Считалочка

Иллуги медленно приоткрыл глаза, замечая перед собой лишь мутную картинку. Где-то впереди силуэт... постели? Да, вероятно, постели. Мягкой, такой манящей. Такой, что не предала бы его тело, уснув он на ней. Но тогда бы он предал себя. И сейчас он тоже предал себя. Уснув за столом, уснув, когда смотрели на его тело. А не на творчество.  Взгляд скользнул выше, к белой печи, что, уже остывая, все равно отдавала последнее тепло. Тело затекло, ужасно, ужасно. Настолько, что пробежавшая дрожь разбила бы его, заныла в плечах, в руках. В руках, покрывшихся грязью.  Красивые руки...  Сердце пропустило удар. И боль в груди, давящая, сгибающая пополам. Такая, что хотелось сжаться в комок, перестать существовать. Иллуги резко закрыл глаза.  Нет, он не хотел, не хотел ничего видеть. Убиться, не дышать, умереть. Сидеть с закрытыми глазами, не видя того, кого он привлекал, кого привлекало его тело. Едва дыша, юноша поднял голову. Но глаза были закрыты, зажмурены. Флинс стоял где-то рядом, дышал, но спокойно, ровно. С плеч соскользнуло одеяло. Одеяло, которым его укрыл... господин Флинс? Иллуги обернулся, наблюдая за складками на ткани, валяющейся на полу. — Вы проснулись, – ушей юноши коснулся тихий голос духа. Нежно-голубые глаза дрогнули. Он здесь. Он действительно здесь. Наблюдал за ним, пока он спал. И одеяло лишилось чужого взгляда. Первого из двух. Юноша громко сглотнул, зная, что едва ли перебьет стук сердца. Стук, рвущийся наружу через горло – именно там, именно там оно стучало.  Иллуги резко развернулся, пряча ладони под столом. Дух продолжит смотреть на его руки? Да? Там они были в мнимой безопасности. Такой, которая едва ли защитила его грязные, грязные от чужого взгляда руки. Нет, их даже красил оставшийся на мизинце след от угля в карандаше. От него они представали бы в своем лучшем свете. Но никак не стирали чужой взгляд. А голова покачалась вверх-вниз, отвечая на вопрос. Вопрос? Дух констатировал факт.  А Флинс, оперевшись о стену, оторвал взгляд – второй из двух – от скомкавшегося одеяла.  Оно больше не вызывало интерес – теперь его цель юноша. Цель на что? На что цель!? Иллуги не постичь мысли духа. Наверняка они были сложены, разложены по полочкам. Аккуратные, опрятные. Не путающиеся меж собой в отличие от... его. Его, что перескочили страха на чужую... заботу? Это странно. Это очень странно. Забота? Его укрыли одеялом – забота?  Юноша сжался под чужим взглядом. Как он выглядел в глазах духа?  Как он... он... Одеяло на полу... Иллуги резко, больно замотал головой. Зажмурился со всей силы, что позволили ему глаза. Нет-нет-нет! О чем он думал!? И взгляд мгновенно нашел Флинса. Флинса, стоящего впереди. Что еще ему может показаться привлекательным, если он отвернется? Он не хотел знать. — Вы достаточно долго спали, – дух едва оттолкнулся от стены. Но этого было достаточно, чтобы Иллуги дернулся назад, – Вам необходимо немного размяться, – он остановился, заметив реакцию на свое действие, – но будьте осторожны, не забывайте о ноге.  Юноша повел плечами – те действительно ныли, мешая даже пошевелиться без боли. Так, будто он вновь тренировался десяток часов после долгого перерыва, будто он болел, позволяя чужой ладони чувствовать его жар. И от этой боли помогла бы разминка. Простая, обычная разминка. Такая, что потянуться, помахать руками.  Стул проехался по полу с характерным скрипом, задевая скомканную ткань. Но на этом все закончилось. Все. Все его действия. Боль ли была препятствием или страх? Препятствием к тому, чтобы встать, зажить вновь. Оттолкнуться от стула, подняв потерянное с плеч одеяло. Такое, что упало, лишив юношу защиты – защиты от чужих глаз на его теле. Иллуги больно прикусил губу. До крови. И пальцы подхватили одеяло, подобрали к груди. И каждое движение отслеживал взгляд оттенка холодного солнца. Такой липкий, такой тяжелый. Такой, что хотелось накинуть на себя одеяло и спрятаться, свернувшись комок. Упасть на пол, притвориться мышью. Но здоровая нога позволила телу принять вертикальное положение. Нет, он не спрячется. Он смелый, он сильный.  Боль или страх?  Юноша остался стоять на месте. Но ведь... просто пройтись, перетерпеть боль в ногах и плечах, ничего сложного, да? Подойти к постели и положить одеяло, заправить. Или он боялся не боли, а господина Флинса? Ну же, вспомни про его терпение. И Иллуги, сжав челюсть до скрипа, сделал шаг. Руки прятались за одеялом, залезали под подушку. Сжимались в кулаки, когда появлялись на виду. Заправить постель. Ему нужно было заправить постель. И не показать, что он боялся. Но от каждого движения в плечах разгорался огонь. Такой, что хотелось шипеть, жмуря глаза. Иллуги оперся о мягкий матрас кровати, поджав пальцы. Ему нужно было размяться, без этого никак. Но было бы странно, если он сейчас начал выгибать спину, да?  Нет, не странно. Страшно.  Господин Флинс, он смотрел, наблюдал за каждым его движением.  Можно было лишь попросить, сказать словами через рот. Быть человеком. Все люди умели разговаривать, умели слышать и слушать. И духи тоже умели слышать. Это маленькая просьба, да? Но до чего же было страшно. Если он разозлится? Если он подойдет, согнет его руки так, что вдох перестанет существовать? Если скажет: "Боишься разминаться при мне? Тогда я помогу" Нет-нет-нет! Иллуги, дрожа, глянул в сторону Флинса. Руки тряслись, даже уперевшись в кровать. И юноша сглотнул. Дух не сделает так, да? Он не сделает, да?  — Господин Флинс, Вы не могли бы... – Иллуги сжал кулаки, – можно Вас попросить... отвернуться? Я хотел бы... размяться. Было ли это рискованно? По мнению того, кто сейчас умирал от страха внутри юноши – да. Отвернуться? Ты серьезно? Да кто ты такой, чтобы указывать духу!?  Но он просто не смог бы. Не смог бы спокойно дышать, если бы дух наблюдал за каждым его движением, поднятием руки, касанием плеча.  — Я могу выйти, если Вам будет так спокойнее, – Флинс взглядом указал на дверь.   