Призыв, который сработал

Пахло маем - тем особенным, густым и пьянящим запахом, когда земля, окончательно освободившись от оков зимы, глубоко и влажно вздыхает, выпуская на волю ароматы сырой почвы, прелых листьев и первой, робкой зелени, пробивающейся сквозь прошлогодний войлок. Воздух был не просто теплым, а бархатистым, он обволакивал кожу, как легкая парча, и в нем уже угадывалось будущее, ленивое и жаркое, дыхание лета. Солнце висело в безоблачной бирюзе неба не ослепительным диском, а чем-то размытым, добрым и всепрощающим, заливающим мир медовым, почти осязаемым светом, в котором медленно кружились пылинки-мошки, словно золотая партия в неспешной симфонии утра. Лололошка стоял посреди этого прозрачного марева, опираясь на черенок старых, посеревших от времени граблей. Его частный дом, доставшийся от бабушки, будто выдыхал после долгой спячки. Деревянные стены, выкрашенные когда-то в голубой, сейчас больше походили на цвет мышиного бока, выцветший и благородный, вобравший в себя десятки таких же весен. Крыльцо слегка покосилось, но стояло на совесть. Снег растаял еще месяц назад, обнажив газон - не изумрудный ковер, а скорее желтовато-зеленое, потрепанное жизнью лоскутное одеяло. По нему, прилипшие к влажной земле, лежали прошлогодние листья - бурые кленовые ладошки, полупрозрачные березовые сердечки, сморщенные дубовые кулачки. Они хранили в своих прожилках память об осенних дождях и зимних сугробах, а теперь, оттаяв, пахли терпкой сладостью тления, смешанной с сыростью. Ло глубоко вдохнул этот сложный, живой запах. На нем была просторная серая футболка с поблекшим принтом какой-то давно забытой игры, уже не спасавшая от легкой испарины на спине, и обычные тренировочные штаны темно-синего цвета, мягкие от многочисленных стирок. Он сгребал листья уже минут двадцать, методично, квадрат за квадратом, превращая хаотичный ковер в аккуратные, пахнущие землей стога. Движения его были ритмичными, почти механическими: замах, скрежет зубьев по земле, шуршащая горсть листвы, шаг. Мысли в это время текли сами по себе, лениво и бессвязно - о предстоящей сессии, о зависшем вчера стриме, о пыли на чердаке, которую все никак не удавалось разобрать. Вот последний взмах, и самая большая куча, похожая на гнездо, готова. Лололошка воткнул грабли в землю рядом с ней и выпрямился, почувствовав приятную усталость в мышцах спины и плеч. Он поднес предплечье ко лбу, смахнув капли пота, выступившие под прядями каштановых, слегка вьющихся волос. Прядь, выбившаяся из-за уха, снова упала на стекло очков. Он снял их, протер о край футболки, водрузил обратно на переносицу и, вздохнув, окинул взглядом результаты труда. Двор, пусть и не сияющий чистотой, но приведенный в порядок, выглядел… принявшим себя. Таким, какой он есть. Таким, каким его любила бабушка - без претензий на стерильность, но с душой. «Снаружи закончил, - констатировал он мысленно. - Теперь очередь дома. И самое страшное - чердак». Он посмотрел на крыльцо, а потом поднял взгляд выше, к треугольному фронтону, под которым скрывалось небольшое запыленное окошко. Чердак. Царство забытых вещей, паутинных теней и бабушкиных «на всякий случай», который так и не настал. Туда он не поднимался с самой ее смерти. Все время что-то мешало - то учеба, то дела, то просто не было духа нарушать тот тихий, застывший мирок под крышей. Но сегодня, в эту ясную, зовущую к действию весеннюю субботу, откладывать больше не было причин. Лололошка взял грабли, отнес их в сарай, где они прислонились к стене рядом с лопатой и старой газонокосилкой. Потом вернулся к дому, ступил на скрипящие ступеньки крыльца, на мгновение задержавшись на пороге. Из-за двери пахло теплом, домашней пылью и едва уловимым ароматом старого дерева и сухих трав - запахом самого дома, его личной, внутренней жизнью. Он толкнул дверь и переступил порог, оставляя за спиной щедрое майское солнце и шуршание последних листьев под легким ветерком. Впереди же ждал полумрак прихожей, лестница на второй этаж и узкая, почти незаметная дверца в потолке, ведущая в самое сердце тишины и воспоминаний. Он решил начать с верхнего этажа. Тихое скрипение подъемной дверцы, больше похожее на стон уставших петель, разорвало спокойную тишину второго этажа. Лололошка, откинув лестницу, осторожно поднял голову в образовавшийся проем. До него донесся запах, который невозможно было спутать ни с каким другим - запахом забвения. Это был густой, сладковато-горький коктейль из старой бумаги, сухой древесины, пыли, вобравшей в себя десятилетия домашнего уюта, и легкой нотки плесени, пробивающейся сквозь все остальное. Воздух был неподвижным, спертым, будто чердак не просто хранил вещи, а затаил дыхание. Он поднялся наверх, и половицы под ногами жалобно заскрипели, словно удивляясь незваному гостю. Со смерти бабушки сюда действительно не ступала нога. Не то чтобы он боялся или избегал этого места - просто не было времени, повода, того самого внутреннего импульса, который заставляет разгребать прошлое. Учеба, стримы, рутина живого дня всегда казались важнее этого застывшего царства теней под самой крышей. Пространство открылось перед ним не черной дырой, а длинной, низкой комнатой с острым углом потолка, образованным стропилами. И первое, что бросилось в глаза в полумраке, - это книжные полки. Они стояли по обе стороны от люка, как безмолвные стражи, охраняющие вход. Высокие, темного дерева, уже давно не видевшие полировки, они были до самых краев, до самого потолка, забиты книгами. Бабушка в молодости, как он смутно припоминал из обрывков ее рассказов, увлекалась собирательством раритетных изданий. Не из снобизма, а из какой-то трогательной, детской веры в то, что каждая книга - это запертая дверь в чужую жизнь, и ее нельзя выбросить, даже если ты сам никогда в нее не войдешь. Потом увлечение прошло, но книги остались. Выкинуть - рука не поднялась. И они нашли свой последний приют здесь, на чердаке, в компании пауков и тишины. Лололошка поставил на пол принесенное ведро с теплой мыльной водой, куда была брошена не первой свежести тряпка. Звонкое «бульк» прозвучало неприлично громко в этой гробовой тишине. Он осмотрелся. Кроме полок, здесь было несколько сундуков, зачехленное старое кресло, похожее на дремлющего зверя, и груда каких-то ящиков, накрытых простыней, отчего они напоминали призраков нелепых форм, а также пыльный, но довольно новый диван. И было окно - небольшое, затянутое плотной, когда-то кремовой, а ныне пыльно-серой шторой. Через него едва пробивался смутный свет, окрашивая пыль в воздухе в таинственный, мерцающий туман. Он подошел к окну. Ткань шторы была сухой и хрустящей на ощупь, будто лист пергамента. Взявшись за край, он потянул на себя. Материя с неохотой сдвинулась с места, посыпав с себя град мелкой пыли, и затем, с резким звуком рвущегося полотна, штора распахнулась. В комнату ворвался свет. Не просто свет, а густой, почти осязаемый поток полуденного майского солнца. Он хлынул через грязное стекло, рассеиваясь в мириадах пылинок, которые мгновенно пришли в движение, словно разбуженный рой золотых пчел. Они кружились, плясали, мерцали в луче, создавая живой, дышащий столп, связывающий грязный пол и темный потолок. Лололошка замер, наблюдая за этим внезапно ожившим микрокосмосом. Затем сделал неосторожный вдох. Густая, сладковатая пыль ударила в горло. Он закашлялся - сухо, надрывно, отворачиваясь от луча и закрывая рот ладонью. Кашель эхом раскатился по пустому чердаку, нарушая многолетнее молчание. Когда спазм прошел, он вытер слезу, выступившую на глазу, и с решительным видом повернулся к полкам. Начинать нужно было с чего-то, и книги казались самым логичным пунктом. Он подошел к шкафу, стоявшему справа от окна. Дерево было шершавым под пальцами. «Разобрать, протереть, сложить обратно. Просто и понятно», - мысленно скомандовал он себе, начиная методичную работу. Первая книга выскользнула из тесного соседства с другими с тихим шорохом. Он взял ее в руки. Тяжелая, в серо-зеленой коленкоровой обложке, потрескавшейся по корешку. «Полное собрание сочинений…» - выцвели золотые буквы. Какого-то автора, чье имя стерлось в его памяти. Просто собрание рассказов. Издание прошлого века, пахнущее не чернилами, а временем. Лололошка поднес книгу к губам и сильно дунул на верхний обрез. Облачко пыли взметнулось в воздух, смешавшись с танцующими в луче частицами. Он поставил книгу на чистый участок пола рядом с ведром, корешком к стене. Первый солдат, вышедший из строя. Вторая книга. Тонкая, в картонном переплете с модерновым рисунком - что-то про садоводство. Третья - толстенный том в темно-синем ледерине, без опознавательных знаков. Он открыл его наугад: мелкая, убористая вязь дореволюционной орфографии, главы про культуру каких-то древних народов. Четвертая… Он уже не пытался вчитываться в названия. Это был поток, единая масса печатного наследия, которое бабушка бережно собирала и так же бережно отправляла в небытие. Он не знал ни одной из этих книг. Они были для него не источниками знаний, а просто предметами, единицами объема, которые нужно было переместить. Шестая, седьмая, восьмая, девятая… Его движения обрели автоматизм. Вынуть, сдуть пыль, поставить на пол. Равномерный скрежет бумаги о дерево, глухой стук переплетов о половицы. Руки постепенно покрывались тонким слоем серого налета, оставляя четкие отпечатки на темных корешках. Наконец, полка опустела, обнажив деревянные доски, на которых лежали причудливые тени от пыли, очерчивавшие силуэты исчезнувших книг. Теперь здесь был четкий прямоугольник чистого, более светлого дерева, окруженный бархатисто-серым налетом. Лололошка выпрямился, кряхтя от затекшей спины. Он наклонился к ведру, вытащил тряпку, выжал теплую воду обратно, и… остановился. Смотреть на эту освобожденную полку, на ее голую, уязвимую поверхность было странно. Будто он обнажил не дерево, а какой-то стыдливый секрет этого места. Протирать ее сейчас, когда пыль висела в воздухе густым молоком, казалось бессмысленным - осядет новая. Он развел руками и бросил тряпку обратно в ведро с тихим плеском. «Сначала все разберу, потом уж начисто буду мыть», - рационализировал он свое решение. И с тем же методичным спокойствием начал возвращать книги на место. Обратно в ту же геометрию, в тот же порядок. Серо-зеленое собрание сочинений, садоводство, синий ледерин… Каждый том занимал свое привычное гнездо, и пустая полка снова становилась наполненной, темной, невыразительной. Процесс был обратным, но не менее гипнотическим. Создавалось