Выбор, который не прощают

      Рассвет над особняком Рейнов обычно приходил бесшумно. Но этим утром он был особенно строг. Холодный туман стелился по  дорожкам в саду. И весь этот безупречный порядок — тени, камень, туман — казался живым существом, охраняющим свой выученный веками ритуал.       Селена смотрела на этот спектакль из окна своих покоев. Прямоугольное узкое.       Она знала, что за окнами начинается день, но внутри неё тянулось другое, более древнее время — ритм, который Рейны выбивали в своих потомках с рождения.       У Рейнов нет права на ошибки.       У Рейнов нет права на эмоции.       У Рейнов есть долг.       Эти слова были её колыбельной.        Род Рейнов был стар — настолько, что их фамилия встречалась на пожелтевших свитках рядом с именами первых британских волшебных семей. Они были чистокровны, безупречно воспитанны, упрямо аристократичны. Не такие богато-властные, как Малфои. Они презирали смешение кровей, хотя говорили об этом вежливо, почти ласково, как о погоде.       Когда-то несколько Рейнов связались с Пожирателями.        По утрам отец неизменно повторял: — Мы — Рейны. Мы не любимся с грязью.       С мягкой улыбкой, как будто это была шутка. Но Селена слишком хорошо знала эту улыбку — она была похожа на крышку сундука, закрывающую всё живое внутри.       Её собственное детство было собрано из аккуратных пазлов: уроки этикета, где она училась держать руку ровно, а подбородок — чуть выше, занятия по риторике, где каждое слово должно было звучать безупречно, семейные ритуалы, где приветствие и пауза между вдохом и выдохом имели больше значения, чем детский смех.       А над всем этим стояла её мать, Фрейя.       Она никогда не повышала тон. Никогда не требовала.       Она убеждала. — Я знаю, что лучше для тебя, дорогая.       И каждый раз в этих словах была тихая магия — не заклинание, но сила, от которой Селена забывала, что может хотеть что-то своё.       Иногда ей казалось: если б этот особняк был живым существом, он бы улыбнулся Фрейе так же тепло, как самую послушную из своих стен.       Селена посмотрела на сад ещё раз — на строгие линии, на безмолвных предков из камня — и вдруг почувствовала, что весь этот утренний туман пахнет не холодом. Пахнет свободой, которая ищет щель.       И впервые она позволила себе подумать:       А что, если у Рейнов всё-таки может быть право на ошибку?

flashback.