Выйти? Нахмурив брови, Иллуги забегал взглядом по всей комнате. Выйти насовсем? Он... не ожидал такого ответа. — Нет, – юноша неуверенно покачал головой в отрицании. Выгонять духа из его же дома? – достаточно просто... не смотреть.  А Флинс лишь кивнул, отворачиваясь к стене. И Иллуги, выдохнув, посмотрел на его спину, прямую, и уж точно не стоящую у окна. Взгляд духа не найдет его в отражении. Но почему он просто его послушался без вопросов? Без обид?  Это было странно. Всем всегда нужно было объяснять – это сделай так, потому что вот так, вон то этак, потому вон оно как.  И теперь, когда взгляда не было, можно было разминаться. Да? Да. Но все равно странно... и страшно.  Рука вверх, рука вниз. Нога к груди, нога назад. И повторять, повторять, пока боль не уйдет.  Иллуги присел на кровать. В тишине – где он сам старался не издавать ни малейшего звука, ни кряхтения, ни резких выдохов – юноша не слышал дыхания господина Флинса. Тот старался дышать тише?  — Я все, спасибо, – Иллуги отвел взгляд в сторону двери, не желая сталкиваться с глазами оттенка холодного солнца.  — Боль больше не беспокоит? – дух медленно развернулся, – я подойду к столу. — Нет, не беспокоит, благодарю. Эй, погодите. Он что, предупредил его о своих действиях? Но зачем? Чтобы он... не испугался? Иллуги резко перевел взгляд на направляющегося к упомянутому месту духа. — Я знаю, – начал Флинс, – что в Вашем мире есть настольные игры. Не желаете сыграть? – его рука коснулась скатерти, – увы, я не помню ни единой. Но Вы можете предложить любую, я постараюсь вникнуть в правила.  Настольные игры? Иллуги вздрогнул. Настольные игры, что он так любил. Ассоциации с ними всегда были хорошими – семья, товарищи, смех. Бывало, приходил с деревенского собрания, где обсуждали неурожай, а там братишки играли, не зная о проблемах. И вот ты уже не думал о капусте, а о том, кто не туда сходил. И смеялся вместе с ними, тянув за уши проигравшего. Это хороший способ скоротать время, да и он любил это. Передвигать фишки, спасти короля или наоборот загнать в ловушку... (хнефатафл). Зачем дух заговорил об этом!? Неужели прознал его слабость, неужели прочитал его душу!? Чтобы... он расслабился!? Слово обожгло. Сама мысль. Обожгли душу, сердце. И Иллуги резко сжал кулаки. До впившихся в кожу ногтей. До отрезвляющей от мечт боли.  Игра... За рукав потянул кто-то. И юноша глянул в сторону. Маленький мальчик Иллуги. Он тянул его, тянул, смущаясь. Прятал нос и щеки за теплым меховым шарфом, опускал взгляд. А после вновь тянул. Давай... сыграем. Что будет? Мы же так любим играть! Юноша громко сглотнул – неужели он предаст этого мальчишку? неужели он предаст себя? – и глянул на собственные руки. Сколько фишек держали эти пальцы? Сколько раз он смеялся, поддевая ими чужие жетоны? И ладони спрятались за спиной. Неосознанно, неосознанно – скрывал ли он их от собственного взора или все еще чувствовал их грязь? И по плечу вновь постучал внутренний ребенок. И тихо, робко: Пожалуйста... Иллуги тряхнул головой. А впереди скрип половиц. И дрожь пробрала все тело. Заставила отшатнуться назад, поджать ноги, полностью залезая на кровать. И дрожащие нежно-голубые глаза нашли Флинса. Их противником будет дух. Дух.  А если Флинс проиграет? — А ранее Вам доводилось играть?  Иллуги слегка наклонил голову, взглядом бегая по чужому лицу. Искал, искал ответ, боялся пропустить ложь. Или наткнуться на правду? Правду о том, что дух не знал проигрышей, не валялся в куче проигравших, отряхивая осколки поражения. И от этого мог разозлиться.  — Доводилось, – кивнул Флинс, – один раз мне посчастливилось одержать победу, но мой соперник сильно огорчился. И остальные игры я уступал ему.  Уступал? Нежно-голубые глаза опустились на пол, позволив разуму переварить информацию. Значит... опасности ему никакой не грозило? Не грозило же, да? Новичок, спотыкаясь, в любом случае первые игры будет проигрывать. Если наставник не будет поддаваться.  И господину Флинсу стоило ждать поражения, из-за которого он мог... нет, он опроверг это. Он не разозлится. Не разозлится? Иллуги поднял взгляд на духа. Так разозлится или... нет?  — Мы можем сыграть в мельницу... – юноша облизнул губы, отвернув голову. А голос его дрожал.  Слова вырвались сами. Будто кто-то – будто внутренний маленький мальчик Иллуги – открыл ему рот. Выбросил эту фразу, а после сбежал, оставляя юношу наедине с тишиной в голове. А юноша тут же зажал рот ладонью. Хотел отрезать себе язык. А может свести в шутку, сказать мол нет, пожалуй, нет, не хочу. Крикнуть громче, сжав кулаки. Но не сделал этого. Откажется сейчас – не согласится никогда. А такого кое-кто не хотел.  — ...нужны лишь камни.  — Присаживайтесь за стол, – Флинс аккуратно отодвинул один стул, – а я внимательно выслушаю правила.  Иллуги, глянув в сторону духа, медленно оттолкнулся от кровати. В двух метрах от него его страх – и его спаситель – с которым он вот так собирался играть в настольную игру, обогнул стол, останавливаясь у другого стула.  — Для игры требуется по девять камней разного цвета на каждого игрока, – юноша остановился по центру комнаты, оглянувшись на кровать. А точно ли это хорошая затея?  — Цель игры заключается в том, чтобы не дать сопернику собрать три фишки в ряд. Пальцы юноши едва коснулись деревянной спинки стула – прочная. Не сломается под его хваткой. Не предаст? Не предаст его? Взгляд цеплялся за гвозди, скользнул по дереву. И ладонь сжала стул.  — Если соперник все же собрал, то он забирает одну фишку, – нежно-голубые глаза нашли Флинса, – я нарисую поле.  — Звучит просто, – кивнул Флинс, отступив к шкафчику. Иллуги выдохнул. Ему едва ли хотелось опускаться на стул. На стул, который дух специально отодвинул для него. Рука коснулась кончика носа, опустилась на шею. И ноготки впились в кожу. Впились до боли, оставляя красные полосы.  — Не совсем, – юноша, сделав маленький шаг, остановился, – когда фишки закончатся, их нужно будет двигать. — Покажете?  