ощущение, будто он не убирал, а лишь временно извлекал души этих фолиантов, а теперь возвращал их в тела. Закончив с первой полкой, он перешел ко второй. Она была шире, книги на ней стояли в два ряда. Он присел на корточки. Первая книга с краю - потрепанный справочник по шитью. Вторая - сборник стихов какого-то забытого поэта с водянистым рисунком на обложке. Третья - технический альманах с чертежами, похожими на карты несуществующих земель. Ничего интересного. Только пыль, только тихий хор голосов, которые никогда не будут им прочитаны. Он уже протянул руку к четвертому тому, его пальцы привычно обхватили корешок… Его пальцы, уже привыкшие к шершавой бумаге и картону, наткнулись на совершенно иную текстуру. Это была не грубая ткань переплета и не гладкий ледерин. Это была кожа. Настоящая, или искусно имитированная, но на ощупь - мягкая, чуть пористая, теплая, будто вобравшая в себя не только пыль, но и само время. Лололошка замедлил движение и осторожно извлек книгу из тесного ряда. Она была тяжелее других, солидной, почти квадратной формы. Обложка - глубокого, насыщенного коричневого цвета, напоминающего горький шоколад или старый коньяк. Но что действительно привлекло внимание, так это гравировки. Они были выполнены по краям переплета и в его центре, тончайшими линиями чистого, не потускневшего золота. Узор был замысловатым, не поддающимся мгновенному прочтению: то ли стилизованные растительные побеги, переплетающиеся в странные узлы, то ли какие-то архаичные символы, то ли просто игра мастера-переплетчика. Золото искрилось в косом луче солнца, и пыль, прилипшая к нему, казалась уже не грязью, а священным прахом. Интересно. Это чувство, тусклая искра любопытства, вспыхнула в нем почти против воли. Все предыдущие книги были просто объектами, частью рутинной задачи. Эта же - была Артефактом. Она явно выбивалась из ряда собраний сочинений и справочников по шитью. Лололошка повертел ее в руках, ощущая приятную тяжесть. Пыль на коже была иной - не рыхлым серым слоем, а тонкой, бархатистой патиной, которую он смахнул не дуновением, а осторожным движением большого пальца, обнажая еще более насыщенный цвет кожи. Он не сразу открыл ее. Сначала просто держал, глядя на таинственные золотые виньетки. Потом, медленно, почти с почтением, перевернул и положил на колени, все еще сидя на корточках. Пальцы нашли углубление на краю обложки. Он приподнял тяжелую крышку. Раздался тихий, сухой хруст старой бумаги и корешка. Запах ударил в нос - не пыльный и затхлый, а сложный: дубильные вещества кожи, сладковатая гнильца старинной бумаги, едва уловимый аромат каких-то трав или, может быть, просто воображение дорисовывало картину. На внутренней стороне переплета, на форзаце из плотной, чуть пожелтевшей слоновой кости бумаги, черными, выцветшими до благородного сепия чернилами, было выведено каллиграфическим, с завитками, почерком: «Энциклопедия мифологических существ и способ их призыва» Лололошка замер. Название звучало так громко, так самоуверенно в этой тихой пыльной реальности чердака. «Мифологических существ». «Способ их призыва». Уголки его губ непроизвольно дрогнули в скептической усмешке. Бабушка и ее увлечения... Должно быть, какая-то бульварная мистика, псевдо-оккультный фолиант, изданный для любителей тайн в позапрошлом веке. Русалки, гномы, эльфы, тролли, лепреконы - все эти прекрасные и ужасные образы, рожденные человеческим страхом, тоской и голодом по чуду. Все это, разумеется, придумано. Красивые метафоры, плоды больного воображения или просто сказки для детей. Не реально. Совершенно, абсолютно, научно необъяснимо и нереально. И все же... Его палец, будто сам по себе, потянулся к краю страницы. Шершавая, плотная бумага приятно сопротивлялась. Он перелистнул. Перед ним открылось содержание. Оглавление было столь же внушительным, как и название. Столбцы аккуратного печатного текста, разделенные на главы: «Духи стихий», «Существа низин и холмов», «Ночные твари», «Дети древних богов». И напротив каждого наименования - не просто описание, а подраздел: «Способ призыва I», «Способ призыва II (усложненный)», «Меры предосторожности». Выглядело это до смешного серьезно. Лололошка начал бегло пролистывать, и его скепсис постепенно разбавлялся чисто академическим интересом. Качество полиграфии было, как ни странно, на высоте - четкие, хоть и старомодные шрифты, на отдельных страницах - гравюры, изображавшие то крылатого змея, обвившего скалу, то девушку с рыбьим хвостом, грустно смотрящую на луну. И схемы. Много схем. Пентаграммы в кругах с надписями на непонятном языке, сложные композиции из свечей, указания на фазы луны, перечни необходимых ингредиентов: «корень мандрагоры, высушенный при свете убывающей луны», «серебряная чаша, освященная в день летнего солнцестояния», «пепел от сожженных листьев дуба, пораженного молнией». «Какая же это тонкая работа, - подумал он, разглядывая затейливую гравюру с изображением ритуала. - Кто-то же потратил уйму времени, чтобы так детально все это нарисовать и расписать. Ради чего? Ради мистификации? Ради чьего-то заблуждения?» Пролистывание стало медленнее. Он уже не просто скользил взглядом, а задерживался на некоторых страницах. «Эльфы Лесные: призыв с помощью игры на флейте из орешника...» «Феникс: наблюдение возможного проявления при самосожжении в очищающем костре из сандала и мирры...» Абсурд. Завораживающий, детализированный, почти убедительный абсурд. И вот, его взгляд упал на заголовок, расположенный ближе к концу книги, в разделе, озаглавленном «Духи Сновидений и Плоти». Слово было выведено жирным, чуть дрожащим от возраста шрифтом: Суккубы. Лололошка прищурился. Он слышал это слово. Где-то в культурном шуме - в играх, в аниме, в обрывках разговоров. Что-то про соблазн, про сны. Он наклонился ближе, и пыльный солнечный луч лег прямо на страницу, высвечивая текст. «Суккубы, - гласила энциклопедия, - демонические существа, берущие начало в средневековых демонологических трактатах и народных поверьях. По природе своей - духи, воплощения неутоленной похоти и ночных кошмаров. Традиционно воспринимаются как сущности женского пола...» Он читал дальше, и строчки складывались в знакомый, хоть и диковинный образ: прекрасные женские видения, посещающие мужчин во сне, дарующие им сладострастные грезы и высасывающие жизненные силы через этот контакт. Описывались их демонические атрибуты - скрытые под личиной красоты крылья, когти, рога. И давалось объяснение: они - женский аналог инкубов, таких же духов, но мужского пола. И тут, в самом конце абзаца, стояла маленькая, неприметная фраза, набранная более мелким кеглем: «...хотя в исключительно редких случаях, в силу искажений в потоках астральной энергии или особенностей призыва, могут проявляться и в мужской форме. Такие экземпляры представляют особый интерес для исследований, ибо сочетают в себе двойственную природу соблазнителя и агрессора». Лололошка прочел это предложение дважды. «Изредка бывают мужчинами». Вот как. Он откинулся назад, прислонившись спиной к соседней книжной полке. Книга лежала у него на коленях, раскрытая на зловеще-увлекательной странице. Солнечный луч, проходящий через пыль, казался теперь не просто освещением, а театральным прожектором, выхватывающим из тьмы этот конкретный фрагмент безумия. Он смотрел на гравюру, сопровождавшую текст: стилизованное изображение женской фигуры с изгибами, достойными прерафаэлитов, но из-за спины у нее полупрозрачными штрихами были намечены кожистые крылья, а в волосах - маленькие, изящные рожки. Художник не стал рисовать мужскую версию. Оставил это воображению читателя. Мысль повисла в густом воздухе, тяжелая и нелепая. Да уж, и такое бывает, - повторил он про себя, глядя на мелкий шрифт. Интеллектуально он знал, кто такие суккубы. Поп-культурный штамп, эротический монстр из страшилок для взрослых, частый гость в нишевых играх и фэнтези-романах. Но чтобы они бывали мужчинами? Эта деталь казалась ему странным, почти курьезным дополнением к мифу, как если бы в инструкции к пылесосу написали, что им можно также ловить бабочек. Забавно, но не более того. Его взгляд скользнул ниже описания, туда, где после традиционного предупреждения «Не рекомендуется новичкам вследствие высокого риска потери жизненных сил и разума» шел непосредственно раздел «Практикум». И там, под заголовком «Способ призыва I (упрощенный, для первичного контакта)», излагалась инструкция. Она была до смешного проста, даже примитивна на фоне сложных церемоний с серебряными чашами и корнями мандрагоры. «1. Возьмите лист бумаги формата A4. 2. Напишите на нем десять раз фразу: «Я хочу видеть суккуба». 3. Используя огонь (свечу, зажигалку, спичку), подожгите лист. 4. В процессе горения произнесите вслух: «Лилит, пожалуйста, пошли мне одну из своих слуг». 5. Дождитесь полного сгорания листа. Не тушите огонь принудительно. 6. Будьте готовы к контакту.» Лололошка уставился на эти пункты. В его голове возник почти комичный образ: серьезный человек в мантии склонился над листом бумаги, старательно выводя детские каракули, а потом с важным видом поджигает его зажигалкой из ближайшего ларька. Кто-то действительно этим занимается? - подумал он с легким оттенком брезгливости и презрения. Да уж… Должно быть, находятся энтузиасты, готовые на любую глупость ради острых ощущений или чтобы потешить свое воображение. Мир полон чудаков. Но затем, тихо, крадучись, как сквозь щель в хорошо укрепленной двери, прокралось другое чувство. Интерес. Чистый, беспримесный, детский интерес. Не к суккубу, нет. К самому процессу. К этой абсурдной театральности ритуала. Что будет, если сделать все в точности, как написано? Ничего. Ровным счетом ничего. Воздух не сгустится, молнии не ударят, из дыма не проступят очертания рогатого соблазнителя. Будет только запах горелой бумаги, маленькая кучка пепла и абсолютное, стопроцентное подтверждение того, во что он и так верил: все это - бред. Научный эксперимент с заранее известным результатом. Эксперимент, который он может поставить здесь и сейчас, в этой пыльной лаборатории под крышей. Нет, не то, чтобы я хотел призвать суккуба, ради чего-то, - поспешно убеждал он себя, чувствуя, как щеки слегка теплеют от внутреннего диалога. Я же асексуал. Меня это… не интересует в таком ключе. Совсем. Да и не верил он во всю эту чертовщину. Его мир был выстроен на логике, причинно-следственных связях, на доказательствах. Мир, где нет места ночным духам, высасывающим жизненные силы через эротические сны. И все