Ревнивая кузина

В городе, по переулкам, целенаправленно шла девушка. Она немного привлекала внимание. Была одета в тёмно-синюю армейскую куртку, хотя на улице медленно наступало лето. Но ей, кажется, было всё равно — по крайней мере, её безэмоциональное лицо с крупным шрамом у левого глаза говорило об этом. Она остановилась возле магазина, а затем, обернувшись беглым, оценивающим взглядом, вошла туда. Она проходила по полкам, её взгляд скользил по товарам, не задерживаясь. В один момент она резко столкнулась с человеком, выходившим из-за угла. На пол с глухим стуком упал тяжёлый складной нож. Столкнувшийся парень, бормоча извинения, нагнулся, поднял его — и замер, ощутив холодный вес и специфичную форму рукояти. Он медленно выпрямился и протянул нож. Увидев её суровое, иссечённое шрамом лицо, сглотнул. Девушка молча взяла нож, сунула его в карман куртки. Он снова извинился и начал поспешно уходить, но тут её рука в чёрной перчатке без пальцев резко схватила его за локоть. Парень повернулся, ожидая худшего. Их взгляды встретились. — Спасибо, — сказала она тихим, низким голосом, в котором не было ни капли благодарности, только констатация. — Ага... — выдавил он и, почувствовав, что хватка ослабла, рванул с места, растворившись между стеллажами. Та проводила его взглядом, чуть скосив глаза, но затем продолжила свои скитания по магазину, будто ничего и не произошло.