Иллуги сделал еще один маленький шаг – и теперь двигаться вперед не удастся. Он уперся в стул. Двигаться? Больше некуда.  А дух достал два шелковых мешочка из шкафа. Мешочка, что даже звоном не привлекли юношу. Его внимание было обращено на рисунок его родной деревни, что сейчас лежал перед его глазами. Родной дом, кузница, колодец, сплетницы, чьи лица даже без детальной прорисовки возникли перед глазами. Как сейчас там все? Хоть бы не искали их, хоть бы думали, что задержались.  И пальцы подхватили лист, переворачивая его чистой стороной. Чистой, не знавшей, что на обороте хранились чьи-то воспоминания. Теплые, такие теплые словно материнские объятия. Они хватались руками, тянули за собой туда, туда, где было все хорошо. Где его любили. А не желали изнасиловать, убить. И, о все боги, что существуют, что еще с ним хотели сделать.  Схема, да. Схема из квадратов и ровных линий выходила из-под руки юноши. И за каждой линией скользил взгляд оттенка холодного солнца. Скользил, отслеживал. Любопытствовал? Неизвестно. Людям не постичь мысли духа. Грифель шел по бумаге, останавливался на каждом углу, на каждой точке. Но рука не дрожала. Почему? Он больше не боялся? Иллуги прикусил кончик языка. С силой, с болью. И это... помогало ему?  Шумный вдох. Шумный вдох впереди. И линия дрогнула.  Нежно-голубые глаза оторвались от листа. Медленно нашли того, кто сидел напротив. Что господин Флинс там высматривал? — Нужна моя помощь? – дух чуть склонил голову. — Нет, благодарю, – покачав головой в отрицании, Иллуги резко задрожавшими пальцами сдвинул лист на середину стола, – это наше поле.  — Понял Вас. И на стол из одного из шелковых мешочков, что ранее достал Флинс, звонко посыпались монеты.  — Вместо камней смею предложить использовать монеты, что я коллекционирую, – Флинс пальцем спокойно остановил вращение одной из них, – эти, к примеру, из Ваших краев, они для Вас. И нежно-голубые глаза заблестели. Заблестели, отражая в себе каждую, каждую монету. Темную, потертую – им наверняка было больше лет чем ему, чем Никите. Но завораживали они от этого... не меньше. Иллуги слегка наклонился, сдерживая свой порыв схватить хоть одну из них. Монеты, говорящие о богатстве, монеты, едва ли рассказывающие о своей истории, смотрели на юношу. Глядели со всего стола. Но значили ли они что-то для господина Флинса? Знал ли он их историю? — А это мои, – и из второго мешочка высыпались совершенно отличные от знакомых, родных, монеты. Иллуги перевел взгляд на новые блестяшки. Незнакомые, совершенно незнакомые. А на них изображенные в профиль люди, венки. Что за место, откуда эти монеты?  — Вы можете рассмотреть ближе, я совершенно не против. Пальцы юноши коснулись потертой поверхности монеты, что несла на себе ветвь дерева. Глаза юноши никогда такую не наблюдали, не видели ни единой похожей. Другая земля? Иллуги приподнял блестяшку над столом, рассматривая ее с другой стороны – надпись, буквы которой ему не разобрать. А ведь кто-то при дворе короля чеканил ее, даже не представляя себе, где окажется его труд.  — Позвольте спросить, – начал юноша, не отрывая взгляда, – откуда они у Вас? — Не все люди бережно относятся к своим сбережениям, роняя на дорогах монеты, – Флинс потянул завязки на мешочке, – мир мертвых связан со всеми странами, если Вы интересуетесь о происхождении. Для нас, духов, мир мертвых мал, одно расстояние в мире живых превосходит во множество раз расстояние в нашем мире. Потому мне легко коллекционировать монеты из разных стран.  Иллуги отложил его новую фишку, фишку, что была заменой скучным камням. И кивнул. Но ему так хотелось рассмотреть каждую поближе! Его любопытство, рвущееся из глубин души, так и хотело взять верх. Побыть главным, хоть на чуть-чуть, хоть на пару минут. Сдвинуть страх. Но нет. Нет.  Он не мог позволить себе заставлять господина Флинса ждать. Его терпение. — Вы готовы начать игру? – юноша ладонью подвинул свои монеты к себе. И дух кивнул. Кивнул, отслеживая движение чужих рук. То, как они собирали монеты, как двигали. И взгляд перескочил в чужие нежно-голубые глаза. С каким восторгом, юношеским восторгом они глядели на стол. Как впитывали в себя информацию о чужом мире, о чужой ковке.  Юноша медленно перевел взгляд на поле. Нет, Иллуги. Сосредоточься на игре.  — Вы начнете первым. На любую точку, – пальцем юноша обвел всю схему, – поставьте любую из девяти своих монет.  И Флинс опустил первую монету в угол. Хороший ход, давал много вариантов. Иллуги на секунду поднял взгляд нежно-голубых глаз. Но подозревал ли дух об этом? Или просто случайность? — Теперь я, – юноша перекрыл правый путь своей монетой, – когда монеты закончатся, будем их двигать по линиям, собирая в ряды. Но до этого дойти еще надо. А проигравшим будет тот, у кого останется лишь две монеты.  — Вас понял, – кивнул Флинс.  Монета, несущая на себе изображение мужчины с венком на голове, опустилась на точку во внутреннем квадрате. Интересно, изображенный, кто это был? Но Иллуги подхватил свою монету, ставя ее на точку в средний квадрат.  Игра пошла. Пошла по руслу рекой, сворачивая то влево, то вправо. Бурным потоком текла, не переставая пениться у краев.  Иллуги смотрел на Флинса, внимательно, напряженно. Боялся каждого его движения, боялся его... пальцев? Боялся, что сжатая меж них монета заменится его горлом.  Но глаза с каждым разом опускались на поле. Опускались, отвлекая дурную голову от страха. Кричали, что пора бы увлечься игрой, пора думать о ходах. А не трястись от собственных мыслей. Бояться протянуть руку, бояться каждого чужого выдоха. И этот взгляд был настойчив. Настойчивее самого страха. Или это маленький мальчик Иллуги подговаривал его затмить чувство?  