же… И все же рука уже потянулась к стопке бумаги, которую он заметил ранее на нижней полке - пачка дешевых, пожелтевших по краям листов офисной бумаги, оставшихся, видимо, еще с бабушкиных времен. Ну ладно…, - мысленно вздохнул он, поддаваясь порыву. Попробую. Лишь для того, чтобы удостовериться. Чтобы потом, глядя на эту книгу, точно знать, насколько она смешна. Один раз. Только один. Он взял верхний лист. Он был шершавым, с едва уловимым налетом пыли. Положил его на чистый участок пола, где только что стояли книги. Потом нащупал в кармане тренировочных штанов ручку. И начал писать. Быстро, небрежно, угловатым почерком, каким заполнял заявки на стриминге или делал пометки на полях учебников. Я хочу видеть суккуба. Раз. Я хочу видеть суккуба. Два. На третьей строке его почерк стал чуть медленнее, буквы - чуть четче, как будто рука наткнулась на невидимое сопротивление. Он писал, и каждая фраза казалась все более нелепой, все более оторванной от реальности этого солнечного чердака, от запаха пыли и старого дерева. Что он делал? Сидел на корточках в старом доме и, как первоклассник наказанный, выводил глупейшее заклинание. Я хочу видеть суккуба. Семь. Я хочу видеть суккуба. Восемь. Девятая и десятая строки были выведены уже почти автоматически, с легким раздражением. Готово. Он отложил ручку в сторону и посмотрел на исписанный лист. Синие строчки кривились, ползли вниз, последняя фраза вообще съехала почти к самому краю. Выглядело это жалко и несерьезно. Никакой магии, только детская шалость. Теперь огонь. Он снова полез в карман и вытащил зажигалку. Обычную, пластиковую, с полустертым рисунком, купленную когда-то в ближайшем магазине «у дома» на случай, если придется что-то подпаливать во дворе. Он щелкнул колесиком. Язычок пламя робко взметнулся вверх, желтый и потрескивающий, казавшийся неуместно живым в этом застывшем царстве. Лололошка усмехнулся. Звук вышел коротким, сухим, полным самоиронии. Ха. Что за бред. Он поднес огонь к нижнему краю листа. Бумага вспыхнула почти мгновенно, с тихим, яростным шуршанием. Яркое пламя побежало вверх, пожиная синие строчки, превращая их в черные, курчавые края, а затем и в пепел. Свет был ослепительным в полумраке вокруг солнечного луча. Жар опалил пальцы, и он отпустил лист. Горящий прямоугольник, извиваясь, плавно опустился на деревянный пол. Он упал точно в центр просвета между половицами, на голое, темное дерево, где не было ни ковра, ни тряпки - туда, где нет риска устроить пожар. Лололошка был практичен даже в своем глупом эксперименте. Он наблюдал, как огонь пожирает его почерк, как черная кромка ползет к центру, оставляя за собой хрупкий, серый скелет листа. В воздухе запахло горелой бумагой - знакомым, почти уютным запахом осенних костров и сжигаемой личной переписки. И тут он вспомнил. Заклинание. Нужно было что-то сказать. Он покосился на открытую книгу, лежащую рядом. Фраза была выведена там крупно. Глупость нагромождалась на глупость. Он сглотнул. Горло было сухим от пыли. - Лилит, - начал он, и его голос прозвучал хрипло, неуверенно, нарушая давящую тишину чердака. Он попытался вложить в слова хотя бы тень серьезности, но получилось лишь смущенно и невнятно, как будто он читал вслух плохое стихотворение. - Пожалуйста… пошли мне одну из своих слуг. Он произнес это и тут же почувствовал прилив жгучего стыда. Боже, как же это идиотски. Он ждал, что стены рассмеются ему в ответ, что с потолка упадет ком пыли в знак презрения. Но ничего не происходило. Только лист догорал, сворачиваясь в черный, легкий комок, от которого поднималась тонкая струйка серого дыма, смешивающаяся с пылью в солнечном луче. Пламя становилось меньше, хирело, превращалось в тлеющие угольки по краям. «Ну, конечно, - мысленно констатировал он, чувствуя странное облегчение, смешанное с легким разочарованием. - Так и знал. Полная чушь». Еще пара секунд - и от листа останется лишь горстка пепла, которую можно будет просто сдуть. Эксперимент завершен. Гипотеза доказана. Магии не существует. Он уже начал мысленно формулировать выводы, собираясь встать и наконец вернуться к реальной уборке… Он уже стал переносить вес на ноги, мышцы бедра напряглись, чтобы поднять его с неудобной позы на корточках, когда это случилось. Сначала - гул. Низкий, на грани слышимости, он возник не извне, не с улицы, а будто из самого нутра дома, из старых балок, из самой древесины пола. Это был не звук, а скорее вибрация, которая прошла сквозь половицы и впилась в кости. Лололошка замер, прекратив движение, его тело инстинктивно застыло в состоянии настороженности. Что это? Где-то проехал тяжелый грузовик? Но дом стоял в глубине участка, вдали от дороги. И этот гул был… внутренним. Он рос, медленно, неуклонно, заполняя собой все пространство чердака, вытесняя тишину густым, физически ощутимым гулом. И тут он почувствовал движение воздуха. Легкий, почти игривый ветерок коснулся его щеки, зашевелил прядь волос на виске. Но откуда? Окно было закрыто. Ветерок превратился в поток, упругий и направленный. Лололошка ахнул, когда пыль с пола, которая только что лежала безжизненным слоем, взметнулась, завихрилась. Она кружилась не хаотично, а организованно, закручиваясь в четкую, сужающуюся кверху воронку. Основание этой миниатюрной пылевой смерчи упиралось точно в то место, где секунду назад лежал пепел от сгоревшего листа. Пепел тоже пришел в движение, поднялся и смешался с пылью, образовав в центре воронки темное, зловещее ядро. Лололошка попятился назад, волоча по пыльному полу подошвы кроссовок, все еще сидя. Его спина наткнулась на ножку тяжелого кресла, и дальше отползти он не мог. Он мог только смотреть, широко раскрыв глаза за стеклами очков, на это невозможное, это абсурдное зрелище, разворачивающееся в трех метрах от него. И тогда ударила молния. Нет, не с неба. Она возникла прямо в центре воронки, в полутора метрах от пола. Резкая, ослепительно-белая, она прорезала полумрак чердака, оставив на сетчатке его глаз пылающий шрам. Одновременно с ней раздался звук - не раскат грома, а скорее сухой, оглушительный хлопок, будто лопнул огромный воздушный шар прямо у него в ушах. Лололошка дернулся всем телом, инстинктивно вжав голову в плечи. Прежде чем он успел осмыслить увиденное, ударила вторая молния. Прямо рядом с первой, чуть левее. Треск. Снова белый, обжигающий взрыв света. Потом третья. Четвертая. Они возникали теперь по всему периметру кружащейся воронки, окрашивая клубящуюся пыль в ослепительные, мигающие вспышки. Что происходит?! - мысль металась в его голове, не находя выхода, не находя объяснения. Это какой-то розыгрыш? Галлюцинация? Он ущипнул себя за руку снова, так сильно, что аж кожа побелела. Боль была острой, реальной. Ему это не снится. Вихрь становился сильнее. Теперь это был уже не просто ветерок, а бешено кружащийся мини-ураган. Скорость вращения пыли и воздуха была такой, что начинали дрожать и дребезжать стекла в маленьком окошке. Воздух свистел, завывал на разный лад, и в этот вой вплетались все новые и новые хлопки-молнии. Они уже окрашивались. Из ослепительно-белых они стали желтоватыми, потом золотистыми, и наконец - ярко-оранжевыми. Каждая вспышка отливала ядовитым, неестественным апельсиновым светом, который бросал на стены и пол невероятные, скачущие тени. Книги на полках, еще минуту назад стоявшие неподвижно, заходили ходуном. Тяжелые тома начали падать один за другим, с глухим, пугающим стуком ударяясь о пол. Пыль, поднятая ураганом, висела теперь в воздухе плотной пеленой, сквозь которую оранжевые молнии пробивались, как сквозь густой туман. Инстинкт самосохранения, наконец, пересилил оцепенение. Лололошка зажмурился, плотно прикрыв глаза веками, поднял руки, чтобы защитить лицо от летящей пыли и мусора. Его сердце колотилось где-то в горле, дыхание перехватило. Шум был оглушительным: вой ветра, треск молний, грохот падающих книг, скрип дребезжащих стропил. Мир сузился до темноты под его веками и хаоса ощущений. И тогда прогремел гром. Настоящий, жуткий, раскатистый гром, который, казалось, зародился прямо в центре комнаты и разорвал ее изнутри. Звуковая волна ударила в его грудную клетку, заставив его согнуться пополам. Одновременно с громом ударила последняя, самая яркая молния. Даже сквозь закрытые веки он увидел ослепительную, всепоглощающую белую вспышку, пронизанную оранжевыми жилками. А потом - оглушительный БУМ, как будто что-то огромное и тяжелое обрушилось сверху. И все прекратилось. Резко. Мгновенно. Как будто кто-то выдернул вилку из розетки вселенной. Гул стих. Ветер исчез. Молнии погасли. Грохот прекратился. Наступила тишина. Но не та, благодушная, сонная тишина чердака, что была раньше. А густая, давящая, звенящая тишина после катастрофы. Воздух все еще вибрировал, наполненный запахом озона, гари и… чего-то еще. Сладковатого, пряного, чужого. Лололошка не сразу осмелился открыть глаза. Он дышал ртом, короткими, прерывистыми вздохами, прислушиваясь. Ничего. Только собственное сердцебиение, гулкое, как барабан, в ушах. И где-то вдалеке - тиканье бабушкиных настенных часов с первого этажа, которое теперь казалось невероятно громким. И тут - глухой, четкий стук. Один-единственный. Твердый, уверенный, как удар каблука о паркет. Но не паркет - о деревянные половицы чердака. Звук был настолько материальным, настолько обыденным на фоне только что отгремевшего апокалипсиса, что от этого стало еще страшнее. Лололошка медленно, с трудом разлепил ресницы. Глаза, привыкшие к темноте под веками, были ослеплены. В воздухе все еще висела плотная взвесь пыли, но она уже оседала, медленно, как в замедленной съемке, пронизанная слабым солнечным светом из окна. И на него падала тень. Длинная, четкая, человеческая тень, растянувшаяся по пыльному полу и перелезающая через груду упавших книг. Тень стояла неподвижно. Лололошка замер, не в силах поднять взгляд выше ее основания. Его мозг отказывался обрабатывать информацию. - Ха. Звук был низким, немного хрипловатым, и прозвучал так тихо, что его можно было бы принять за скрип балки, если бы не явная интонация - короткий, самоуверенный, почти презрительный выдох-усмешка. Он прозвучал прямо перед ним. Лололошка заставил себя поднять голову. Движение было медленным, будто шею сковывала ржавая пружина. Сначала он увидел обувь. Лакированные туфли. Черные, до зеркального блеска, без единой царапины, без пылинки. Они стояли прямо перед ним, едва не касаясь его согнутых коленей. Дорогие. Совершенно неуместные здесь, в этом царстве разрухи. Его взгляд