***

В это время Эбби сидел за столом в небольшой гостиной, уткнувшись в учебники. Комната была уютной, хоть и полной отвлекающих вещей: семейных фото, безделушек на полках. Но также здесь были достаточно широкие окна, через которые лился золотистый свет уходящего солнца, ложась тёплыми прямоугольниками на пол. Затем он услышал настойчивые, чёткие стуки в парадную дверь. Не мамин лёгкий перестук и не соседский торопливый барабанный бой. Стук был твёрдым и размеренным. Эбби обернулся на выход из комнаты, откуда доносился звук, встал и, поправив рубашку, направился в прихожую. Он открыл дверь — и застыл, потому что в поле зрения было только чёрное грубое полотно куртки. Он поднял взгляд, скользнул по шарфу, к ушанке с незнакомым символом, и наконец встретился со взглядом гостьи. Глаза, тёмные и внимательные, смотрели на него без выражения. Они уставились друг на друга несколько секунд. В глазах Эбби мелькнуло напряжение, затем — медленное, неуверенное узнавание, которое вдруг сменилось чистой, безудержной радостью. Его лицо озарила широкая улыбка. — Айден?! — выкрикнул он и, забыв про всю свою обычную робость, тут же обнял её за талию, уткнувшись лицом в холодную ткань куртки. Она на секунду замерла, словно её система дала сбой при обработке такого прямого эмоционального контакта. Но затем её руки — одна в перчатке, другая без — медленно, почти неуверенно поднялись и легли ему на плечи, слегка прижав. Это не было страстным объятием, это было скорее тактильное подтверждение: да, это я. И я здесь. Он вышел из объятий, его глаза сияли. — Мам! Айден пришла! — крикнул он вглубь дома и, не дожидаясь ответа, снова обхватил её, теперь уже за плечо, словно боясь, что она может исчезнуть, как призрак. — Заходи, заходи! Ты... ты же надолго? Из-за кухни, вытерев руки о фартук, вышла мисс Малум. Увидев сына и племянницу в прихожей, её лицо, обычно слегка усталое, озарила тёплая, мягкая улыбка. В её глазах отразились и радость, и та тихая грусть, что всегда была где-то на дне, с тех самых пор. Дверь закрылась, отсекая уличный шум. Айден молча сняла массивную куртку, шарф и ушанку с загадочным треугольником и аккуратно, с привычной точностью, повесила на деревянную вешалку. Затем наклонилась, чтобы развязать шнурки на тяжёлых ботинках. — Рада тебя видеть, Айден, — сказала миссис Малум, и в её голосе звучало неподдельное облегчение. Айден выпрямилась, в руках у неё оказалась небольшая, скромно упакованная коробка. Она протянула её хозяйке дома. — Я тоже рада вас видеть, — произнесла она своим ровным, монотонным голосом. Фраза прозвучала как заученная, отрепетированная, но миссис Малум услышала в ней то, что было за словами, — усилие быть здесь и так. Она взяла подарок, кивнула, и на её губах дрогнула та же тёплая улыбка: «Спасибо, дорогая». И вот они сидят на кухне, где пахнет домашней выпечкой и чем-то тёплым, уютным. Миссис Малум хлопочет у стола, расставляет чашки, достаёт тот самый пирог. Эбби, устроившись напротив кузины, забрасывает её вопросами, его глаза горят любопытством: — А где ты сейчас живёшь? Правда, в лесу? А с тобой кто-то есть? Твоя собака, ты её с собой привезла? А чем ты вообще занимаешься? Айден отвечает. Пусть монотонным, лишённым окраски голосом, но — отвечает. Эбби знает правду. Он знает, что за этой каменной маской ничего не скрывается — она и есть маска, наросшая за долгое время. Но под ней — не пустота. Просто всё иначе. За время их редких встреч он научился считывать микросдвиги: едва заметное смягчение взгляда, когда речь заходит о его учёбе; лёгкий наклон головы, когда она его слушает; короткое, в одно слово, но всегда точное замечание, если он жалуется на какую-нибудь школьную проблему. Для посторонних её манера говорить казалась бы грубой, отстранённой. Для Эбби это был просто её язык. Правда, когда вопросы касались жизни в лесу, её настоящего «занятия», язык этот начинал спотыкаться. Она либо отвечала предельно кратко: «Да», «Нет», «Бывает», — либо её взгляд, обычно такой цепкий и сосредоточенный, отводился в сторону, будто она смотрела куда-то далеко за стены этой уютной кухни, в густую, непроглядную чащу. Эбби уже научился: это означало «не желаю говорить». Раньше он мог бы обидеться или начать допытываться, принимая это за холодность. Теперь он просто видел в этом глухую, непроницаемую стену, за которую ему не было хода. И ему было достаточно того, что она здесь, за этим столом. — Ладно, — сказал он, откусывая кусочек пирога, который мама поставила перед ним. — Просто... будь осторожна там, в лесу. Говорят, волки водятся. Он сказал это с наигранной серьёзностью, и в уголке его рта играла улыбка. Айден посмотрела на него. Ничто не дрогнуло на её лице, но в её тёмных глазах, казалось, на секунду мелькнула искорка чего-то, очень отдалённо напоминающего понимание шутки. — Волки, — повторила она своим ровным тоном, — не самая большая проблема. Миссис Малум, стоя у плиты, на мгновение застыла, взглянула на спину племянницы, потом на сияющее лицо сына. Она глубоко вздохнула, тихо, чтобы её не услышали, и снова принялась наливать чай. Главное, что они сейчас вместе и что её мальчик снова улыбается так беззаботно. Перед ними поставили чашки с дымящимся чаем и тарелки, на которых аккуратно лежали отрезанные куски тёплого яблочного пирога. Аромат корицы и сдобного тела наполнил кухню, создавая плотную, почти осязаемую ауру домашнего уюта. Эбби тут же с энтузиазмом взял вилку, отломил пухлый край пирога и отправил его в рот. Его лицо тут же осветилось блаженством. — М-м-м, мам, это нереально вкусно! — пробормотал он с набитым ртом, закрыв глаза от наслаждения. Казалось, все школьные тревоги на этот момент полностью испарились, растворились в сладком вкусе детства и безопасности. Айден сидела неподвижно. Её руки лежали на коленях, пальцы в чёрных перчатках без пальцев слегка сцеплены. Она несколько секунд смотрела на свою тарелку, словно изучая незнакомый артефакт, а не десерт. Затем её взгляд медленно поднялся и остановился на Эбби. Она наблюдала, как он с искренним, почти детским восторгом уплетает пирог, как его глаза сияют, а щёки розовеют от горячего чая. И тогда на её губах — тех самых, что обычно были плотно сжаты в бесстрастную линию, — появилось что-то. Не улыбка в обычном понимании. Скорее, микроскопическое ослабление напряжения. Уголок рта дрогнул на миллиметр, смягчился, приподнялся едва заметно. Это длилось менее секунды. Ни тепла, ни открытой нежности в этом движении не было. Это было скорее отражение. Тихий, беззвучный эхо-сигнал в ответ на его чистую радость. Признак того, что где-то очень глубоко, под слоями льда и той суровой жизни, о которой она не говорила, это зрелище — зрелище его простого счастья за общим столом — что-то отзывалось. Заметив её взгляд, Эбби замер с вилкой на полпути ко рту. — Что? Не нравится? — спросил он, внезапно забеспокоившись. Айден медленно покачала головой. Её лицо снова стало непроницаемым, как каменная плита. — Нравится, — просто сказала она своим ровным голосом и наконец взяла свою вилку. Движение было точным — она отрезала небольшой, идеально ровный кусочек и поднесла его ко рту. Ела она так же, как и делала всё остальное — без суеты, без выраженных эмоций, но с полной концентрацией на процессе. Казалось, она не просто пробует пирог, а анализирует его состав, текстуру, температуру. Миссис Малум, наблюдая за этой немой сценой обмена взглядами из-за своего чайника, почувствовала, как в груди сжимается тот знакомый коктейль из чувств: щемящая нежность к сыну, острая тревога за племянницу и тихая, горькая грусть от понимания, насколько разными путями они шли. Но в этот миг, под мягким светом кухонной лампы, с ароматом пирога в воздухе, это не имело значения. Её семья, пусть и неполная, была здесь. И это было чудом, за которое она мысленно благодарила каждый кусочек этого вечера. Со временем с работы вернулся мистер Малум. Звук ключа в замке был знакомым и успокаивающим. Он вошёл в прихожую, снял аккуратные чёрные туфли и, уже направляясь в гостиную, остановился на пороге кухни. Его спокойный, слегка отстранённый взгляд скользнул по жене, по сияющему лицу сына и задержался на третьей фигуре за столом. На его обычно невозмутимом лице мелькнула лёгкая тень удивления, быстро сменившаяся тёплой, тихой улыбкой. Улыбкой, которая почти никогда не доходила до открытой радости, но в которой читалось глубинное, неподдельное одобрение. — Айден, — произнёс он своим негромким, ровным голосом, кивнув в её сторону. — Добро пожаловать. Он не стал устраивать шума, не стал забрасывать вопросами. Его приветствие было таким же сдержанным, как и он сам, но от этого не менее весомым. Он просто присоединился к семье за столом, и его присутствие, спокойное и твёрдое, словно завершило картину, сделало этот вечер по-настоящему цельным.

