его спасут?  "Закройте глаза"  И юноша закрыл, просто послушавшись того, кого еще день назад боялся подпускать к себе хоть на метр. Кого боялся до ужаса в нежно-голубых глазах. Которые всегда были открыты. Которые боялись моргать.  На древке копья его пальцы дрожали. И те, что сжимали чужое предплечье, впивались до боли, ногти оставляли следы через одежду.  Иллуги до крови укусил щеку изнутри. Только не сейчас, не с ним и не здесь. Тошнота. Тошнота подступила к горлу. От страха, от этого ужаса. От ужаса, который желал, чтобы время шло быстрее. За закрытыми глазами вспышка света. И вспышка чужой боли, боли теней. Иллуги еще сильнее сжал чужое предплечье, вжимаясь в тело позади него. Хотелось ли ему отпустить? Хотелось ли ему отпрянуть? Нет. В это мгновение это была единственная надежда на спасение.  Время нещадно неслось. Или остановилось на месте? Внутренние часы считали время по ударам сердца. Или остановились?  Иллуги открыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле, стучало в висках. Нежно-голубые глаза метались от дерева к дереву, от куста к кусту, выискивая, где могла затаиться хоть единая тень. И рука отпустила чужое предплечье. То, что казалось защитой, опорой.  Но юноша не воспринял собственное действие. Память отрицала. А голова, забитая лишь страхом, не думала о таком. Нет, не думала. Пальцы забыли, спина, оторвавшись, отвергла знание о чужом тепле. Не было мысли о том, что его рука сжимала чужое предплечье. О том, что он вжимался в духа, как в последнюю надежду на спасение. В его воспоминаниях лишь тени и ни единой картины, где он тянулся к тому, кто сам был источником опасности. Меж двух зол? Иллуги не знал. Не знал, что даже выбирал.  Но Флинс все запомнил. Каждый палец, каждое прикосновение. Мимолетную боль от чужой хватки, и тепло. Глаза оттенка холодного солнца опустились на предплечье. Пробежались по месту, где его касались. Тепло, увядающее тепло. Ускользающее вверх по руке, достающее до... Нет. Оно не могло достать до него. Но это было странно. Странно. Не как с тем парнем из его прошлого.  "Пойдемте. Предлагаю в скором времени отдохнуть"  Отдохнуть... Иллуги прикрыл глаза. Да, отдохнуть. Раненная нога приподнялась над землей, возжелав отдохнуть от боли. От вечного напряжения. Теперь главное – не потерять равновесие. И нежно-голубой взгляд нашел спину господина Флинса.  *** Юноша стоял у дерева, беспомощно наблюдая за тем, как дух расчищал место для костра. Почему ему запретили помогать? Рука провела по мокрой от снега коре. Он что, ребенок? Нежно-голубые глаза отследили, как бревно легло поверх расчищенной площадки. Или настолько беспомощен? Иллуги ступил вперед, волоча за собой по снегу копье. Но его походка, казавшаяся ему уверенной, выдавала в нем лишь жуткую усталость. Флинс, положив на бревна ветки, отвлекся, наблюдая за тем, как юноша, хромая, шел к костру со странной решимостью в глазах.  — Я помогу, – его голос, полный уверенности, прозвучал достаточно громко. Разговаривал он лишь потому, что дух установил барьер, что собирался достаточно... завораживающе. Из-под земли вылетали осколки, ведомые пальцами Флинса. И соприкасались друг с другом, растворяясь в воздухе. Это было так сказочно, словно Иллуги вновь восемь лет – лежа в постели, продирал слипающиеся глаза, лишь бы узнать, что главный герой получил магию, доступную лишь избранным. Сказки на ночь, да, они. А сейчас он видел все своими глазами.  И в этой сказке, что писалась с его жизни, ему запрещали геройствовать.  — Я справлюсь самостоятельно. Слова Флинса звучали увереннее, чем сам Иллуги. Чем то, что в юноше звалось решимостью. Верой в себя. Верой в себя, которая тихо, бесшумно отступала назад – знала сама, что не выдержит и секунды, едва агония разрушит свои оковы. Выпрыгнет, ударяя сильнее, чем ужас. Ужас, играющий с сердцем Иллуги.  — ...благодарю Вас, но Вам стоит отдохнуть.  Рука сильнее сжала древко копья – хотел ли он его сломать, показав, что он полон сил,  или выместить саму злость на себя, на свою беспомощность, юноша и сам не знал. Но продолжил наблюдать, видя перед глазами лишь Никиту, с упреком смотрящего на него. Стоишь, ничего не делаешь? Помочь не хочешь? Сказал бы Никита такое в реальной жизни? Нет, конечно. Он был бы первым, кто усадил Иллуги у дерева и строго-настрого запретил приближаться к костру, пока его не разожгут.  