пополз вверх, преодолевая сопротивление собственного ужаса. Оголенные щиколотки над краем идеально отглаженных черных брюк. Тонкая полоска бледной кожи между носком и подолом. Брюки сидели безупречно, облегая стройные ноги и бедра, без единой складки. Кожаный ремень, черный, с простой, но явно дорогой пряжкой, охватывал узкую, почти хрупкую на вид талию. Дальше - белая рубашка. Шелк, или что-то очень на него похожее. Мягкая ткань, отливающая перламутром в пыльном свете, была безупречно заправлена в брюки. Три верхние пуговицы расстегнуты, и в образовавшемся треугольнике виднелась такая же бледная, гладкая кожа ключиц. На плечах, небрежно наброшенное, висело длинное черное пальто из тяжелой, добротной шерсти, доходящее почти до икр. Руки были засунуты в карманы брюк, создавая позу расслабленного, почти скучающего ожидания. Лололошка поднял взгляд на лицо. Мужчины? Парня? Он выглядел на лет двадцать, двадцать пять от силы. Черты лица были удивительно четкими и… красивыми. В почти болезненном, неестественном смысле. Бледная, будто никогда не видевшая солнца кожа. Пухлые, сочные губы, изогнутые в едва уловимой, загадочной полуулыбке. Прямой, с горбинкой у переносицы нос. И глаза. О боже, глаза. Они были узкими, с тяжелыми веками, что придавало взгляду томную, ленивую выразительность. Но цвет… Цвет был таким, чего Лололошка никогда не видел в живой природе. Ярко-оранжевый. Не янтарный, не рыжий - именно оранжевый. Яркий, как вспышка той самой молнии, насыщенный, как спелый мандарин, и при этом невероятно глубокий, будто в этих глазах горел целый карнавал огней где-то изнутри. Этот цвет был настолько ярким, настолько неправильным, что казалось, он должен освещать все вокруг. В них не было ничего человеческого. Только холодная, оценивающая наблюдательность и та самая самоуверенность, что прозвучала в усмешке. Лололошка застыл, не в силах вымолвить слово, не в силах пошевелиться. Он лишь смотрел в эти оранжевые глаза, и его разум, отчаянно цеплявшийся за логику и реальность, с треском разбивался о простой, неопровержимый факт. Кто это? Время, казалось, застывшее в момент появления незнакомца, снова медленно поползло вперед, но его течение изменилось. Оно стало тягучим, как патока, и каждое мгновение было отягощено грохотом мыслей, сокрушавшихся о стены черепа Лололошки. Он смотрел в эти оранжевые глаза, и его разум метался между двумя полюсами невозможного: признать реальность случившегося или объявить себя безумным. И тогда губы незнакомца приоткрылись. Звук, вышедший из них, был низким, спокойным и невероятно отчетливым, будто разрезал ножом густой воздух, все еще пропитанный запахом пыли - Это ты меня призвал? Голос был бархатистым, с легкой, почти незаметной хрипотцой на самом краю тона. В нем не было ни угрозы, ни удивления. Был лишь легкий, деловой интерес, как если бы кто-то спрашивал: «Это ты оставил заявку на обслуживание?» Лололошка опешил. Его мозг, пытавшийся найти хоть какую-то логическую зацепку, споткнулся об эту простую фразу и рухнул в пустоту. Что призвал? Кого? Слова эхом отдавались в его сознании, но смысл не приходил. Призыв. Тот самый, идиотский, с бумажкой и зажигалкой. Он сделал это. Сделал для того, чтобы доказать, что это бред. Призыв сработал?! Эта мысль ворвалась, как та самая оранжевая молния, ослепительная и уничтожающая. Не верю… Это было слабое, последнее сопротивление. Он не верил. Он не мог. Весь его мир - мир учебников, кодов, физических законов и комфортной асексуальности - не имел в себе места для этого. Его собственный голос прозвучал хрипло, неуверенно, словно его выжали из пересохшего горла. - Призвал…? Он автоматически поднял руку, поправил очки, съехавшие на самый кончик носа от испарины и резких движений. Пластмасса была теплой и скользкой под его пальцами. Этот простой, привычный жест был островком нормальности в нарастающем хаосе. Незнакомец - существо, дух, галлюцинация - нахмурил тонкие, темные брови. Это движение было настолько человеческим, что на миг сбивало с толку. Его взгляд, ярко-оранжевый и всевидящий, скользнул по Лололошке сверху вниз, оценивающе, как мастер осматривает неожиданно доставшийся ему инструмент. Стоп. Мысль Ло пронеслась, как осколок. Он типа… суккуб? Из книги. Мужская версия. Нет. Это какая-то ложь. Умопомрачительная, безупречно проработанная мистификация. Галлюцинация на почве усталости и вдыхания старой пыли. Ему это снится. Должно сниться. Даже если и правда… Его аналитический ум, уже цеплявшийся за обломки реальности, попытался найти изъяны. Во-первых, как так получилось, что с таким ничтожным, детским ритуалом он вызвал именно суккуба? И именно парня? Вероятность этого стремилась к нулю. Во-вторых, он выглядел… слишком нормально. Кроме глаз. Глаза. Эти ярко-оранжевые, выразительные глаза, которые, казалось, могли светиться в полной темноте, излучая тот самый неестественный свет. Они были единственным свидетельством его нечеловеческой природы, и этого было более чем достаточно. Незнакомец выждал паузу, и его губы снова тронула та же едва уловимая усмешка. - Девственник, что ли? Фраза прозвучала так же спокойно, деловито, как вопрос о погоде. Но для Лололошки она ударила с силой пощечины. Он опешил еще больше, если это было возможно. Его глаза за стеклами очков расширились. Стоп. Что? Как он… Откуда? Стыд, замешательство и дикий протест вспыхнули в нем одновременно. Он ущипнул себя за руку снова, на этот раз сильнее, до боли. Резкое, отчетливое жжение пронзило кожу. Он нахмурился, морщась от неприятного ощущения. Нет. Это не сон. Боль была слишком реальной, слишком приземленной на фоне всего этого сумасшествия. Его защита - возможность списать все на сон - рухнула. Паника, до этого сдерживаемая шоком, начала подниматься комом в горле, сжимая легкие. Он отполз назад, толкаясь пятками о пол, пока его спина не наткнулась на что-то мягкое и пыльное - старый диван, зачехленный простыней. Упираясь в него, он почувствовал слабую иллюзию защиты. - Чт… Что происходит?! - вырвалось у него, и голос сорвался на визгливую, паническую ноту. Существо перед ним снова усмехнулось. «Ха». Звук был коротким, полным холодного развлечения. - Сам призвал меня, а еще спрашиваешь, что происходит? После этой фразы ухмылка сошла с его лица, словно он устал от игры. Он устало, почти по-человечески провел ладонью по своему лицу, от лба к подбородку. В этом жесте была внезапная, глубокая усталость, которая казалась странно уязвимой на фоне его демонической ауры. Он взглянул на Лололошку, и в его оранжевых глазах мелькнуло что-то вроде досады или раздражения. - Слышь, - начал он, и его голос стал более резким, наставительным. - Ты ведь девственник? Знаешь, суккубы хоть и любят вкусную энергию девственников, но в основном вы не можете сдерживать свою энергию. Она сырая, неконтролируемая. Может, понимаешь, поранить. - Он стал тыкать в воздух в направлении Лололошки указательным пальцем при каждом ключевом слове. «Поранить». Удар пальцем был резким, точным. Лололошка смотрел на этот палец, потом на свое тело, потом снова на незнакомца. Его мозг отчаянно пытался переварить информацию. Энергия. Девственник. Поранить. - Я… я? - Он неуверенно ткнул пальцем себе в грудь. Он может сделать что? Мысль была абсурдной. Он, Лололошка, который не мог навредить и мухе, он - угроза для этого… этого существа, вызвавшего мини-ураган в его доме? - Ох, боже, - пробормотал незнакомец, снова потирая переносицу. Он что-то еще произнес губами, беззвучное ругательство или вздох отчаяния, но Ло не услышал, оглушенный собственным сердцебиением. А потом незнакомец поднял на него глаза. И они вспыхнули. Нет, не метафорически. Ярко-оранжевый цвет в его радужках будто ожил, заиграл изнутри, стал глубже, интенсивнее. Они блеснули тем самым неземным светом. И в тот же миг Лололошка почувствовал. Сначала стало жарко. Не от страха или стыда. Физически жарко, будто кто-то включил невидимый обогреватель, направленный прямо на него. Жар разлился под кожей, по спине, по животу. Дыхание его сбилось, стало поверхностным и затрудненным, будто в легких не хватало воздуха, а тот, что был, стал густым и сладким. Почему такое странное чувство? Он никогда ничего подобного не чувствовал. Это было смутное, щемящее, почти тошнотворное волнение, идущее из самой глубины, не имеющее имени. Голова закружилась, в ушах зазвенело. Лололошка приложил ладонь ко лбу, стараясь унять нарастающую дурноту, вернуть себе контроль. Его кожа под рукой была горячей и влажной. Он даже не заметил, как незнакомец сделал шаг вперед, сократив и без того маленькую дистанцию между ними до минимума. Он почувствовал это по-другому. Внизу живота. Там, где секунду назад была просто плоть, возникло странное, щекочущее, пульсирующее чувство. Легкое, но настойчивое. Как зуд, но глубже. Как голод, но… иное. Неужели…? Лололошка медленно, с трудом поднял взгляд от пола на лицо незнакомца. Тот стоял теперь совсем близко, и в его взгляде не было уже ни усталости, ни раздражения. Там была холодная, хищная самоуверенность. Он наблюдал. Изучал реакцию. - Ты такой чувствительный, - произнес он тихо, и в его голосе прозвучало почти восхищение, смешанное с удовлетворением гурмана, нашедшего редкий деликатес. - Что происходит?! - выкрикнул Ло уже отчаянно, потому что чувство внизу живота перестало быть просто щекоткой. Оно сгустилось, стало тяжелым, горячим, требовательным. И там, в самой глубине, что-то начало меняться. Мышечная ткань, кровь, нервы - все пришло в движение против его воли. Он почувствовал, как его член, всегда тихий и послушный, всегда просто часть тела, без особых претензий, начал твердеть. Медленно, неумолимо. Сначала легкое напряжение, потом явное наполнение кровью, превращающееся в тупую, ноющую тяжесть, которая тянула вниз, к полу. Его тело, преданное и знакомое, вдруг стало чужим. Оно начало буквально просить о чем-то. Требовать. Жаждать контакта, трения, высвобождения этого странного, мучительного давления. И этот запрос был направлен прямо на существо в дорогой одежде и с оранжевыми глазами. Существо наблюдало за этой трансформацией с нескрываемым интересом. Он почесал подбородок, размышляя. - Ладно, так и быть, - сказал он наконец, как будто делая одолжение. - Я давно не питался энергией девственников. Она… сочная. Поделись ею со мной, а я… научу тебя, как с этим справляться. Лололошка не понимал вообще ничего. Слова пролетали мимо, не задерживаясь. Его сознание было захвачено войной с собственным телом. Он пытался унять это