***

На улице за окнами медленно, но верно наступила ночь, сменив золотистый закат бархатной темнотой. Пусть Айден и редко приходила, для неё в доме были кое-какие вещи: простая, но чистая футболка и штаны, оставшиеся с прошлого визита, а также сложенный в углу гостевой комнаты набор из пледа и нескольких матрасов для импровизированной кровати. В самом начале она, стоя перед этой грудой постельного белья, заявляла своим монотонным голосом: «Могу на полу. Не проблема». Это смущало и огорчало миссис Малум, а мистер Малум лишь тихо качал головой. Но со временем, без лишних слов, она привыкла к этой странной, мягкой конструкции, к гостеприимству, которое здесь предлагали не как услугу, а как нечто само собой разумеющееся к семье. Сейчас, когда в доме воцарилась тишина, Айден стояла перед распахнутой настежь входной дверью. На ней была та самая простая футболка и штаны. Ночной воздух был прохладным, но она, казалось, не чувствовала холода. Она смотрела на ночное небо, усыпанное редкими в городе звёздами, её лицо в полумраке было непроницаемой маской. Она вдыхала воздух, слушала далёкие звуки спящего города, будто сверяя часы с другим, диким миром. Затем, беззвучно, она шагнула назад и закрыла дверь, щёлкнув задвижкой. Она прошла по тёмному коридору, мимо двери в спальню её тёти и дяди. Её шаги были бесшумными, как у тени. Проходя мимо комнаты Эбби, она замедлилась. Из-под двери тянулась узкая полоска лунного света, и через неплотно прикрытую щель она увидела его. Она остановилась. Медленно, без звука, она надавила на ручку и вошла. Лунный свет падал на кровать, где Эбби спал, разметавшись. Его лицо, обычно омрачённое школьной тревогой, сейчас было безмятежным, почти детским. Половина его лица была обращена к подушке. Айден несколько секунд просто смотрела на него, её глаза в темноте казались двумя тёмными озёрами. Затем она наклонилась, её движения были точными и плавными, подхватила край одеяла, которое сползло на пол, и накрыла им Эбби до плеч. Её рука в перчатке без пальцев на мгновение задержалась, поправив складку. Она снова выпрямилась и уставилась на него, теперь с расстояния в несколько сантиметров. В её застывшей позе читалось внутреннее колебание, титаническая борьба между железной дисциплиной одиночки и чем-то другим, тёплым и чуждым. Но затем, будто подчиняясь импульсу, сильнее всякой логики, она наклонилась ещё раз. Её чёрные волосы упали ей на лицо, скрывая выражение. Её губы, холодные и сухие, на секунду коснулись его лба, в том самом месте, где рос яблочный стебелёк. Жест был быстрым, почти призрачным, нежным, несмотря на всю её суровость. И так же бесшумно, как и вошла, она развернулась и вышла из комнаты, тихо прикрыв дверь. На пороге она на мгновение задержалась, бросив последний взгляд на тёмный силуэт на кровати. Стоило ли делать это? Было ли это нарушением какого-то её внутреннего, нерушимого правила? Эбби, погружённый в сон, что-то тихо всхлипнул и уткнулся лицом в подушку. Он не проснулся. Но, возможно, в его сновидения вплелась тень прохладного, защитного присутствия, и ему приснилось, что он в безопасности. Айден же вернулась в свою импровизированную комнату, села на край матраса и ещё долго смотрела в темноту перед собой, прежде чем наконец лечь и закрыть глаза, оставив дверь в свою комнату на этот раз приоткрытой — на маленькую, едва заметную щель.