      Комната Селены была слишком просторной для пятилетнего ребёнка — такой просторной, что любое движение отдавалось слабым эхом, а на стенах висели вышивки с фамильным гербом: серебряный ворон, охраняющий кольцо из тонких рун. Он смотрел на неё с любого ракурса, даже когда она отворачивалась.       В комнате не было ни разбросанных игрушек, ни детских рисунков, ни книг с помятыми страницами — всё лежало на своих местах, как в музее, который никто не имеет права трогать.       Куклы стояли на полках ровными рядами. Каждая была одета в платье оттенков жемчуга, льда или молочного белого. Лица — гладкие, восковые, идеальные. Некоторым мастера придали тонкие серебряные линии на шее и руках — символические «жизненные нити Рейнов», как объясняла Фрейя.       Но Селена не чувствовала в куклах жизни.       Только контроль.       В то утро солнце пробивалось в комнату тонкими лучами, а в воздухе висела пыль.        Она спустилась на пол, невольно сжимая в руках любимую куклу — ту, у которой глаза были чуть теплее, чем у остальных. И вдруг решилась.              Селена начала строить дом.       Из больших пуховых подушек.       Неровный.       Кривоватый.       С отверстиями, через которые виден свет.       Но зато — её дом.       Она поставила куклу рядом, и впервые за долгое время почти засмеялась. Сама придумала имя: — Лира. Ты будешь жить здесь.       Она опустила куклу в мягкий подушечный «дом», поправила покрывало, укрыла её так, как никто никогда не укрывал Селену — тепло, неидеально, по-детски нежно.       Но радость длилась недолго.       Дверь открылась почти беззвучно — так, как всегда входила Фрейя Рейн. В её движениях была не только грация, но и власть, которая не требовала слов. — Селена?       Голос мягкий.       Ласковый.       И оттого — страшнее.       Селена подняла голову.       Фрейя прошла к центру комнаты, платье её тихо шуршало. Она остановилась, оглядела «дом» из подушек. Не хмурилась. Не морщилась. Но взгляд стал стеклянным.       Она наклонилась, подняла куклу двумя пальцами, словно опасалась испачкаться в детском воображении. — Играешь?       Селена кивнула.       От волнения щёки залились румянцем.       Фрейя провела ладонью по помятой подушке. — Что за беспорядок, милая?       И улыбнулась — тонко, чуть-чуть.       Но в этой улыбке было что-то такое, что делало любую детскую радость постыдной. — Я… я хотела построить дом… — прошептала Селена. — Дом? — повторила мать, словно слово было новым для неё. — Но разве дом должен быть кривым?       Селена опустила глаза.       Фрейя села рядом на ковер, ближе, чем обычно позволяла себе приближаться. Положила куклу обратно дочери на колени и мягко поправила локон на её виске. — Дети должны играть, — сказала она так, будто делилась великой мудростью. — Я не против. Ты ведь моя хорошая девочка.       Она слегка коснулась подбородка Селены пальцами, заставляя ту поднять взгляд. — Но красиво, любовь моя. Красиво, аккуратно. Так, чтобы в тебе узнавали Рейн.       В голосе не было приказа.       Именно из-за этого Селена почувствовала себя виноватой. — Я знаю, что лучше для тебя, дорогая, — тихо добавила Фрейя. — Всегда.        Селена ощутила, как внутри что-то ломается — не громко, а почти неслышно, как хрупкая льдинка.       Она сама разобрала подушечный дом.       Разложила их ровно.       Каждую.       В линию.       Как учили.       Лира снова оказалась на полке, лицом к стене — идеально ровная, в мёртвом хороводе таких же.       Дом Рейнов просыпался не звуками, а ритуалами.       Здесь даже тишина звучала по правилам.       Коридоры сияли так, будто полы натирали заклинаниями каждую минуту. На стенах — портреты предков, чьи взгляды напоминали: «Будь лучше». Ничто не лежало не на своём месте, ничто не говорило о том, что в этом доме когда-то могли жить дети, а не экспонаты.       Фрейя Рейн входила в столовую первой — всегда.       Свет утренних лучей скользил по её волосам, по безупречно прямой осанке, по пальцам, которые умели делать больно, не прикасаясь.       Она не смотрела на Селену — она измеряла её взглядом, будто дочь была статуей, которую следует держать в идеальной форме. — Лента, дорогая, — сказала Фрейя, мягко, но так, что у Селены сразу напряглись плечи.       Мать подошла ближе.       Её пальцы легли на волосы Селены — осторожно, нежно, почти с любовью. Только вот тень от её ресниц была холодной, как мраморный пол под ногами.       Фрейя поправила ленту — тугой узел, ровный изгиб, ни одной выбившейся пряди. Селена улыбнулась вежливо, как учили.       Но внутри что-то замерло.       Лента всегда была символом.       Знаком того, что можно быть красивой — но не своей. — Отлично, — произнесла Фрейя, отступив на шаг. — Я горжусь тобой, милая.       Она сделала паузу — ту самую, от которой холод пробегал по спине. — Но мы обе знаем, что ты можешь лучше.       Слова прозвучали как комплимент.       Но легли на грудь тяжёлым грузом.       Селена опустила глаза.       Но матери и этого было мало — Фрейя слегка подняла пальцем её подбородок, заставляя встретить взгляд. — Рейн никогда не довольствуется «достаточно хорошо», дорогая. Помни об этом.       Сказать что-то в ответ означало бы ошибиться.       Поэтому Селена кивнула.       Джошуа Рейн вошёл в зал резко, громко. На фоне холодной Фрейи он был оглушительно живой — но не теплом, а собственным самодовольством. — Землям Болгарии оказана высокая честь сотрудничать! — воскликнул он, даже не здороваясь. — Представляете, какое это международное достижение? Впрочем, кто бы сомневался.       Селена слышала это не впервые. Каждый завтрак превращался в мини-ораторский тур Джошуа Рейна, где зрители должны безупречно восхищаться. Фрейя слушала молча, слегка кивая.       Селена — сидела идеально ровно, с руками на коленях, как учили.       Когда отец повернул внимание на неё.  — Итак, дочь моя, — сказал он, переходя на тот самый тон, который всегда давил больше, чем крик. — Помни об одном.       Он поднял палец — жест, на который реагировали даже портреты на стенах. — Ты — наше лицо. Наша гордость. Наша кровь.       Он сделал шаг ближе. — Не забывай.       Это звучало как благословение.       И как приговор.       Селена кивнула — аккуратно, вежливо, безошибочно.       Но под столом её пальцы сжались так сильно, что побелели костяшки.