Флинс коснулся нижней веточки, что лежала под всеми поленьями. И огонь от его пальцев, как и в доме, едва он касался свечей, вспыхнул. И пламя лизнуло кору, потянувшись вверх. Иллуги отследил взглядом огонь, дымом устремившийся к небу. Глаза невольно прищурились от жара, но отводить внимание от языков пламени, то грезящих о небе, то припадающих к бревнам, ему не хотелось. Что-то теплое разгорелось вместе с этим костром – и это что-то было в душе. Теплым медом растекалось в груди, закрывая множество ранений. Ранений, нанесенных смертельно острым ножом. Все они, болящие, напоминающие о себе, мешающих дышать полной грудью, закрывались, отступали. И чьи-то леденящие руки соскользнули с плеч. Да и дыхание этого кого-то – страха – ушло, оставило юношу.  Иллуги опустился на землю, откладывая копье. Голова слегка наклонилась вбок, изучая, как именно построен костер. Это было странно. Поленья лежали как-то по-детски, их словно складывал ребенок. И юноша даже не сразу вспомнил, что костер строил дух.  — Никита учил меня по-другому ставить поленья, – фраза вырвалась быстрее, чем Иллуги успел подумать о ее уместности. Юноша провел пальцем по снегу, вырисовывая круг. Стойте. Что он сейчас сказал?  Нет. Кому он это сказал!?  Иллуги оторвал руку от снега, распахивая глаза. Нет-нет-нет-нет. Пальцы мелко задрожали. И паника, неконтролируемая, мгновенная, придавила юношу, била по лицу. Подступила к щекам, окрашивая их в алый. Но не от мороза, нет. От себя самой, от стыда. Оттого, что сердце сжалось.  — Как именно? – Флинс перевел взгляд на костер. Иллуги вздрогнул лишь от одного голоса духа. Как именно? Как именно!? Нежно-голубые глаза прерывисто перевели взгляд на того, кто – возможно, да, возможно – сейчас зол. Тот, кого он упрекнул, тот, кого его слова, предательски выброшенные на воздух, посмели задеть. Он посмел. Посмел задеть.  Но Флинс смотрел лишь на костер. Его это не волновало? Не волновал упрек? То, что Иллуги буквально обвинил в неумении базовых вещей?  Нет, это же было не обвинение. Он просто сказал, что его учили по-другому, да?  — Крест-накрест, – Иллуги показал дрожащими, предательски дрожащими руками, – он говорил, что так огонь быстрее разжигается. Смысла отнекиваться, буркнув: "никак", не было. Раз начал, стоило продолжить. Но почему так страшно? Страшно до скачущего голоса, до холодного сердца.  А дух, постояв с полминуты, переложил двое из поленьев. Не крест-накрест конечно, этого у него не получилось, но все же он, постаравшись прислушаться к юноше, предпринял попытки. И от этого на душе стало... теплее? Иллуги нахмурился, опустив взгляд. Его послушали? Послушали, не разозлившись? И вся конструкция с грохотом рухнула в снег – поленья раскатились в разные стороны.  Иллуги замер, резко возвращая взгляд к развалившемуся костру. И внутри него, сперва заулыбавшись, рассмеялся маленький мальчик, заставляя юношу следовать его примеру. Он старался сдержать смех, рвущийся наружу. Даже рот ладонью накрыл – не спасло. Последним, что заставило его перестать бороться, это вид господина Флинса. Иллуги переметнул взгляд нежно-голубых глаз на духа, смотря снизу вверх на его растерянное лицо. И все. Юноша закрыл глаза рукой, лишь бы не рассмеяться еще больше.  Негромко, скорее на выдохе, но рассмеяться.  — Простите, я... – его глаза все еще скрывала рука, – простите, я не хотел. Иллуги чувствовал, как внутри его страх, воспитанная часть уже лежали при смерти, последними своими словами призывая юношу к благоразумию, к рамкам приличия. Но ребенок смеялся громче.  Флинс вернул взгляд на Иллуги. В нем не было обиды, разочарования в юноше. Ему и самому в какой-то момент захотелось улыбнуться.  — У всех бывают неудачи, – дух присел, подбирая с земли поленья. Едва дыша, Иллуги с улыбкой на лице проводил движение господина Флинса. Взгляд нежно-голубых глаз, не застывая, перескакивал с полена на полено – случится ли еще что-то?  