тяжелое, пульсирующее чувство внизу живота. Отчаянно, с наивностью ребенка, он попытался петь в голове грустную песню, ту, что всегда наводила на него меланхолию. Представлял самые неловкие, самые антиэротические моменты из студенческой жизни: проваленный экзамен, разлитый на клавиатуру кофе, бессонную ночь над неподдающимся кодом. Он призывал на помощь логику, отвращение, скуку - все свои старые, проверенные щиты. Но ничего не помогало. Тело не слушалось. Оно горело, ныло, тянулось к источнику этого безумия. Щиты таяли, как бумага перед тем самым пламенем зажигалки. И Лололошка, впервые в жизни столкнувшись с чем-то, что не поддавалось контролю разума, почувствовал леденящее душу отчаяние. - Сделай уже что-нибудь! - Его голос был хриплым, полным мольбы и капитуляции. Он сам испугался этих слов. Лололошка ни за что, ни за что в здравом уме не доверился бы такому странному, опасному, откровенно извращенному незнакомцу. Но отчаяние и это всепоглощающее, незнакомое влечение, исходившее не из души, а из самой плоти, были сильнее. Отчего-то хотелось ему верить. Отдаться. Пусть этот… этот парень… сделает что угодно, только чтобы это прекратилось. Или чтобы стало понятно. Парень подошел еще ближе. Теперь между ними не было и полуметра. Он плавно, беззвучно присел на корточки, оказавшись на одном уровне с сидящим Ло, упершимся спиной в диван. Его дорогие брюки аккуратно натянулись на бедрах. Он смотрел прямо в глаза Лололошке, и в его взгляде снова появилась та самоуверенная, владеющая ситуацией улыбка. - Я Джон, - представился он просто, как будто они встречались за кофе. Лололошка, глотая воздух, пытаясь совладать с дрожью в руках и странной слабостью в коленях, выдавил из себя: - Лололошка. Имя прозвучало жалко и глупо в этом контексте, но он не мог придумать ничего другого. Это было все, что у него оставалось - имя и безнадежная попытка сохранить хоть видимость диалога между двумя реальностями, которые уже необратимо столкнулись. - Приятно, - повторил Джон, и его голос звучал уже иначе. Бархатистая хрипотца в нем стала гуще, насыщенней, как будто он пробовал что-то на вкус и находил это исключительно приятным. Его оранжевый взгляд, до этого прикованный к лицу Лололошки, медленно, с нескрываемым любопытством, пополз вниз. Он скользил по его телу не как глаз незнакомца, а как взгляд знатока, оценивающего материал. Остановился на широких плечах, натянувших серую ткань футболки, задержался на четком рельефе грудных мышц, заметном даже сквозь одежду, спустился к талии и бедрам, плотно обтянутым мягкой тканью тренировочных штанов. - Слушай, а у тебя хорошее тело, - констатировал он, и в его тоне прозвучала неподдельная, почти профессиональная похвала. Это было настолько неожиданно и не к месту, что Ло на миг отвлекся от нарастающей паники и телесного смятения. Его тело… Да, он следил за собой. Регулярные, почти механические тренировки дома, правильное питание - это был ритуал, способ поддерживать контроль, порядок, здоровье. Никогда он не думал об этом как о чем-то, что может быть «хорошим» в чьих-то глазах, тем более в таких. Взгляд Джона завершил свой путь, уткнувшись в явную, неприкрытую выпуклость в районе паха Лололошки. Ткань штанов была тонкой, и форма под ней читалась совершенно отчетливо: твердый, внушительный бугорок, выпирающий под своим собственным напряжением. Джон замер, его брови слегка поползли вверх. - Вот это размер, - произнес он тихо, почти с почтением. Потом его глаза снова встретились с взглядом Ло, полным стыда и замешательства. - Ты точно девственник? С твоим телом и… таким, - он кивнул вниз, - удивительно, что ты ни разу сексом не занимался. Вопрос висел в воздухе, риторический и от этого еще более унизительный. Лололошка не знал, что ответить. Его разум заклинило. Да, он был девственником. Его асексуальность и полное отсутствие интереса делали саму мысль о сексе чем-то далеким, ненужным, почти абстрактным. Его тело было просто инструментом, машиной, которую нужно содержать в порядке. А теперь эта машина взбунтовалась, и самый очевидный ее «дефект» выставлялся на всеобщее обозрение с таким… восхищением. Джон не стал ждать ответа. Он двинулся. Плавно, без суеты, он поднял руку и положил ладонь на бедро Лололошки, чуть выше колена. Касание было легким, но неожиданным. Кожа через тонкую ткань штанов почувствовала тепло и странную, почти электрическую твердость его пальцев. Лололошка дернулся всем телом, как от удара током. Инстинктивно он рванулся назад, но диван уже упирался в его спину. Бежать было некуда. - Да не бойся, - сказал Джон, и в его голосе появились терпеливые, почти снисходительные нотки. - Я тебе больно не сделаю. Наоборот. Обещание звучало опасно. «Наоборот». Лололошка сглотнул. Комок в горле был сухим и колючим. Он мог только смотреть, завороженный, как та самая ладонь начинает движение. Она поползла вверх по его бедру. Медленно. Мучительно медленно. Скорость была рассчитанной, почти издевательской. Каждый сантиметр продвижения отдавался в сознании Ло гулким эхом. Он чувствовал каждую пядь ткани, приминаемую под рукой, тепло, которое она оставляла на коже, даже легкое давление отдельных пальцев. Рука двигалась по внешней стороне бедра, затем плавно сместилась к внутренней, более нежной, почти никогда не касаемой никем, кроме него самого. Лололошка задержал дыхание. Его тело напряглось, ожидая… он сам не знал, чего. Пальцы наткнулись на выступ тазовой кости, твердый и выступающий под кожей. Джон задержался там на мгновение, как бы отмечая ориентир, а затем его рука двинулась дальше. Вверх. И под край футболки. Прохладный воздух чердака коснулся кожи живота, но тут же его вытеснило тепло ладони. Пальцы, уверенные и сильные, легли плашмя на его пресс. Лололошка ахнул от неожиданности. Он не был из тех, кого легко смутить своим телом, но это прикосновение было другим. Оно не медицинское, не случайное. Оно было изучающим, оценивающим, присваивающим. Пальцы скользнули по бороздкам между кубиками, прощупывая рельеф, следуя за ним, как слепой читает шрифт Брайля. Каждое движение посылало странные, разряженные импульсы прямо в спинной мозг. Это не было щекоткой. Это было… признанием. Признанием его физической формы кем-то, кто явно знал в этом толк. И пока первая рука совершала свою разведку на торсе, вторая пришла в действие. Лололошка даже не сразу это осознал, настолько он был сконцентрирован на ощущениях под футболкой. Но затем он почувствовал другое, гораздо более прямое давление. Ладонь, теплая и тяжелая, аккуратно легла сверху на тот самый «бугорок», на ту самую выпуклость, что выдавала его состояние всему миру. Контраст был шокирующим. Там, где прикосновение к животу было исследовательским, здесь оно было… констатирующим. Прямым. Рука не двигалась, она просто лежала, принимая его вес, его форму, его температуру сквозь ткань. И этого было достаточно. Из горла Лололошки вырвался звук. Глухой, сдавленный, не похожий ни на что, что он когда-либо издавал. Стон. Он был рожден где-то глубоко внутри, в месте, где смешались шок, стыд и та самая невыносимая, нарастающая потребность. Он не контролировал его. Он просто вырвался. Звук, казалось, дал Джону все необходимое подтверждение. Его пальцы на животе Ло слегка впились в кожу, а ладонь на паху слегка надавила. Лололошка инстинктивно опрокинул голову назад, ударившись затылком о жесткий край дивана. Боль была тупой, далекой, почти приятной на фоне всего остального. Он зажмурился, но это не помогало. Он только лучше чувствовал. И рука Джона начала двигаться. Та, что была на члене. Не убирая ее, он начал медленно водить ладонью вдоль всей длины, скрытой под тканью. Вверх-вниз. Медленно. С той же невыносимой, выматывающей медлительностью. Ткань штанов создавала дополнительное, шершавое трение, которого не было бы на голой коже. Каждое движение ладони, каждый проход от основания к головке и обратно, вызывал новый, глухой стон. Они уже не были единичными. Они вырывались с каждым движением, становясь тихим, прерывистым звуковым сопровождением к тому, что происходило. Тем временем первая рука, та, что была под футболкой, продолжила свое путешествие. Она поднялась выше, мимо ребер, и наткнулась на грудную клетку. Пальцы растопырились, охватывая сторону его груди. Ладонь легла на крупную, упругую грудную мышцу и сжала ее. Не сильно. Но достаточно, чтобы Ло почувствовал ее вес, ее наполненность. Это было не больно. Это было… властно. Рука сминала мышцу под ней, утверждая присутствие, заявляя права. Лололошка потерял счет времени, пространству, всему. Он существовал в узком мире из двух точек контакта: на груди и на самом сокровенном, самом взбудораженном месте. Его дыхание стало частым и поверхностным, грудь тяжело вздымалась под рукой Джона. Он был полностью во власти этих ощущений, новых, всесокрушающих, против которых у него не было ни иммунитета, ни защиты. И тогда случилось следующее. Рука на его члене не просто продолжала двигаться. Она изменила траекторию. Большой палец нащупал пояс штанов, проскользнул под резинку. Остальные пальцы последовали за ним. Лололошка аж подпрыгнул всем телом, когда холодный воздух и тепло ладони одновременно коснулись его кожи уже без барьера ткани. Рука Джона, уверенная и настойчивая, проникла под пояс его домашних штанов и легла прямо на его вздыбленный, горячий, пульсирующий член. Контракт кожи с кожей был ошеломляющим. Вся та неопределенность, все трение через ткань - исчезли. Осталась только прямая, оголенная реальность его возбуждения в чужой, уверенной руке. Каждая прожилка, каждый нервный окончание взвыли от этого контакта. Такие крышесносные, абсолютно новые, немыслимые ощущения обрушились на Лололошку, что он, кажется, на секунду вообще перестал дышать. Мир сузился до этой одной точки, где его плоть, его самая потаенная и вышедшая из-под контроля часть, была взята в плен. И в этой плену не было страха. Была только нарастающая, неумолимая волна, которая поднималась из самых глубин, сметая на своем пути последние остатки стыда, разума и сопротивления. Это было слишком. Слишком прямо, слишком реально, слишком… много. Прикосновение голой ладони к его голой же плоти стало той критической точкой, за которой всякая внутренняя оборона обратилась в пыль. Лололошка застыл, его тело превратилось в одну сплошную дугу напряжения, готовую разрядиться в ничто или во вселенную - он сам не знал. И Джон, казалось, почувствовал этот предел. Его пальцы, обхватившие член, слегка разжались, но не ушли. Они просто замерли, давая