Вдох казался мешающим. Самой мешающей вещью на свете, той, что убьет его игру. Иллуги задержал дыхание. На секунду, на две. И лишь сердце громко стучало в груди. Все было сосредоточено на игре. И мысли, что позабыли о монетах. Монетах, с изображенными на них людьми, венками, странными веточками. И взгляд, что видел перед собой только поле, пересечение линий. Пустые точки, куда можно было отодвинуть монету. Чужие монеты, опасно близко стоящие друг к другу. И свои монеты, что никак не хотели собираться три в ряд.  Юноша опустил взгляд на руки – не дрожали. Не дрожали? И сжались в кулаки. Нежно-голубые глаза перебежали на поле. На все эти линии, на углы, на монеты – даже не замечая на них людей. Да, все они ждали. И страх, что сжимал его горло до хруста, показался ему таким... далеким.  И нежно-голубые глаза вспыхнули азартным огоньком. Вот он, его шанс! Рука слишком резко потянулась к полю. Слишком резко. Но юноша не заметил этого – его внимание привлекла лишь возможность забрать уже третью монету своего соперника. Соперника, соперника, соперника, а не духа. И Иллуги, фыркнув, почти засмеялся. Тихо, тихо. Но почти засмеялся. И улыбка. Улыбка украшала его беззаботное лицо, лишенное оков страха, вышедшего из домика сидеть на пороге. Ждать, пока его вновь позовут. Или отвесить пощечину беззаботному...  Беззаботному... лицу? И рука, которая только забрала монету господина Флинса, замерла над полем. Замерла вместе с сердцем.   Неужели ты забыл о ноже у твоего горла? И страх, его старый друг, вонзил свои когти в его грудь. Дождался. По спине пробежался холодный пот. И пальцы, что ранее уверенно держали монету, начали дрожать. Иллуги отдернул руку словно от чана с кипящей водой. Нет, нет, он не смел расслабляться рядом с духом. Улыбка – его предатель. Предатель. Он слишком открыт перед тем, кто сильнее его. Кто мог навредить. Что он делал!?  Взгляд скользнул выше по полю, чтобы проверить, не заметил ли господин Флинс его чрезмерную слабость.  Он же не слабак. Он не должен быть слабаком. Но вместо глаз оттенка холодного солнца взгляд остановился на чужих руках. На длинных пальцах. На длинных пальцах, что лежали на столе – бледные, чуть согнутые.  Они зажимали меж средним и указательным потертую монету Иллуги, ту которую он проиграл еще в начале по своей глупости.  Но руки господина Флинса... они выглядели как искусство. Нет, дух ни за что бы не вписался в деревенскую жизнь. Меж его пальцев золотая монета словно настоящий артефакт смотрелась идеально – нет, топор или оружие не подошли бы. Бокал вина, серебряные приборы. Да, они. Но не тяжелый труд. Почему он... Почему он смотрел на его руки? Иллуги с силой зажмурился. Нет! Какое ему дело до рук господина Флинса!? Он же... он же не такой как дух! Ему не интересны его руки! Полученная монета опустилась к другим, и юноша поднял взгляд – дух сидел все так же ровно. Не заметил?  А взгляд опять упал на руки, на то, как на них падал свет, на каждую их линию, сгиб. Нет! — Ваш ход, – тихо напомнил Флинс. Иллуги резко вздрогнул, широко распахнув глаза. Его ход? Испуганный взгляд забегал по полю, понимая, что одна из монет господина Флинса поменяла свое местоположение. Он... не заметил?  Юноша коснулся монеты, делая свой ход. Глупый, очень глупый ход. Он знал, понял, едва оторвал руку от поля. Пальцы Флинса, длинные, бледные, передвинули свою монету. Подхватили фишку Иллуги. Не смотреть, не смотреть. Но взгляд нежно-голубых глаз вновь на руках духа.  Юноша прикусил ногти, обращая внимание на поле. Он должен думать об игре. Об игре, а не чужих пальцах. И Иллуги передвинул свою монету, опуская глаза, что покрылись дрожью, на собственные руки – так он не будет обращать внимание на чужие пальцы. Правда ведь? Но опять глупый ход. Плохо, очень плохо.  Но он не мог. Юноша знал, что это провал, что каждый его ход – непростительная глупость. Но краем глаза он все равно видел чужие руки.  Флинс вновь протянул руку. Поправил монету. И забрал его фишку.  Иллуги сжал челюсть до скрипа зубов. Пальцы захрустели под столом – и нежно-голубой взгляд отслеживал собственное действие.  Иллуги старался не смотреть, отвлекаясь на игру, старался отдать все свое внимание монетам, движущимся по полю. Но Флинс каждый раз протягивал пальцы, чтобы сдвинуть, чтобы поправить, чтобы забрать.  Это неправильно.  Иллуги громко сглотнул. Рука Флинса положила монету на стол. Его монету. Пальцы – красивые, до безумия красивые – двинули ее в сторону, положили к другим, поддевая ногтем.  Референс, вот его референс рук. Его идеал, то, за что стоило зацепиться. Но от этого адски холодело в душе. Иллуги безумен, сошел с ума – нельзя, нельзя. Нет, он же не помешанный.  Рука юноши забрала монету духа. Он смог? Смог отвлечься? Это бред, это лишь бред. Он не мог на такое пойти. Это лишь помеха разума. — Вы проиграли, – сказал дух тихо.  Иллуги медленно поднял взгляд, поджав губы. Вы позорно проиграли – стоило сказать.  — Спасибо за игру, – кивнул юноша, выламывая под столом пальцы. — Хотите еще одну партию?  Иллуги резко распахнул глаза. О-о, нет, спасибо. Удивило ли духа его отрицательное покачивание головой? Он не знал, он не смотрел. Хотя, может господин Флинс и хотел сыграть еще, но для Иллуги это будет пыткой.  Стул проехался по полу, и, повторив тихое: "спасибо за игру", юноша направился к постели. Оставаться за столом, там, где напротив сидел дух, чьи руки он разглядывал, просто разрушив все рамки приличия, ему бы не позволила совесть. Или страх, что господин Флинс это заметил. Он просто идиот, разглядывающий чужие руки, руки того, кого он боялся. Они привлекли его своей... аристократичностью? Красотой. Тем, что он никогда не видел. Но разве это прямое разрешение, чтобы нагло разглядывать? И где-то за его спиной скрипнул пол.  Юноша вздрогнул, резко оборачиваясь. Дух направлялся в его сторону? Где его копье!? Но нет. Его копье, лежавшее на постели, не было ему нужным. Флинс стоял к юноше спиной, собирая монеты. Их игра окончена, на этом конец.  Он продолжал бояться. Значит, то было лишь... помутнение. Это же хорошо, да? 