Это было странно. Почему он улыбался рядом с ним? Почему не возвращался к страху? — Даже у духов? – Иллуги облокотился на локти. — Даже у духов, – Флинс, вернув поленья на место, коснулся нижней ветки, возвращая огонь. Выходило интересно. Духи не идеальны – в них тоже были недостатки. Как и в людях, которые каждый день, выходя из дома – а может даже и дома – сталкивались с неприятностями.  Юноша, запрокинув голову, зажмурил один глаз. Что ему бы такого вспомнить? Его детство, что он провел, смущаясь каждого, было полно различных интересных случаев.  Но наступила тишина. Такая странная, необычная. Такая, которую вроде хотелось заполнить разговором, сдуть ее, но и молчать... молчать тоже можно было. И юноша не знал что делать. Внутри все металось, рвалось на части. Так больно, так сложно. Господин Флинс стоял спокойно. Спокойно. Не делал шаги, молча наблюдая за языками пламени.  — Однажды я сжег наш с семьей ужин, – неожиданно для себя начал Иллуги, – сам вызвался готовить. — Вас не наругали? – Флинс остановил взгляд глаз оттенка холодного солнца на шраме юноши на шее. От чего тот мог быть? Он же не от... побоев? — Ой, нет, – он легко махнул рукой, не замечая чужого внимания, – Никита наоборот еще долго смеялся с меня. Сейчас я готовлю намного лучше. Иллуги, прикрыв глаза, довольно улыбнулся. Хвастался? Хвастался. Внутри него, заросшего лишь страхом, объятия которого сжимали до хруста ребер, и беспомощностью, сковывающую его движения, разрасталась гордость за умение, дарованное ему чуть ли не от богов. Во время пиров, что были нечасто, юноша, отмахиваясь от неодобряющих взглядов товарищей, бежал на кухню, помогая матерям и девушкам. И выбегал с блюдами – конечно, не самыми богатыми – ставя на стол свой "кулинарный шедевр", как выражались те, кто отпускал предрассудки.  Взгляд нежно-голубых глаз вновь устремился к новому, вновь построенному костру.  — А Вам часто приходилось разжигать костры? – Иллуги заинтересованно поднялся, подарив свое внимание духу. — На моей памяти, практически никогда, – взгляд Флинса метнулся к юноше, после возвращаясь к огню, – обычно нет нужды. — А сейчас есть? – он слегка наклонил голову, с улыбкой наблюдая за духом, чьи глаза оттенка холодного солнца наблюдали за играющимся пламенем. — Сейчас есть.  Сейчас есть? А... это из-за него? Иллуги поджал ноги, обнимая колени. Но взгляд нежно-голубых глаз не покидал лица духа – о чем тот думал, когда в отражении его глаз играли языки пламени? Когда бледную кожу освещал теплый свет огня, обжигая своим жаром?  Юноша протянул руку к костру, рассматривая, как на его пальцы ложилась тень. Огонь был единственным источником света, что позволял видеть лес вокруг, и не воспользоваться возможностью изучить, как лучше будет подарить рисунку глубину, было бы преступлением.  По краям пальцев огонь дарил свой теплый оттенок, разукрашивая их в оранжево-розовую гамму. А к середине, там, где проходила кость, цвета уходили в темный, что с легкостью можно было заштриховать. Но взгляду художника, живущему внутри юноши, этого было недостаточно. Он скользнул выше, к тому, кто не обращал внимания на все его размышления о тенях. Господин Флинс.  Дух, не изменив своего положения, стоял напротив костра, наблюдая за дымными прядями, ускользающими вверх. Свет падал на его лицо, но как-то... как-то иначе. Живой, теплый, он не был совсем не похож на фиолетовое сияние фонаря, придающее ему пугающий вид. Нет, здесь было что-то другое. Тени ложились иначе, глубже, тайнее. И юноша... нарисовал бы его.  Иллуги резко перевел взгляд обратно на руку. Это было странно. Сама эта мысль. Едва ей что-то позволило появиться в голове, разум внутри отвесил ему пощечину. О таком думать нельзя, нет. Нужно ли что-то сказать, переведя тему в голове в другое русло?  — Вы... – юноша старался придумать вопрос находу, – Вы не чувствуете холод, верно?  Он сам не знал, зачем задал этот вопрос. Ему просто нужно было спросить хоть что-то, лишь бы не слышать одинокую, однако невероятно громкую мысль – как бы он нарисовал господина Флинса? Какой ракурс выбрал бы?  — Не чувствую, – дух перевел взгляд на Иллуги.  