Ло передохнуть, осознать произошедшее. Затем рука медленно, с едва уловимым шуршанием кожи по коже, выскользнула из-под пояса штанов. Лололошка выдохнул, звук вышел прерывистым, полным непонимания и мучительного облегчения. Но передышка была короткой. Джон не встал. Он оставался на корточках перед ним, его оранжевые глаза, полуприкрытые тяжелыми веками, изучали его лицо, считывая каждую эмоцию. Потом его взгляд опустился вниз, к поясу, где ткань все еще скрывала его, но выдавала все своим искаженным натяжением. - Давай-ка уберем это, - произнес он спокойно, как мастер, собирающийся работать с хрупким материалом. Он наклонился чуть ниже. Обе его руки теперь были заняты. Пальцы с обеих сторон вцепились в резинку тренировочных штанов Лололошки. Касание было твердым, без лишней нежности. Джон потянул вниз. Инстинкт, древний и не относящийся к ситуации, заставил Ло привстать. Не потому, что он хотел помочь, а потому что тело само пошевелилось, слегка приподняв таз от пола, чтобы облегчить движение. Это было автоматическое, почти машинальное сотрудничество, от которого внутри все похолодело. Он предавал сам себя, помогая этому… этому существу обнажить его. Ткань соскользнула легко. Сначала с бедер, затем ниже, к коленям. Джон не стал стягивать их полностью, а оставил скомканными вокруг икр и щиколоток Ло, который все еще сидел, прислонившись к дивану. Это создавало странное, уязвимое ощущение плена - ноги были частично связаны собственной одеждой. И вот он был. Полностью обнаженный перед этими ярко-оранжевыми глазами. Воздух чердака, прохладный и пыльный, коснулся его кожи, заставив ее покрыться мурашками. Но холод был ничтожен по сравнению с жаром стыда и все еще бушующего возбуждения. Его член, освобожденный от тесной ткани, стоял напряженно, почти вертикально, пульсируя в такт бешеному сердцебиению. Он казался теперь огромным, неуместным, чужеродным в этом полумраке, освещенном пыльным лучом солнца. Каждая деталь была видна: натянутая кожа, темно-красная головка, блестящая от капли предэякулята, выступавшей на щели. Джон рассматривал его молча. Его взгляд был внимательным, аналитическим, но в глубине оранжевых зрачков плескалось что-то иное - голод, удовлетворение, интерес коллекционера. Он кивнул про себя, как бы ставя мысленную галочку. Потом, не отрывая взгляда от Лололошки, он полез рукой в карман своих безупречно отглаженных черных брюк. Движение было таким же естественным, как если бы он доставал ключи. Его пальцы что-то нащупали, и он извлек предмет. Лололошка, все еще пытаясь перевести дух, смотрел сквозь влажные от стыда ресницы. Это была… какая-то продолговатая форма. Небольшая, около пяти сантиметров в длину, гладкая, матово-черная, похожая на пулю для крупнокалиберного пистолета, но более обтекаемая, эргономичная. Из одного ее торца выходил тонкий, гибкий провод в черной изоляции. Провод тянулся к маленькому, плоскому пульту с одной единственной кнопкой. Пульт был такого же черного цвета, лаконичный и технологичный. Что это? Мысль промелькнула туманно. Какая-то электроника. Игрушка. Но в контексте происходящего она приобретала зловещий, неотвратимый вид. Джон не стал ничего объяснять. Он просто взял эту «пулю» двумя пальцами, большим и указательным, и поднес ее к телу Лололошки. Его движения были точными, выверенными. Он приложил гладкий, прохладный кончик устройства прямо к коже Ло, чуть выше основания стоящего члена, в то место, где сходились лобковые кости, - к самому лобку. «Пуля» легла точно, почти прилипла к горячей коже, едва касаясь нижней части напряженного ствола. Сам провод аккуратно лег вдоль его бедра. Лололошка замер. Холодок пластика на перегретой коже был шокирующим. Он смотрел на Джона широко раскрытыми глазами, полными немого вопроса и предчувствия. Джон встретил его взгляд. В его оранжевых глазах промелькнула искра чистейшего, почти детского злорадства. И он нажал кнопку на пульте. Сначала ничего. Миг тишины. А потом «пуля» ожила. Не громко, не резко. Она просто завибрировала. Глухая, мощная, невероятно концентрированная вибрация, которая мгновенно впилась в кость лобка и разлилась оттуда, как ударная волна. Она не просто касалась кожи - она пронизывала ее, резонировала в самой плоти, в самых глубоких, скрытых структурах. И поскольку устройство лежало у самого основания члена, эта дрожь немедленно, без задержки, передалась ему. Это было не похоже ни на что. Ни на случайную тряску в транспорте, ни на напряжение мышц. Это был целенаправленный, живой, интеллектуальный импульс удовольствия, который бил точно в эпицентр всего его возбуждения. Вибрация гудела, пульсировала, проникая в каждую клеточку, в каждое нервное окончание. Она не стимулировала одно место - она резонировала со всем членом, от самого корня до чувствительной головки, заставляя его будто петь на одной низкой, невыносимой ноте. Тело Лололошки задрожало. Непроизвольно, судорожно. Это была не дрожь холода или страха. Это был физиологический ответ на сенсорную перегрузку, на атаку, против которой у него не было защиты. Его мышцы живота напряглись до боли, спина выгнулась, пальцы впились в пыльный чехол дивана. Из его горла вырвался не стон, а нечленораздельный, хриплый вопль, в котором смешались удивление, ужас и первая волна надвигающегося, неконтролируемого катаклизма. Он даже не успел подумать, не успел понять, что именно с ним происходит. Оргазм нахлынул на него не как постепенное нарастание, а как внезапный обвал. Волна наслаждения, спровоцированная и направленная этой чертовой вибрацией, вырвалась из самого низа живота и прокатилась по всему телу с разрушительной силой. Его член вздрогнул, напрягся до предела, и из него, пульсируя, выбрызнула густая, белесая сперма. Первая порция ударила ему в живот, следующая - на грудь, еще - на внутреннюю сторону бедра. Каждый спазм был мучительно-сладостным, выворачивающим наизнанку, выжимающим из него все до последней капли. Из его рта, уже не способного формировать слова, вырвался долгий, глухой, почти животный стон облегчения и полного уничтожения. Глаза закатились, и они мгновенно заполнились слезами - не от горя, а от чистейшего, нефильтрованного, перегружающего нервную систему удовольствия. Мир пропал. Осталась только эта белая, жгучая пустота и судорожные вздохи, от которых его грудь тяжело и беспорядочно вздымалась. И в этот самый момент, когда последние спазмы еще пробегали по его телу, Джон снова нажал кнопку. Вибрация прекратилась. Резко. Абсолютно. Наступила тишина, нарушаемая только хриплым, прерывистым дыханием Лололошки. «Пуля» лежала на его лобке, теперь просто холодный, безжизненный кусок пластика. Лололошка лежал, разбитый, опустошенный. Он медленно открыл глаза. Мир вернулся к нему размытым, неясным, как будто сквозь толстое, мутное стекло. Слезы текли по его щекам, смешиваясь с пылью. Он увидел Джона. Тот все так же сидел на корточках, наблюдая. Но его лицо изменилось. Он… облизнулся. Медленно, провожая кончиком языка по своей нижней губе. Жест был настолько откровенно чувственным, настолько похожим на движение гурмана, смакующего изысканное блюдо, что от этого стало еще более жутко. Его оранжевые глаза были прищурены, в них светилось глубокое, насыщенное удовлетворение, смешанное с еще не утоленным любопытством. - А твоя энергия, - произнес Джон тихим, чуть охрипшим голосом, - действительно очень хорошая. Слова были похожи на оценку вина. «Сложный букет», «долгое послевкусие». Лололошка не мог ответить. Он мог только лежать и чувствовать, как его тело, должно быть расслабленное после такого, отказывалось успокаиваться. Его член, обрызганный его же семенем, все еще стоял. Твердый. Напряженный. Бунтующий против самой физиологии. Он не опал, не сдулся. Он требовал продолжения. Джон проследил за его взглядом, скользнувшим вниз, к этому невозможному факту. Его губы растянулись в медленную, понимающую улыбку. - Кажется, - сказал он, и его голос стал томным, полным обещания, - мы оба хотим добавки. Взгляд его оранжевых глаз, прищуренных и горящих, снова упал на стоячий член Лололошки. И в этой фразе, и в этом взгляде не было вопроса. Была лишь констатация факта и начало нового, еще более неизведанного акта. Слова Джона, «добавки», повисли в воздухе, густые, как запах семени и пыли. Лололошка лежал, разбитый, но его тело, предательски ожившее, отвечало на этот призыв глухой, пульсирующей болью желания. Он был опустошен, но не насыщен. Разрушен, но не удовлетворен. Это противоречивое состояние держало его в плену, не давая даже попытаться собраться. Джон наблюдал за этим внутренним смятением с тем же удовлетворенным интересом. Затем, не торопясь, он снова полез в карман своих брюк. На этот раз его пальцы извлекли не технологичную игрушку, а маленькую, квадратную, серебристую упаковку из фольги. Она блеснула в пыльном свете. Лололошка узнал ее подсознательно - презерватив. Но в контексте происходящего это было не средство защиты, а просто еще один инструмент, деталь ритуала. Джон положил сверток на пол рядом с собой, словно отмечая следующий этап. Потом, с внезапной, грациозной легкостью, он встал во весь рост. Он был выше, чем казалось, когда сидел на корточках. Его силуэт заслонил свет из окна, бросив на Ло длинную, темную тень. Он сбросил с плеч тяжелое черное пальто. Ткань мягко шуршала, когда он просто бросил его через комнату, туда, где в углу лежала груда старых ящиков. Движение было небрежным, почти пренебрежительным - избавиться от ненужного уже слоя. Затем его руки переместились к поясу. Пальцы нашли пряжку дорогого кожаного ремня. Раздался тихий, металлический щелчок, затем шелест кожи, проходящей через шлевки. Ремень был расстегнут, но не вынут. Вместо этого Джон просто расстегнул пуговицу на брюках, потом молнию. Звук был неприлично громким в тишине. Не снимая туфель, он стянул безупречно сидящие черные брюки вниз по бедрам, по ногам. Они упали на пол к его ногам темным, шелковистым облаком. Лололошка, не в силах отвести взгляд, увидел. Ноги Джона были бледными, стройными, но с четкими, жилистыми мышцами. И между ними… Ло задохнулся. Он был обнажен, за исключением расстегнутой белой рубашки, полы которой теперь едва прикрывали его. Его собственный член, такой же стоячий и требовательный, как у Ло, был виден в просвете между краями ткани. Он казался почти таким же внушительным, но более изящным, с четко очерченной формой. Вид другого мужского тела, обнаженного и возбужденного, в такой близости, должен был вызвать отторжение, смущение, что угодно. Но