***

— Ваша рана вновь кровоточит, – Флинс слегка наклонил голову, – и одежда в крови. Я могу принести Вам чистую и предложить воду, чтобы Вы смыли с себя грязь. 

***

Иллуги коснулся края чистой шерстяной рубахи. Он не хотел думать о том, где господин Флинс достал ее. Или хотел? Юноша поднял взгляд на духа, вернувшегося из мира живых. Он общался с людьми? Пальцы вновь прощупали материал рубахи. Он был подозрительно мягким, будто это... Погодите. Это... соболиный мех? Юноша, распахнув глаза, сильнее сжал пальцы, стараясь переубедить себя. Нет, не может быть.Взгляд нежно-голубых глаз отследил аккуратные швы, что несли в себе труд не простолюдин – трудился искусный портной. Но почему господин Флинс... Почему... Нет. Погодите! Мех мягкий, густой, дорогой. Такие рубахи носили на пирах лишь вожди, и то не все. Не все! А он, приемный сын вождя из не самой богатой деревни, сейчас касался рубахи из соболиного меха!? Но почему дух принес именно ее!? Иллуги сжал одежду на своей груди, возвращая пораженный взгляд на духа – а тот стоял у шкафа, перелистывая страницы книги.  Почему!? Он теперь должен чем-то ему отплатить? Должен...? — Я... я Вам что-то теперь должен? – еле слышно прошептал Иллуги. Услышал ли его дух? Его шепот был сродни дуновению ветерка, словно он просто шевелил губами, не произнеся и звука. Но Флинс, заложив палец меж страниц, захлопнул книгу. — Простите? – он едва повернул голову.  — Нет, ничего, извините, – юноша прикрыл рот ладонью, отвернувшись. Дыши, Иллуги, дыши. Дух, вероятно, не знал цены этой вещи среди людей. Тебе не о чем беспокоиться.  Но Флинс, продолжив смотреть на юношу, внутри которого была... борьба? Для духа это было странно. Впрочем, неважно... Флинс слышал его вопрос. Но отвечать не собирался.  И на этом все. Ответа, ответа, которого так боялся юноша, не будет. Иллуги спустил ноги с кровати. Аккуратно, словно боясь повредить, взял рубаху из соболиного меха и штаны, кожа на которых была мягкой. Не как на его старых, грубых и грязных, одна из нижних частей которых было окровавленна. Да и швы... да и швы на штанах вновь шили не простолюдины. Нет, не они.  Иллуги сидел на крыльце. Ведро без воды стояло перед ним – грязь с тела смыта. Смыт и чужой взгляд, внимательный, изучающий. Но почему-то... не мерзкий.  В ведре, что дал ему Флинс, лежала его собственная одежда. Окровавленная, грязная.  И мерзкая. На ней были следы от чужих глаз, от чужих рук. Мерзость.  Оставаться на улице. Оставаться на улице?  Иллуги рукой наклонил ведро к себе. Воды нет. Нет воды – пусто. Но необходимо постирать, взять воды. Заходить в дом, в тепло, ему не хотелось. Там его ждала постель, там его ждал дух. Взгляд нашел копье, скользнул к острому наконечнику. А внутри почему-то больно – и ель склонилась ветвями к земле, вторя его боли. Выхода у него не было.  Юноша вновь провел по рукаву рубахи, что сейчас грела его тело. Мех и правда мягкий и густой. Соболиный. Где господин Флинс достал эту одежду? Иллуги подхватил ведро. Но ноги не слушались, не хотели, чтобы он вставал. Слабые, до ужаса слабые. Прикованы цепью к земле, как прикован и он к миру мертвых. Связан по рукам и ногам, зажат и рот. Остались лишь слезы, слезы и страх.  Иллуги встал напротив двери, не решаясь открыть ее. Там есть вода, но не утоляющая жажду, там есть тепло. Но не согревающее. Вдох. И юноша положил руку на дверную ручку. Ему необходимо постирать одежду. И как только она высохнет, надеть ее, оставив новые вещи аккуратно сложенными на стуле. Он не мог их носить. Не по статусу.  Дверь отворилась, привлекая внимание не отошедшего от шкафа Флинса. В его руках лежала книга. Книга в деревянной обложке с искусным узором, открытая примерно на середине. Что он там читал? Были ли это его записи?  — Можно взять еще воды? – Иллуги слегка покачал ведром с одеждой, – я хочу постирать одежду.  Дух спокойно кивнул, возвращаясь к чтению. И, взяв еще воды, юноша вновь вышел на улицу.  Вода в ведре, окрасившись в грязно-коричневый оттенок, все равно оставалась маленьким спасением от жгучего мороза. Иллуги задерживал руки в ведре, и греясь, и стирая одежду. Но отстирать пятно на штанах у него не получится – кровь, въевшись в кожу, навеки останется на ней. Пальцы уже болели от трения, если честно. Но это было лучше, чем... Думать. Думать о тех, кто сейчас был в мире живых. О его сестренке, которая сказала, что по возвращению подарит ему самый красивый в мире платочек с вышитой на нем ивой – ее самой серьезной вышивкой.  Почему ива? Потому что ива – это он. Его не сломает ветер спора, если кто-то и захочет словесной перепалки с Иллуги. Ива будет уклоняться от бури, находя новое положение, а юноша будет обходить, переформулировать, соглашаясь с частью. И выиграет, ведь спорит слишком хитро, хоть всем вокруг и кажется наоборот. Он же эмоциональный малец, что с него взять. Но не тут-то было, вышел из спора победителем. Эмоциональность, да. Все в деревне это видят. То обрадуется слишком бурно, захлопая в ладоши, то расстроится громко. Отшагнет пару раз назад, положив руку на сердце, глазки распахнет, заморгает часто-часто. "Ранимый" – подумает любой, кто его не знает. Слишком мягкий для сына вождя. Даже приемного.  