Значит... значит все было ради него? Юноша распахнул глаза, накрывая ладонью рот. Он думал об этом. Да, думал. И прекрасно понимал, что дух едва ли испытывал температуру. Но все же узнать об этом напрямую не было приятным осознанием.  — Тогда... позвольте спросить, – Иллуги поджал губы. — Слушаю Вас. — Зачем Вам печь в доме? – юноша отвернул голову, опуская пальцы в снег. Если он скатает снежок, избавит ли его это от неловкости? — Я строил жилище, основываясь на ваших домах, – Флинс завел руки за спину, взглянув в небо. Туда, где скрывался родной мир его гостя, – на домах людей.  В голове оказалась навязчивая мысль спросить, хотел ли господин Флинс быть похожим на людей. Но это неуместно, некультурно. Иллуги не имел права задавать вопрос, лезущий в душу тому, кто не особо был близок ему. Возможно, дух хотел. А может ему это привил тот парень, с которым он был знаком.  Юноша вернул взгляд нежно-голубых глаз на Флинса. А дух смотрел на собственное предплечье, на место, где еще недавно лежали чужие пальцы. Пальцы, что прикоснувшись, распространили странное тепло. Следов не было, нет. Была лишь память, как юноша схватил его, как прижался к его спине. Пальцы провели по предплечью, коснулись запястья. Что это? Что это такое? Странно, слишком странно. Взгляд глаз оттенка холодного солнца покрылся тайной. Тайной, которая была непонятна даже ему.  Но юноша не понимал, что привлекло господина Флинса. Там рана? Его кто-то задел?  — Вы ранены? – Иллуги пересел на колени, слегка наклонившись в сторону духа. Хотел ли он увидеть, что раны на деле нет?  Флинс поднял взгляд, заглядывая в нежно-голубые глаза, полные честности и непонимания. И смотрел он долго. Так, что что-то внутри юноши сжало грудную клетку в тревоге.  — Вы не... "Вы не помните?". Вот, что хотел он спросить. Но... здесь все было очевидно.  — Нет, – ответил дух, убирая руку, – не ранен.  И Иллуги выдохнул, возвращаясь обратно. Ему больше не было надобности рассматривать чужую руку. — А Ваша рана? – Флинс шагнул к юноше, – позвольте взглянуть.  Всего один шаг. Всего один. Дух развернулся слишком резко для того, кто стоял неподвижно уже которое время. Слишком резко шагнул, проявляя излишний интерес к его ране. Или не излишний? Он же тоже интересовался! Нет, стойте, не приближайтесь!  И юноша вновь почувствовал на плечах леденящие руки существа, что напомнило о себе. Страх? И Иллуги попятился назад. Слишком быстро, слишком резко. — Не надо, – он резко замотал головой в отрицании. Голос дрогнул, – все в порядке, все в порядке. Флинс замер. И отступил на шаг назад. Взгляд глаз оттенка холодного солнца забегал по лицу испуганного юноши, выискивая что-то, что дало бы ему ответ. Но он не нашел. Да, не нашел. И приобретя странную, непонятную эмоцию, взгляд опустился на снег. — Хорошо.  Иллуги отвел глаза, поджимая пальцы. Что это было? Неужели тот, кто держал его в своих холодных руках, вновь напомнил о себе? Да, напомнил. Уже позабыл, где ты? Я лишь на секунду отошел, а ты уже рвешься к духу, беспокоишься о нем?  Юноша обхватил колени, возвращая взгляд к костру. Флинс не желал ему зла, он наоборот беспокоился о нем. Или желал? Иллуги громко сглотнул, поднеся руку к голове. Пряди у лица зачесались назад, оставшись там, поддерживаемые ладонью. На лбу выступил липкий пот, происхождение которого... из-за испуга, сбившего сердечный ритм? Из-за костра, к которому юноша сидел близко? И он вновь испытывал терпение господина Флинса. Рано или поздно он разозлится, схватит его за шею, заглядывая в испуганные глаза. Скажет ли, что устал от его вечных истерик? Вероятно. Юноша покосился на Флинса, вернувшего взгляд к языкам пламени.  Или не сделает так? Или сделает? Иллуги, сжав руку в кулак, убрал ладонь с волос, тут же пальцами принявшись протирать глаза. Ждать, пока терпение духа лопнет, было хуже, чем если бы он набросился сразу.  *** Пальцы коснулись корешка книги, собирая пыль с его поверхности. Его не касались, не нуждались в страницах, хранящих в себе знания. Знания о людях. О тех, кого защищали духи. Взгляд юноши бегал по обложке, цвет которой не был ему знаком. Он в жизни не видел такого оттенка, насыщенного, яркого, невероятно красивого. И подушечки пальцев провели по книге, собирая тактильные ощущения. И пыль. Иллуги едва ли хотел открывать, заглядывая внутрь, искать ответы на вопрос, сжимающий душу в нервном ожидании.  