вызвал только новый, более глубокий виток того же необъяснимого влечения, которое уже сожгло все его барьеры. Джон не стал задерживаться в этом положении. Он аккуратно ступил из кольца брюк и снова опустился на пол. Но не на корточки. Он опустился на колени, а затем, плавным, текучим движением, перешел в позу на четвереньках. И пополз. Он двигался к Лололошке, как большая кошка - медленно, бесшумно, с едва уловимой игривой угрозой в каждом движении мышц спины и плеч под тонкой шелковой рубашкой. Его оранжевые глаза не отрывались от лица Ло, от его тела. Расстояние сокращалось, и с каждым сантиметром напряжение в воздухе нарастало, становясь почти осязаемым. Наконец, он был над ним. Не вставая с колен, Джон переместил свой вес и плавно опустился, усевшись верхом на бедра Лололошки. Их тела соприкоснулись. Горячая, гладкая кожа внутренней стороны бедер Джона обхватила его собственные бедра. И самое главное - их члены, оба твердые и горячие, встретились. Столкнулись легким, но шокирующе прямым касанием. От этого контакта Джон судорожно выдохнул. Звук вышел резким, почти болезненным, полным немедленного, дикого удовольствия. Его глаза на мгновение закатились, длинные ресницы опустились на бледные щеки. Он замер, будто наслаждаясь этим первым, чистым соединением. Лололошка тоже ахнул. Ощущение было невыразимым: горячая, пульсирующая плоть другого человека, прижимающаяся к его собственной, их формы, соскальзывающие друг по другу от малейшего движения, общая влажность и жар. Это было в тысячу раз интенсивнее, чем прикосновение руки. Джон пришел в себя первым. Он открыл глаза, и в них горела уже знакомая целеустремленность. Не меняя позы, он потянулся к той самой серебристой упаковке, что лежала рядом. Ловкими движениями он вскрыл ее, и изнутри выпал не презерватив, а маленький, мягкий пакетик-саше с прозрачным содержимым. Смазка. Джон разорвал его уголок зубами - быстрый, точный жест - и выжал густую, прозрачную жидкость себе на ладонь. Она блестела, как роса. Он сжал ладонь, распределяя смазку, а затем, не глядя, отвел эту руку назад, за свое тело. Лололошка не видел, куда именно она направляется, но его воображение, подогретое всем происходящим, уже дорисовало картину. Он почувствовал, как тело Джона, сидящее на нем, слегка изменило баланс, как мышцы его спины и ягодиц напряглись. И он знал. Джон подвел смазанные пальцы к своему собственному, сжатому, нетронутому входу. Лололошка зажмурился, но это не помогло. Его разум с ужасающей четкостью представил это: палец, скользящий по чувствительному кольцу мышц, давление, проникновение… И тут Джон совершил нечто, что полностью переключило его внимание. Он наклонился вперед, грудью прижимаясь к торсу Ло. Одной рукой он схватил край мокрой, запачканной спермой футболки Лололошки и потянул ее вверх. Ло инстинктивно приподнял голову, и Джон, не церемонясь, заткнул ему рот комком ткани. Лололошка поперхнулся, но потом машинально зажал материал между зубами. Это было унизительно, животно - его же собственная футболка, пахнущая его же семенем и потом, стала кляпом. Но в этом жесте была и странная практичность - он не мог кричать, не мог издавать тех сдавленных стонов, что, казалось, так заводили Джона. Зато теперь его торс был полностью обнажен. И Джон использовал это. Он опустил голову. Его рот, те самые пухлые, насмешливые губы, прикоснулись к коже Ло чуть ниже ключицы. Но это не был поцелуй. Это был… язык. Горячий, влажный, невероятно подвижный и целенаправленный. Джон начал лизать его. Медленно, чувственно, проводя плоской поверхностью языка по соленой от пота коже, по рельефу мышц. Он лизал его грудь, сосредотачиваясь на сосках, заставляя их затвердеть от неожиданной, острой стимуляции. Он лизал пресс, следя языком по каждой бороздке, как будто слизывая остатки его же эякулята и наслаждаясь вкусом. А в это время его рука, та самая, что была заведена за спину, работала. Лололошка, откинув голову и глядя сквозь слезы и пот, теперь видел. Видел, как мышцы спины и плеча Джона ритмично двигаются. Видел, как его локоть слегка сгибается и разгибается. Он не видел самой руки, но каждое движение ясно говорило о том, что она делает. Она двигалась внутри него. Палец. Погружался, выходил, исследовал, готовил. Это зрелище было невероятно похабным и возбуждающим. Видеть этого прекрасного, демонического мужчину, который с наслаждением вылизывает его тело, в то время как его собственная рука занята тем, чтобы растянуть себя для него, для Лололошки… Это было выше всякого понимания. Чувство власти, смешанное с диким, животным влечением, затопило Ло. Его член, и так стоявший колом, будто бы стал еще тверже, еще чувствительнее от каждого движения языка Джона и от сознания того, что происходит сзади. Джон, казалось, получал не меньшее удовольствие. Его стоны, приглушенные тем, что он был погружен в тело Ло, стали громче, отрывистее. Язык его стал работать быстрее, почти жадно, переходя от лизания к сосанию. Он втягивал кожу и мышцы Ло в рот, оставляя на ней мокрые, красные пятна-засосы. А движение руки ускорилось, стало рваным, нетерпеливым. Лололошка увидел, как плечо Джона дернулось по-новому - более широко, с большим усилием. Второй палец. Он добавил второй. Подготовка шла быстрее. Стоны Джона превратились в серию коротких, хриплых выдохов, смешанных с влажными звуками, которые издавал его рот на коже Ло. Его тело на бедрах Лололошки стало горячее, вес его стал ощутимее. Он двигал бедрами едва уловимо, потираясь своим членом о живот Ло, и это трение посылало новые молнии удовольствия в оба тела. И снова движение плеча изменилось. Стало еще шире, еще более напряженным. Локоть отводился дальше. Третий. Третий палец вошел в игру. Видно было, как все тело Джона напряглось от этого, как его спина выгнулась дугой, а голова запрокинулась назад. Он замер на секунду, его горло работало, глотая воздух, а глаза, которые он открыл, были затуманенными, почти невидящими от наслаждения. Нетерпение, исходившее от него, было почти физической силой. Он был на грани, его тело было готово, растянуто, смазано и отчаянно жаждало большего. Лололошка наблюдал, завороженный и невероятно возбужденный этим зрелищем. Он чувствовал, как каждый мускул Джона, каждое его движение, каждый стон передаются ему через точки их соприкосновения и заставляют его собственное желание достигать новых, немыслимых вершин. Наконец, с тихим, сдавленным стоном облегчения и разочарования, Джон вытащил три пальца. Его рука появилась из-за спины, блестящая от смазки. Он тяжело дышал, его губы были блестящими от слюны, а глаза горели оранжевым адским огнем. Он приподнялся на коленях, слегка привстал над Ло, давая тому передохнуть и осознать следующий шаг. Потом его взгляд упал на ту самую черную «пулю», все еще лежавшую на лобке Лололошки, подключенную к пульту. Медленная, хищная улыбка тронула его губы. Он протянул руку, взял вибрирующую игрушку. Она была все еще слегка влажной от его собственного пота. Он поднес гладкий, черный наконечник к своему телу. Лололошка замер, понимая, что сейчас произойдет, и от этого понимания его сердце заколотилось с новой силой. Джон, глядя прямо в его глаза, начал медленно, с видимым усилием и наслаждением, вводить «пулю» в себя. Туда, куда только что вошли три его пальца. Гладкий пластик скользил, исчезая в его теле, и по выражению его лица, по дрожанию век и легкому подрагиванию губ было видно, какие ощущения это ему доставляет. Он вставлял ее глубоко, до самого конца, пока наружу не остался лишь тонкий черный провод, петляющий по его бедру к пульту, зажатому в его другой руке. «Пуля» исчезла внутри него, оставив лишь тонкую черную нить-провод, петляющую по бедру, как пуповина, связывающая его с источником внешнего контроля. Джон замер на мгновение, его тело содрогнулось от внутренних спазмов, приспосабливаясь к инородному, объекту в своей глубине. Он выдохнул долгим, дрожащим стоном, в котором смешались боль, непривычное растяжение и предвкушение. Его оранжевые глаза, полуприкрытые, были устремлены вниз, на Лололошку. Затем он пришел в движение. Его рука, все еще блестящая от смазки, потянулась вперед. Пальцы обхватили член Лололошки у самого основания. Прикосновение было влажным, скользким, но невероятно уверенным. Он приподнял его, выровнял, направляя темно-красную, пульсирующую головку к себе. К тому месту, которое было уже подготовлено, смазано и теперь таило в себе скрытую вибрацию. Лололошка задохнулся. Он видел это. Видел, как его собственное, огромное и неуправляемое вожделением тело, направляется к телу другого мужчины. К Джону. Реальность этого была настолько ошеломляющей, что на секунду все вокруг поплыло. Он почувствовал, как упругая плоть головки члена коснулась чего-то горячего, влажного и невероятно тесного. Джон не стал ждать. С тихим, сдавленным выдохом, он начал опускаться. Медленно. С невыносимой, мучительной медленностью, которая заставляла каждую клетку Ло кричать от нетерпения. Он насаживался на него. Лололошка почувствовал сопротивление. Тугое, живое, мышечное кольцо, которое сжималось, не желая пропускать его внутрь. Оно обхватывало самую чувствительную часть его головки, сдавливая ее с такой силой, что ему показалось, будто он сейчас взорвется. Но Джон не останавливался. Он давил вниз своим весом, заставляя собственное тело принять его. Оба стонали. Лололошка - тихо, захлебываясь, его стоны глухо отражались в комке футболки во рту. Джон - громче, его голос был хриплым, полным усилия и наслаждения от этого усилия. Каждый миллиметр продвижения вглубь был битвой и триумфом. Ло чувствовал, как невероятно горячие, тугие стенки сжимают его член, как они обволакивают его, дюйм за дюймом, сжимаясь и отпуская в странном, приспосабливающемся ритме. И вот, наконец, он был полностью внутри. Их тела сошлись у самого основания. Ло почувствовал, как его лобок прижался к ягодицам Джона, как его яички напряглись, упершись в его промежность. Он был поглощен им целиком. Ощущение было всепоглощающим. Теснота, жар, живое, пульсирующее давление со всех сторон. Джон замер, его грудь тяжело вздымалась. Потом он медленно откинулся назад, опираясь ладонями на бедра Лололошки. И теперь Ло увидел. Воочию. Своего члена, глубоко вошедшего в тело Джона. Он видел, как его внушительных размеров ствол растягивал то самое «колечко мышц», делая его широким, алым, сияющим от смазки. Он видел, как плоть Джона обтянута вокруг него, как она слегка дрожит от напряжения. Это зрелище было настолько откровенным, настолько