Но он ива, а ее корни уходят в грунт на десятки метров. Дерево держит на себе берега реки, не давая грунту рухнуть. И благодаря ему ему сестренки и братишки не знали, какие проблемы существовали. Существовали в этом суровом мире. Не для детских глаз. А если проблемы и существуют, то все решить можно! Просто расскажи Иллуги, и он тут же сделает все, что в его силах. Он – опора. Юноша никогда не боялся жалеть, извиняться, уступать. Нет, ему не было тяжело. Все решаемо, правда. Стоит лишь поделиться, рассказать ему, и он найдет решение. Иллуги поднял правую руку, замечая на костяшках кровь – перестарался в стирке. Взгляд опустился на штаны, что лежали в грязной воде. Пятно не ушло. И дырка стала больше. Вода, грязная, кровавая, испортила белоснежный снег. Проделала дыру в сугробе, растворяя его.  Но одежда осталась грязной.  Юноша вошел в дом, остановившись на пороге. Взгляд нежно-голубых глаз задержался на фонаре, рассматривая прыгающий фиолетовый огонек в нем. Скользнул к Флинсу, который, положив меж страниц платок, поставил книгу в шкаф. Что он читал?  — Я отлучусь, – дух слегка повернул голову, – долг. Медленный кивок, выражающий понимание. Иллуги не собирался препятствовать господину Флинсу, нет. Он лишь боком отошел к кровати, ощущая, как внутри сладким медом растекалось облегчение. Отлучайтесь. У него будет время выдохнуть.  В дорогу никто никому не давал напутствия, молча провожая друг друга взглядом. Да и зачем? Что Иллуги мог сказать духу? Берегите себя? Это было бы... странно. Дух, привыкший к сражениям, едва ли нуждался в этих словах, собираясь выйти наверняка даже не в сотый раз. И юноша, обхватив колени, просто наблюдал.  Подхватив фонарь, Флинс метнул взгляд на юношу и шагнул один раз. А после остановился.  — Ваши руки, – дух опустил фонарь, возвращая взгляд глаз оттенка холодного солнца на юношу. Его внимание приковали костяшки, покрывшиеся ранами, – что с ними? Ваши руки. Иллуги резко спрятал кисти за спину, спуская ноги с кровати. Нет, только не опять.Спина выпрямилась, стала неестественно прямой. Его руки вновь стали интересом? Нет... Господин Флинс имел в виду его раны? Юноша, заглянув за спину, судорожно выдохнул. Это был не комплимент, нет. И сердце, отчаянно бившееся в груди, чуть подуспокоилось. Но от этого... лучше не стало. — Ничего, – стыд, цепляясь когтями, вылезал из глубины души, – я просто стирал... я просто стирал слишком усердно, – ногти до боли впились в ладони. Еще одни ранки? – это не страшно.  Боги, все которые существуют, он даже постирать без ранений не мог. Позор. Опустив странный, вроде... задумчивый взгляд, Флинс все же шагнул к двери. Думал ли он о том, что Иллуги даже стирку доверить нельзя? Наверное... Юноша, облизнув губы, отвернул голову к печи. Это и правда позор. И дух тихо прикрыл за собой дверь, покинув дом.  Иллуги резко откинулся на кровать, шумно выдыхая. Дышать, он мог дышать. Промычать, если ногу вновь пронзит боль, а не зажмуриваться и сдерживать все в себе, кусая губу до крови. Спокойно потянуться, зевнуть и, устроившись поудобнее, уснуть – но, если честно, сон все равно выйдет плохим. Да он мог хоть станцевать! Господин Флинс ушел по долгу, а это значило лишь то, что его страх опустил нож, что холодным лезвием обжигал его шею.  Юноша повернул голову, окинув взглядом стол. Там, на самом краю лежал его рисунок, хранивший теплое воспоминание на одной своей стороне, и... странное, темное, такое, в котором он сам еще не разобрался. Ровное поле с точками отправляло его обратно в мир живых за стол к товарищам, где они – кто-то с кружкой пива, а кто-то с кружкой воды – бросая на друг друга злобно-шуточные взгляды, играли в мельницу.  Но на этом поле он играл в мельницу с господином Флинсом.  И увлекшись игрой, он позабыл, где находился. Было ли это хорошо? Нет. Он показал духу свою уязвимость. Уязвимость? Можно ли это было так назвать? Да. Господин Флинс теперь знал, что делать. Когда нанести удар.  Иллуги, приподнявшись, спустил ноги с кровати. Теперь, в тишине, в отсутствие духа, ему никто не мешал пройтись по дому, опустив взгляд. Не искать в чужих действиях угрозу. Он мог полностью посвятить всему, чему желал. Не нужно было задерживать взгляд на том, кто в любой момент мог напасть на него. Но вопреки желанию Иллуги подойти к окну, взглянуть на пейзаж, который, может, хотел тогда рассмотреть дух, ноги принесли его, хромого, к столу. Только вот зачем он пришел сюда? Взгляд нежно-голубых глаз невольно упал на чистый пергамент, лежащий поверх его рисунка. Господин Флинс... положил еще? Пальцы коснулись пожелтевшей бумаги. Дух позаботился о развлечениях юноши?  Иллуги слабо толкнул карандаш, взглядом провожая его движение. Рисовать? Он не особо-то и хотел. Его окутывало желание получить совет от того, в чьих мыслях и не было предположения, что юноша сейчас здесь. В мире мертвых.  Бумага лежала перед глазами, показывая Иллуги свою чистоту. Пиши на мне, не бойся. И юноша подхватил карандаш, опускаясь на стул.  Дорогой Никита,