      «Ты — наше лицо. Наша гордость. Наша кровь. Не забывай». 

      Эти слова отпечатались тяжёлым грузом на и так истощённой душе, что терпит это на протяжении всей своей жизни. В ней уже с самого начала была заложена кровь Рейн, что течёт по венам, как самое ужасное, запретное заклятие на уровне «Авада Кедавры».        Лучше бы она оказалась в любой другой семье, но только не аристократической. Всем им приходится носить на себе эту фамилию, при которой дрожат все, либо же к тебе относятся как к чему-то «высокому» и «запретному». Будто тебе должны прямо сейчас возвести памятник, будто ты неповинуешься чужой воле. Только родительской. В твоей жизни – только родители будут главной ролью.       Многие годы Селена носила фарфоровую маску.       Маску безэмоциональности.       Как будто таких, как она, штампуют на заводе и отпускают в прилежные семьи, где из них делают, не имеющих право голоса, кукол.       Селена всегда была очень вежливой: при встрече гостей, когда они приходили с письмом, которое посылал ворон матушки, она стояла позади неё и всегда с нежным и глубоким голосом говорила: «Добро пожаловать».       Аккуратность было её олицетворением. Всегда чисто выглаженные вещи, висевшие на плечиках, разглаженное постельное бельё, учебники, купленные в Косом переулке в магазине «Флориш и Блоттс», стояли по стойке смирно на полке.       Всё идеально и сдержанно.        Собранная: приподнятый подбородок, расправленные плечи, грациозная походка, будто она ходит по замёрзшей реке, где вот-вот расколется тонкий лёд, как её чистая душа и сердце. Говорит мягко и утончённо, как обучили. У неё нет говора, лишь тонкий девичьий голосок, почти писклявый. Держит эмоции внутри.       В семье она не существует как личность. У неё нет собственного «Я», которое могло бы постоять за себя. Под правой и левой рукой у Селены всегда были мама с папой. Только они могли говорить за неё, ведь личного мнения у неё и не было. Только они руководили ею, ведь знали, как ей будет лучше.       Только они жили за Селену.       Ведь она их кровь.       Продолжение рода.       И она не должна никого разочаровать.        На самом деле она – наблюдательная и внимательная, саркастичная и шутливая. Она способна резко по-гриффиндорски — дать отпор, не дать себя в обиду. Всем своим чёрствым сердцем, но глубокой натурой, Селена ненавидит несправедливость. Она представляет из себя подобие весов Фемиды.       До сих пор боится разочаровать родителей, но всё больше хочет свободы.       Внутренней свободы, что разливается внутри неё по жилкам, ударяют в голову.       Селена Рейн тайно обожает полёты на метле, потому что ей запрещают дома. Пока тёплый осенний ветер, слегка влажный, щекочет и обволакивает лицо, девушка представляет себя в будущем: «А что будет, когда я стану независимой от родителей? Отрекусь от рода? Стану как все обычные дети?», – ежедневная мысль, посещающая её голову.       Селена не читает классическую литературу, как все напыщенные аристократки. В её сердце хранятся жгучие любовь и трепет к жанру приключения. Она всегда представляет себя на месте главных героев, у которых каждый день – насыщенный новым опытом и эмоциями.       Но Рейн никогда не сумеет прочувстовать что-то подобное: родное и близкое.       Но Хогвартс всегда был моментом расцвета Селены Рейн.       Селены Рейн, что знали все, в её настоящем родном «доме».       «Дом» для неё – это место, где она чувствовала себя настоящей, где она могла раскрыть себя как истинную и амбициозную девчонку, что держалась на плаву всех событий и слухов.       «Дом» – это то место, где ты такой, какой ты есть на самом деле, и никто не вправе осуждать тебя. Родное место, родные люди – они, конечно же, будут ближе, чем какие-то люди по крови.        Настоящая Селена — та, которую выпускает только Хогвартс. 