Но первая страница словно сама оказалась перед нежно голубыми глазами. "Человек, застрявший в мире мертвых". Человек, застрявший в мире мертвых это он. Его тело, он сам был жив там, где могли застрять лишь души.  Здравствуй, дорогой читатель.  Ты едва ли желаешь, чтобы тот, кто оказался рядом с тобой, ушел из нашего с тобой мира. И я расскажу тебе мою историю. Готов ли ты к тому, чтобы пережить боль от потери? Едва ли. И я покажу тебе, как продлить жизнь тому, кто нарушил твой покой. Садись и читай, как задержать того, кто дерзнул похитить твое сердце.  Иллуги аккуратно закрыл книгу. Ответа здесь не было. Было лишь противоположное тому, чего он желал больше всего. Но глаза не хотели расставаться с цветом, поражающим их.  Подхватив следующую книгу, юноша открыл ее первую страницу. Буква, с которой начиналась рукопись, возвышалась над остальными раз в пять. И ее цвет, алый, насыщенный, привлекал больше всего.  Неделя первая:  Я влюбился. Не заговаривал с ней ни разу, она даже не знает о моем существовании. Но я слежу за ней, за каждым ее движением, за каждым вздохом. Как она играет со своим сыном, как носит воду из колодца. Я хочу, чтобы она была моей. Хочу утащить ее ко мне.  Неделя вторая:  Пьенс, мой друг, мой самый лучший друг, утащил ее для меня. Сделал это по моей просьбе, утащил ее в мир мертвых ради меня. Она страдает, мне больно. Но я не отпущу ее. Нет. Теперь она моя.  Иллуги захлопнул книгу, взгляд устремился вперед. Подождите... О чем писали эти два духа? "Похитить твое сердце" и "Я влюбился". Духи умеют любить?  — Господин Флинс, – юноша перевел взгляд на духа, читающего книгу, – духи они... влюбляются?  Глаза оттенка холодного солнца остановились на одном слове. Не перечитывали его, не следовали дальше. Просто смотрели на буквы, что говорили им одно и тоже.  — Да. Да? Вот такой короткий ответ? Духи умеют любить? Юноша не сводил взгляда с Флинса. Духа, который продолжал смотреть в книгу.  Да? Они могут любить? Тоже могут? Юноша на секунду открыл рот, шумно набирая в легкие побольше воздуха. Но тут же закрыл его. А что он мог спросить? Понятно лишь то, что духи могли помогать друг другу. Пьенс, о котором говорил автор, утащил эту девушку ради своего друга. Значит они не всегда действовали в одиночку. И книга вновь открылась на первой странице. Неделя третья: Она просит меня вернуть ее домой. Но я-то не верну. Могу, но не буду. Я же люблю ее, и она, отбросив мысли о семье, тоже полюбит меня. Иллуги резко распахнул глаза. Дух мог вернуть ее домой? Но не хотел? Не Пьенс. А он. Дух, писатель, что не утащил, но мог вернуть. Взгляд нежно-голубых глаз медленно нашел Флинса, все еще смотрящего на то слово. Не читал дальше, просто смотря в одну точку. Значит... и он мог вернуть его домой. Но тогда почему не возвращал!? Юноша ступил на шаг назад. Зачем он держал его здесь!? Почему... Нет... Подождите! Почему он еще здесь, если господин Флинс мог его вернуть!? Он не гость духа. Он его пленник! Значит... Нет, пожалуйста, скажите, что это не так. Скажите, что господин Флинс не хочет втереться в доверие к нему, а потом навредить!  Руки, держащие раскрытую книгу, задрожали. Он. Мог. Его. Вернуть. Мог! Но не делал этого! Тот дух не был похитителем, но мог вернуть. Взгляд метнулся к копью, опирающемуся на книжный шкаф.  План, в котором Иллуги начинал доверять, медленно исполнялся. И юноша начал это понимать – посиделки у костра, где он расслабился, настольная игра, где он забылся. Все было спланировано. Ну конечно.  Книга выпала из рук. Даже не выпала, Иллуги просто бросил ее, хватаясь за копье. И древко дрожало в пальцах. Нет, не от холода.  — Вы можете меня вернуть, – и это был отнюдь не вопрос. Это было утверждение, – можете, но не возвращаете. Почему?  