Я знаю, что ты никогда не узнаешь об этом письме, в твою голову не придет и мысли, что я пишу тебе. Да я и сам не знаю, зачем пишу тебе, но... я хочу рассказать тебе все. 

Я идиот.

И рука дрогнула. Дрогнула, предав почерк, округлый, аккуратный. 

Ты всегда просил не называть себя так, не винить ни в чем. Но ситуация такова, что без этого прозвища здесь не обойтись. Я бы мог добавить еще слова, описывающие меня, но не буду, поскольку... ты сам знаешь. 

Я знаю, что ты сейчас, хмуро глядя в лес, стоишь у ворот, зная, что припасы наши кончились. Тебя успокаивает мысль о копье, что я взял с собой, и луке, что взял с собой Бьерн. Ты думаешь, что мы не пропадем, но я... я знаю, ты переживаешь. 

Я жив, сам не зная для чего. Бьерна с нами больше нет, но за него волнуйся, он в лучшем мире, я проводил его. Но есть кое-что еще... 

...я в мире мертвых. Дух, который спас меня... я ему не верю. 

Пальцы сжали карандаш до треска дерева. До угрозы сломать. 

Он слишком вежливый, слишком понимающий, помогает мне, не требуя ничего взамен. "Компания" – сказал он мне. Я не верю, Никита, я не знаю, что мне делать.

Я сижу здесь как на иголках, жду, когда он сделает что-то по отношению ко мне, но он не делает! Я не понимаю! 

Почерк, его почерк. Он пострадал. Стал нервным, стал отвратительным. Таким, что не разобрать. Ему было плохо, плохо, плохо! Страшно.

Мне страшно от его заботы, отец! Он не показывает когти, он лишь разговаривает со мной и все! Что мне делать!? Бежать!? Но куда!? Меня может поймать Абаас, затащивший меня сюда! 

Мне страшно, я очень хочу домой, просто хочу домой. Я еще и беспомощен из-за раны. Не сказал тебе об этом, да. Я хочу домой. Забери меня, пожалуйста, отсюда, как тогда забрал меня из того места. 