похабным и невероятно эротичным, что Ло застонал с новой силой. Его руки, до этого беспомощно лежавшие по сторонам, инстинктивно потянулись вперед. Пальцы впились в узкую, потную талию Джона, ощущая под собой жесткие мышцы пресса и ребра. Он держался за него, как за якорь в бушующем море ощущений. Джон посмотрел на него сверху вниз, и в его оранжевых глазах вспыхнул огонь чистой, дикой радости. Он нашел пульт, валявшийся рядом на полу. Не отрывая взгляда от Ло, он нащупал кнопку и нажал. Вибрация ожила внутри него мгновенно. Глухая, мощная дрожь, которая передалась не только ему, но и Лололошке через плотнейший контакт их тел. Ло вскрикнул. Это было… немыслимо. Вибрация «пули», зажатой глубоко в теле Джона, резонировала прямо вокруг его члена. Она не просто трясла его - она заставляла каждую мышцу, каждую складку, каждую частичку плоти, обхватывающей его, пульсировать, сжиматься и вибрировать в унисон. Ощущения разливались от самой головки, которая упиралась во что-то невероятно чувствительное внутри, и до самых яичек, которые содрогались от передающейся через промежность дрожи. Это был экстаз, доведенный технологией и физиологией до уровня пытки и блаженства одновременно. Джон тоже застонал, его голова запрокинулась, обнажив длинную, бледную линию горла. Но он не замер. Наоборот. Теперь, когда вибрация работала, добавляя новые слои наслаждения, он начал двигаться. Сначала медленно, лениво, будто пробуя новую игру. Он приподнимался на коленях, и Ло чувствовал, как его член почти полностью выскальзывает из этой невероятной, вибрирующей тесноты, оставляя лишь головку зажатой в тугом кольце. Пауза. А затем Джон опускался вниз, снова поглощая его целиком, медленно, тяжело, с мокрым, сочным звуком и глухим стоном. Каждое движение было отдельным, выверенным актом. Ло мог видеть, как работают мышцы его бедер и ягодиц, как напрягается его живот под расстегнутой рубашкой. Но такая неспешность долго не продержалась. Вибрация, пронизывающая их обоих, будто разожгла в Джоне новый, более дикий огонь. Его движения ускорились. Он стал подниматься и опускаться быстрее, ритмичнее. Больше не было этой мучительной медлительности - теперь был настоящий, влажный, жаркий секс. Звуки заполнили комнату: шлепок кожи о кожу, хлюпающие звуки смазки и возбуждения, прерывистое, хриплое дыхание обоих. Лололошка больше не мог лежать пассивно. Инстинкт, древний и незнакомый, заставил его бедра прийти в движение. Когда Джон опускался вниз, он встречал его толчком навстречу, вгоняя себя еще глубже. Когда Джон поднимался, он следовал за ним, не желая терять ни миллиметра этого контакта. Их тела нашли общий, нестройный сначала, но все более слаженный ритм. Джон трахал себя на его члене, а Лололошка трахал его снизу, и граница между активным и пассивным стиралась в этом общем, яростном движении. И именно в этой точке максимального слияния, когда животная ясность действия поглотила последние остатки условностей, с Джоном стало происходить нечто. Воздух вокруг него, и без того густой от запахов секса и чего-то сладкого, словно задрожал. Из влажных у корней темно-русых волос, прямо надо лбом, начали проступать два небольших, изящных изгиба. Сначала просто тени, затем - плотная, будто отполированная кость или темный рог. Они росли на глазах, достигая, может быть, пяти-семи сантиметров, заостряясь к концам и окрашиваясь в густой, бархатистый багряный цвет, как старая кровь. Маленькие красные рожки. Они казались хрупкими, почти декоративными, но в них была та же извращенная, соблазнительная эстетика, что и в его оранжевых глазах. А из основания его позвоночника, чуть выше линии ягодиц, вытянулось нечто другое. Тонкое, гибкое, как хлыст, оно было цвета слоновой кости, лишь на самом кончике сужаясь в идеальный, острый алмаз, похожий на наконечник стрелы. Хвост. Он извивался в воздухе, словно ощупывая пространство, а затем, с поразительной точностью и нежностью, обвил основание члена Лололошки там, где он входил в тело Джона. Это не было хваткой - это была странная, интимная петля, прохладное, живое кольцо, обнимающее самую уязвимую и горячую часть его плоти. Прикосновение было одновременно чуждым и невероятно возбуждающим, добавляя новый, зловещий слой к и без немыслимых ощущений. Стоны Джона стали громче, отрывистее, потеряли всякую членораздельность. Они вырывались из его горла каждый раз, когда Ло входил в него особенно глубоко, когда вибрация попадала в какой-то особенно чувствительный внутренний узел, или когда его собственный хвост непроизвольно сжимался вокруг ствола Ло, реагируя на волны удовольствия. Его руки скользили по своему торсу, по груди, он заламывал их за голову, его пальцы впивались в собственные темные волосы, будто пытаясь ухватиться за что-то в этом водовороте чувств. С маленькими алыми рожками на голове и тонким хвостом, обвившим их соединение, он был совершенной, окончательной картиной необузданного, демонического наслаждения, явившего свою истинную природу в самый пик страсти. А Лололошка… Он смотрел на это. Смотрел, как его собственное тело, подчиняясь диким импульсам, участвует в этом акте. Чувствовал, как его член, распираемый изнутри невероятными ощущениями, уже снова подбирается к той самой опасной черте. Но на этот раз все было иначе. На этот раз он не был пассивной жертвой. Он был частью этого. Он вкладывал в каждое движение свою силу, свою ярость, свое замешательство и свой внезапно пробудившийся, всепоглощающий голод. И от этого осознания его собственное наслаждение росло, становилось глубже, опаснее, неотвратимее. Он уже не просто терпел то, что с ним делали. Он сам делал это. И ему это нравилось. Больше, чем что-либо в его жизни. Ритм их движений превратился в неистовый, дикий танец, лишенный всякой утонченности, но полный абсолютной, животной отдачи. Тела хлестали друг о друга, сливаясь в едином порыве, где уже не существовало разделения на того, кто берет, и того, кого берут. Было только слияние, трение, жар и нарастающий, гулкий грохот приближающейся развязки в их крови. Джон первым подошел к краю. Его контролируемая, почти театральная манера движений исчезла, растворившись в судорожных, рваных толчках. Его стоны перестали быть просто звуками - они превратились в хриплые, отрывистые выкрики, вырывавшиеся с каждым глубоким вхождением члена Ло внутрь него. Его пальцы, впившиеся в бедра Лололошки, сжались так, что ногти оставили белые, а затем краснеющие полумесяцы на коже. Все его тело напряглось, выгнулось неестественной дугой, голова запрокинулась так, что жилы на шее натянулись, как струны. И он закричал. Коротко, пронзительно, почти по-звериному. Его член, дернулся, и из него хлынула сперма. Обильно, густо, пульсирующими толчками. Струи били с такой силой, что несколько капель, пролетев по параболе, шлепнулись ему на подбородок и шею, белые и контрастные на бледной коже. Его внутренности, и без того сжатые вокруг члена Ло, внезапно сомкнулись в серии судорожных, молниеносных спазмов. Это было не просто мышечное сокращение - это было внутреннее землетрясение, передавшееся напрямую тому, кто был внутри. Для Лололошки это стало спусковым крючком. Вид кончающего Джона, дикого, потерянного в наслаждении, ощущение этих судорожных, влажных сжатий вокруг своего члена - все это снесло последние заслоны. Волна, которую он с трудом сдерживал, обрушилась на него с такой силой, что на секунду перехватило дыхание и потемнело в глазах. Он вогнал себя в Джона последним, глубоким, почти отчаянным толчком, замер в этой точке максимального проникновения - и его тело взорвалось изнутри. Оргазм на этот раз был другим. Не шоковым ударом, как от вибратора, а глубоким, всепоглощающим извержением, которое зародилось в самых глубинах его таза и выплеснулось наружу через пульсирующий член. Он чувствовал, как его сперма горячими, густыми толчками вырывается из него и заполняет тугую, горячую внутренность Джона. Каждый выброс сопровождался волной такого интенсивного наслаждения, что ему казалось, будто его разрывает на атомы и тут же собирают заново. Он не кричал - у него не было на это воздуха. Он лишь издавал хриплый, прерывистый стон, и его тело сотрясали мощные конвульсии, которые он не мог контролировать. Он чувствовал все. Тугое, теплое, живое обволакивание своего члена стенками Джона, которые продолжали сжиматься в послеоргазменных спазмах. И ту приятную, влажную, сокровенную теплоту, которая разливалась внутри, - его собственная сперма, наполняющая другого человека. Это осознание, одновременно отталкивающее и невероятно интимное, довело его экстаз до какого-то нового, почти мистического уровня. Когда последние спазмы отступили, наступила тишина, нарушаемая только оглушительным, хриплым дыханием обоих. Тела их обмякли. Джон, потеряв последние силы, рухнул вперед, прямо на торс Лололошки. Его голова упала на влажную, липкую от пота и спермы грудь Ло, щека прижалась к коже, чувствуя под собой бешеный стук сердца. Весь его вес давил на Ло, но тот даже не думал сопротивляться. Он был пуст, разбит, уничтожен и рожден заново. Через бесконечно долгое время, которое на самом деле заняло лишь пару минут, Джон пошевелился. С тихим, уставшим стоном он оторвал щеку от груди Ло и приподнялся, опираясь на локти. Теперь он лежал на нем, прижавшись подбородком к его грудине, так что их лица оказались совсем близко. И эти ярко-оранжевые глаза, немного затуманенные, но все так же пронзительные, снова уставились прямо на Лололошку. Джон улыбнулся. Но это была не прежняя самодовольная или хищная усмешка. Это была хитрая, знающая, почти нежная улыбка того, кто нашел нечто гораздо большее, чем искал. Его рука, вялая, потянулась к пульту, все еще зажатому где-то между их телами. Он нащупал кнопку и нажал. Глухое гудение внутри него прекратилось. «Пуля» затихла. Он снова посмотрел на Ло, изучая его лицо, его разбитое, потное, заплаканное выражение. - Кажется… - начал Джон, его голос был хриплым, измотанным, но в нем звенела странная, глубокая удовлетворенность. - Я никогда не смогу напитаться твоей энергией. Он помедлил, давая словам повиснуть в воздухе, тяжелыми и значимыми. - Теперь, - продолжил он, и его оранжевые глаза сузились, в них вспыхнул тот самый демонический, присваивающий огонь, - ты мой. Пауза. Веки Лололошки дрогнули. - И я, - добавил Джон, и его губы снова растянулись в той же хитрой улыбке, - тоже твой. Он наклонился чуть ближе, так что его дыхание, теплое и пахнущее чем-то сладким и чужим, коснулось губ Ло. - Мы только начали.