Юноша шипел, словно змея. Злость, обида, они переполняли его. А страх рассмеялся, хлопая себя по бедру. Я же говорил! — Могу, – Флинс захлопнул книгу, – но и не могу. Ах, не можешь, какой ты бедный. Можешь и не можешь. Ты вообще слышишь себя!? Иллуги сильнее сжал копье, отшагивая назад. Его предали, буквально обвели вокруг пальца. Запудривали мозги заботой, чтобы потом что-то с ним сделать. Иллуги даже не хотел думать что.  — Это может сделать только влюбленный дух. А я, – Флинс вновь посмотрел на книгу, – а я не влюблен в Вас.  Юноша сжал челюсть настолько, что зубы заскрипели. Врал ли он ему? Или это правда? Неужели он лгал ему все это время? Просто. Лгал. Хотел задержать в мире мертвых. Но для чего? А дыхание прерывисто, часто.  Нежно-голубые глаза забегали по ряду, в котором они сейчас стояли. И в голове возникла мысль. По своей сути простая и логичная. Спросить у другого духа? Да, он спросит. Ему раскроют правду. Скажут, если господин Флинс соврал, посмел ему соврать.  Шаг назад, второй. И Иллуги сорвался с места.  Как он оказался так быстро в другом конце библиотеки, юноша не знал. Но он видел незнакомого духа, лениво перелистывающую страницы книги. Страха перед ней, даже не обратившей внимания на прибежавшего к ней человека, не было. Весь страх, что был в Иллуги, забрал на себя Флинс. Но копье он сжимал так, что побелели костяшки. — Это правда, что только влюбленный дух может вернуть человека в мир живых? – юноша чуть ли не схватил ее за руку, дергая на себя. Но вовремя остановился.  Девушка лениво перевела на него взгляд, окидывая юношу взглядом с головы до ног и обратно.  — Правда, – она вновь посмотрела в книгу, – ты, человек, только узнал об этом?  Иллуги явно не заинтересовал ее ни своим внезапным появлением, ни тем, что он человек в мире мертвых.  И да, он только узнал об этом. Только узнал, что духи влюбляются, только узнал, что другие духи могут возвращать людей в мир живых. Он просто человек, откуда ему это знать!?  И юноша попятился назад. Взгляд нежно-голубых глаз бегал от лица скучающего духа до книги в ее руках, запястья которых были увешены золотыми браслетами. Не было похоже, что она врала, не было похоже, что она с господином Флинсом заодно.  И Иллуги скрылся от нее, забежав в другой ряд. Дыхание восстановить? Нет, сейчас у него не получится. Как и не получится успокоить сердце, бьющее по вискам.  Прислонившись спиной к книжным полкам, он резко скатился вниз, на пол. Копье легло рядом, а пальцы запутались в волосах. К горлу подступила тошнота. Иллуги, зажмурившись, сглотнул. Но легче не стало. И ладонь прижалась ко рту. Дышать, пожалуйста, дышать. Может... нет, не может... влюбленный... он не влюбленный... Юноша сжал челюсть, запрокидывая голову назад. Он должен сдержать все в себе.  Значит, Флинс не врал ему? Та девушка едва ли имела выгоду с лжи ему. Они с духом не здоровались, не улыбались друг другу. Значит, и не имели теплых отношений.  — Молодой господин.  Иллуги резко дернулся, подхватывая копье. Он здесь!?  Флинс нашел его меж стеллажами. Стараясь идти бесшумно, дух заглядывал в каждый ряд, выискивая юношу. Нервно выискивая юношу. И он нашел его, сидящего на полу. Даже не смотрящего на него.  — Я не приближусь к Вам, – он отшагнул назад.  Глаза оттенка холодного солнца опустились на острие копья, направленное прямо в его сердце. И древко в чужих руках дрожало.  — Я знал, – сказал Флинс тихо, – и не сказал.  Иллуги ничего не ответил, попросту не хотел. И не знал, что боролось в нем сейчас – боль, страх или чувство тошноты. И если тошноты, то была ли она от себя или... Иллуги смотрел лишь на Флинса. — Влюбленный дух также может вернуть Вас, это правда. Я скрыл это от вас чтобы не давать ложных надежд, – голос все еще звучал тихо. Но слишком странно. Оттенок у него был... печальный? – я ошибся.  Он знал, знал изначально, что человека мог вернуть и влюбленный дух. Но молчал. Почему? Чтобы не давать... ложных надежд?  — Вы точно не врете?  Иллуги опустил острие копья. Руки не могли держать оружие, а каждое слово вызывало лишь желание прижать ладонь ко рту, лишь бы сдержать тошноту. Но он спросил. Ему это было важно.  — Будьте уверены, нет. Веки опустились сами собой, а пальцы разжали древко оружия. Хотелось верить, правда хотелось. Ему оставалось лишь это. И читать книги далее.  — Мы можем продолжить искать ответ, – Флинс взглянул в сторону, откуда они оба сбежали. Кто-то в попытках избавиться от тошнотворной правды, кто-то, чтобы найти того, кто покинул его, – если Вы в состоянии.  — В состоянии. Иллуги, в последний раз взглянув на копье, поднялся на ноги. Господин Флинс тоже искал ответ, иначе зачем ему было рассказывать о библиотеке?  Один ряд сменял другой, словно страницы книг, которые перелистывали от скуки, даже не заглядывая в них. Нужна была лишь одна, та, в которой была развязка. И они дошли до нее.  Иллуги касался корешков книг, читая названия – и совершенно не знал, с какой начать. Какую схватить, какая даст ответ. Две из тех, что он схватил, не подумав, раскрыли ему тайны, доселе неизвестные ему. Да и обычному человеку, если честно. Но шаг замедлился, а потом и вовсе остановился.  Почему он не заметил эту книгу сразу? Одинокая, единственная лежащая на полке. Покрытая золотом. Она, книга, издавала слабое свечение, приковывая взгляд нежно-голубых глаз. Что за книга? Иллуги подобрал ее осторожно, боясь повредить. Будь она в мире живых, ее хранили бы в закрытой библиотеке короля под семью замками. А сейчас... а сейчас он касался ее.  — Что это? Юноша открыл первую страницу.  Каллиста и Инферно 263 год до нашей эры  Замедлив шаг, Флинс развернулся, опустив взгляд на книгу, что сейчас лежала в руках его гостя. Он знал, что это. Знал. И поэтому, уделив предмету лишь секунду, вернул внимание Иллуги. Ее слабое свечение едва подсвечивало лицо юноши, бликами играя в его нежно-голубых глазах, страницы книги слегка приподнялись, стараясь тянуться к тому, кто посмел тронуть ее. Нет. Она тянулась к человеку. И глаза оттенка холодного солнца опустились ниже, на пол.  Юноша поднял взгляд. Почему ему не отвечали? Не знали? И Иллуги продолжил читать.  Отныне я, Велья, являюсь свидетелем союза между человеком, Каллистой, и духом, Инферном. На моих глазах был заключен их союз, который продлится до смерти духа.  Да будут они счастливы!  Иллуги нахмурился. Это что еще за союз такой? И взгляд нежно-голубых голубых глаз нашел господина Флинса. — Что это? – повторил свой вопрос юноша. — Вы, вероятно, прочитали про союз? – дух оторвал взгляд от пола, встречая активный кивок Иллуги, – в эту книгу заносятся союзы между человеком и духом. Давняя практика, – он слегка нахмурился. Ему не нравилась эта книга? Эти союзы? Эта практика? – однако он, союз, обязан быть закреплен ритуалом, где дух лишается части силы и половины жизни. Ритуал? Иллуги вернул взгляд на страницы, буквы на которых писались чьей-то уверенной рукой. И такое есть у духов? Но едва ли юноша хотел задумываться над условиями – лишиться половины жизни, это словно если бы он умер через лет десять или пятнадцать. Звучало... звучало страшно. Как и сами слова о силе. Она была важна для духов, и лишиться... — Части силы... – прошептал юноша, – это, извините за вопрос, больно?  — Это невыносимо больно для духа первые несколько лет. После он привыкает, – голова Флинса повернулась вправо, позволив взгляду окинуть книги, отдыхающие столетия на полках, – дух-свидетель, при котором заключался союз, вносит имена сюда, – Флинс кивнул головой в сторону книги.  Это еще и больно для духа? Тогда... какую боль он испытывает? Иллуги, перелистнув пару страниц, обнаружил для себя лишь еще три пары имен.  Эдвард и Травна 147 год Всеволод и Вэлла  595 год Цзин и Ноки 783 год Последняя запись вносилась в эту книгу несколько столетий назад. Четыре духа, четыре человека. Руки потянулись к полке, чтобы вернуть на место то, что хранило в себе имена решивших переплести собственные судьбы. Но свечение замерцало, засопротивлялось тому, чтобы от него так легко избавлялись. Взгляд нежно-голубых глаз зацепился за это слабое сияние. Как и глаза оттенка холодного солнца.  Дух протянул Иллуги книгу. Когда он поддел ее, коричневую, всю в пыли, юноша не заметил. Но расстояние между ними, стоящими друг напротив друга, было велико, и взять предмет из чужих рук, не сделав шаг вперед, было невозможно.  — Вам стоит ее прочитать, – Флинс не сводил глаз с юноши, – я пройдусь далее. И Иллуги поджал губы. Взгляд метался между протянутой книгой и лицом духа. Как ему сказать, что приближаться он не хотел? Но Флинс положил книгу на другую полку, так, чтобы юноша не перепутал ее ни с какой другой. И просто развернулся, оставляя Иллуги наедине с чтивом. Юноша, смотря ему вслед, нервно прикусил губу. Что в этой книге? И пальцы подхватили ее, раскрывая на первой странице. переписать Здравствуй, дорогой читатель. Я, Велья, готова представить тебе мой труд... Да, спасибо, конечно, за вступление, но, пожалуй, Иллуги его пропустит. И он перелистнул пару страниц. ...Мне, как и тебе, прискорбно понимать, что живой человек может прожить в мире мертвых не больше года... Юноша резко вздрогнул, переборов желание отбросить книгу. Меньше года. У него есть меньше года, чтобы найти ответ. Пальцы мелко задрожали, а вслед за ними и текст, выписанный чужой рукой. Буквы запрыгали по странице, мешая читать дальше. Иллуги судорожно вздохнул. Если он хотел узнать больше, ему нельзя было поддаваться эмоциям. Нет, совершенно нельзя. И книга открылась примерно на середине. ...Ужас, что творится в голове у влюбленного духа. Он сходит с ума, и это даже не метафора. И я была свидетелем такой недолгой – всего год – но любви.  Он забрал ее в мир мертвых с ее разрешения, не рассказав ей правды. И она не могла сделать и шага без его ведома, чтобы он не знал. Он был везде. В отражении воды, в шелесте листьев, в ее снах. Она просыпалась, а он сидел напротив. Она ела, а он стоял за ее спиной. Она не могла заняться ничем, даже вышивкой, ее любимым делом, ведь это могло навредить ей. Ей суждено было лишь сидеть и смотреть на него.  Он сжег все вещи, что она взяла с собой в мир мертвых. Все платочки, все книги, все письма, всю одежду. Он говорил, что она из знатной семьи. Все это стоило дорого, но он сжег. Потому что это вызывало в ней улыбку. А улыбаться она могла только ему.  Она сходила с ума. Она забывала свое имя, ведь он звал ее "моя". И он хвастался этим... Иллуги резко захлопнул книгу, не страшась, что она развалится в его руках. Духи любили именно так!? Юноша зачесал передние пряди назад, взглядом бегая от одной полки к другой. И тошнота вновь напомнила о себе.  Тогда неудивительно, что господин Флинс не рассказал об этом способе.  Но все тело трясло. Трясло, словно юноша стоял на морозе, едва прикрывшись грязной тряпкой, валявшейся у порога. А если Абаас... А если Абаас стал одержим им?  Если следил за ним еще в деревне, как делал тот дух, в той второй книге. Если следил всю дорогу. Нет, пожалуйста, нет!  Иллуги скатился вниз, поджимая ноги к себе. Взгляд нежно-голубых глаз метался от полки к полке, от одного угла к другому. А если Абаас здесь? А если Абаас следил? И сердце колотилось в глотке.  Голова резко повернулась вправо. И там взгляд нашел Флинса, чьи пальцы вели по строкам незнакомой книги. Читал. Спокойно читал. И не видел никакой опасности. Значило ли это... что и Иллуги в безопасности? Юноша вернул взгляд на книгу. Дух не просто так дал ее ему, нет. В ней был... ответ? Что-то, что дало бы подсказку? Ему нужно... Ему нужно было читать дальше. Даже если было страшно. Даже если тошнота накатывала волнами. И палец поддел случайную страницу.  Глава 5. Ритуал. Ритуал... Тот самый о котором говорил господин Флинс.  ...Я была рядом с Травной в момент ее агонии. Видеть такое я не пожелаю ни одному духу, ни тем более человеку, ее возлюбленному Эдварду... ...Но вернемся же к самой сути. Помимо того, что дух теряет часть своей силы, что приводит к невыносимой боли, сковывающей на десятки лет, теряет половину жизни, оставляя себе и тому, кого любит, жалкие сотни лет, я хочу поговорить о человеке.  Как бы прискорбно для человека это не звучало, но он теряет связь со всеми людьми. Его не видят, его не замечают. Он может говорить лишь со своим возлюбленным другими духами, если ему позволят, конечно. До конца их жизни. Он больше не человек. Но и не душа. Он что-то между.  Иллуги, медленно закрыв книгу, посмотрел на обложку. Провел пальцами по выцветшим буквам, по стертой коже. Эти люди что-то между. Не человек и не душа.