Карандаш выпал из пальцев. Нет, он сам его отбросил, прерывая письмо. С силой, подпитываемой эмоциями, со злостью на... себя? На Никиту? На господина Флинса? Пальцы резко, громко скомкали письмо, грозясь порвать дорогую бумагу.  Юноша вскочил. Вскочил с места, где сидел, предав свою силу. Смотрел на стол, на черточку на ткани, оставшуюся после его карандаша. Ту, что зависла следом на скатерти. Следом, когда рука дрогнула.  Ему нельзя. Нельзя никому рассказывать о крике помощи, обращении к тому, кто мог защитить маленького Иллуги. Маленького, а не взрослого. Взрослого.  Взрослого.  Сломить его дух – это цель его собственных мыслей? Мыслей, что вылились в это письмо, в этот вопль. Все это выдумано. Все эти слова придуманы им. Им, а не кем-то другим. И этот крик о помощи – его. Надо ли его заканчивать?  Судорожный выдох. Опять. И юноша, наклонившись, подобрал карандаш.

Твой Иллуги.

Юноша смотрел на испачканную словами бумагу. Не читал, не читал, а смотрел. Жалкие буквы – грязь. Он – грязь. И все здесь в грязи, и пергамент, и стул, на котором он сидел. Нет, он не будет перечитывать свою слабость. Не будет пробегать взглядом по крику о помощи. Никому нельзя такое видеть, особенно ему. Ему, чья "взрослость", чья сила испарялись.  И паре глаз оттенка холодного солнца тоже нельзя.  Взгляд – умоляющий о спасении – привлекла печь. Внутри игрались, кружась в танце, языки пламени. Их короткую жизнь спасали поленья, медленно умирающие в своей клетке. И кем же был Иллуги? Игривым пламенем, чью жизнь спас товарищ, или поленом, медленно умирающим в домике господина Флинса? Юноша не хотел сжигать пергамент в своих руках, держа который, в голову прилетала слишком детская, наивная мысль: "а может... как-то отправим? Может Никита прочитает?". Но он не мог по-другому. Сохранить в сумке? Найти его, письмо, скомканное или аккуратно сложенное, будет слишком просто.  Бумага, выскользнув из пальцев Иллуги, легла на угли. Это и есть его прощание с тем, что внутри него? И языки пламени, что игриво бегали друг за другом, нетерпеливо набросились на бумагу, стараясь отхватить себе больше чувств юноши. Края почернели, свернулись, шепотом прощаясь с тем, кто превратил лист в живого хранителя эмоций.  Эмоций. Эмоций отчаяния.  Взгляд нежно-голубых глаз перескакивал со строчки на строчку, читая обрывки предложений. ...Дух... не верю... бежать... хочу домой... Рука потянулась к печи. Иллуги хотел выхватить письмо? Забрать обратно?  Но жар огня отбросил мысли, как и руку назад. Слишком поздно – пепел осел на дне печи. Да и смысл ему было забирать письмо обратно? Юноша закрыл печь, поднимаясь с колен. Теперь только он – и пепел в печи – знали, какой он слабый. Что просил помощи. 

***

— Господин Флинс, – Иллуги плотно закрепил ткань на ноге, – когда Вы отведете меня в библиотеку? Хрусталь бокала, полного вина, тихо опустился на стол. Дух перевел взгляд на юношу, привлекшего его внимание своим вопросом. Он старался меньше наблюдать за гостем, но... тот позвал его. И оттенка холодного солнца глаза опустились на рану.  — Вы уверены, что готовы преодолеть такое большое расстояние? – дух вновь поднес стакан к губам. — Уверен, – кивнул юноша, – отведите меня, прошу Вас.  Вино в бокале соприкасалось с кислородом, дав духу, помешивающему алую жидкость, насладиться ароматом цветочных полей.  — Я отведу Вас, – Флинс остановил движение, – завтра утром. Отдохните сейчас. И взгляд глаз оттенка холодного солнца скользнул к окну, дав понять, что разговор окончен. Иллуги хотел возразить, приведя в пример то, что он "отдыхает" уже который день, но... собраться силами ему было необходимо. Как бы он не уверял духа, внутри сидел разум, покачивающий головой. Не дойдет. И возразить было бы глупо. Юноша подхватил аккуратно сложенную одежду, лежащую на краю кровати. Она была его, хоть и постиранная, но со следами крови. Всяко лучше чем рубаха из соболиного меха.  Взгляд скользнул к господину Флинсу, отпивающему еще один глоток вина. Он не смотрел на него, нет. Но вот его привлекало окно. А окно – это отражение. Пальцы сжали одежду, и Иллуги сильно зажмурился, шумно выдыхая.  — Я выйду, – ноги спустились с кровати, – переоденусь на улице.  На это дух лишь кивнул, продолжая наблюдать за пейзажем. Не против? Да и с чего ему быть против? Иллуги прикрыл за собой дверь, чувствуя, как холодный воздух ударил в лицо, хватая юношу за щеки своими ледяными руками. Стукнул по носу, оставляя после себя легкое покалывание. Здесь, снаружи не было стекол, в отражении которых господин Флинс мог наблюдать. И это чуточку успокаивало.  И Иллуги начал переодеваться – быстро, ведь получить обморожение не входило в его планы. А что вообще входило в его планы в этом мире?  Раны, что украшали костяшки юноши, саднили, и ткань рубахи, сквозь рукава которой он просовывал руки, неприятно задевала ссадины.  Завтра библиотека. Завтра он узнает, как попасть обратно.  Иллуги, стоя на крыльце уже в своей одежде, просто дышал. Он знал, что завтра уже домой, что письмо Никите не имело смысла, ведь он сам все расскажет. Завтра. Они найдут ответ.