«Хогвартс – это мой дом!».

      С самого первого курса Селена была не особо общительна, но со временем приспособилась, немного понаблюдав за своими сокурсниками, которые проявляли особый интерес друг к другу. В первую очередь Рейн приглянулась Гермиона Грейнджер, которая общалась с каждым днём всё ближе и ближе с Роном Уизли и Гарри Поттером – так образовалось золотое трио.       Селена ценит способный ум и чёткую дисциплину. Гермиона идеально вписывается: стратегическая и подходчивая в учёбе, что созвучно её воспитанию.        В их дуо Гермиона может быть «мозгом», рядом с которым Селена чувствует себя уверенно, а она в свою очередь — «лицом» и тактиком, который умеет мягко управлять людьми без каких-либо колебаний.       Иногда, когда приходят искренние моменты времяпровождения между двумя, Гермиона рассказывает Селене об их приключениях с Гарри – она даже немного завидует ему и хочет побывать на его месте. Ей очень интересно узнать, что значит – настоящая дружба.       Дружба основана на взаимной выгоде и уважении к способностям друг друга. Гермиона удивляется скрытой эмоциональной глубине Селены, старается брать с неё пример, а Селена ценит умение Гермионы решать задачи без лишних эмоций.       Чжоу Чанг из Когтеврана – умна и внимательна. Селена видит в ней собеседника, который ценит наблюдательность и рассудок.        Чжоу помогает Селене в изучении магии и заклинаний, обсуждениях планов и тактик, особенно если это касается дуэлей или учебных соревнований.       Спокойная дружба, почти безэмоциональная и скудная в плане развития дружеских отношений. Селена ценит интеллект Чжоу, а Чжоу — организованность и точность Селены.       В семье Рейнов, Селена не привыкла к настоящей поддержке, но Ханна Эббот — тёплый, заботливый человек, которому можно уткнуться в плечо и прочувствовать всю любовь, что она отдаёт, как лучезарный свет солнца.       Ханна даёт возможность Селене быть мягкой, а не эмоциональной пустышкой, как это бывает обычно. Она позволяет ей быть открытой в чувствах, доверять все самые сокровенные и важные тайны, ведь всем известно, что важно чувствовать дружбу без давления ожиданий превосходства и восхищения окружения.       Тёплые отношения, где Селена иногда расслабляется и даёт себе хоть немного расслабиться и почувствовать, что она кому-то дорога, но всегда сохраняет контроль и трезвость ума. Ханна понимает, что Селена скрывает свои эмоции, и принимает её такой, какая она есть, ведь она может уже и не измениться.

«Моё место в твоём мире! В Хогвартсе! Только там у меня есть друзья».

«Помни, у тебя есть друзья. Ты не одинок».

      Лондонский вокзал «Кингс-Кросс». Шум и гам давит на мозг. Столпотворение людей, недовольных и опаздывающих. Все бьются плечо о плечо, неловко извиняясь, обмениваясь любезностями и впопыхах разглядывая свой вагон.       Родные провожают друг друга, обнимаясь и нежно целую друг друга в щёку, как это обычно бывает у любящих семей. Поезд сигналит, оповещая о том, что он готов к отъезду.        Знакомая Платформа 9¾. Здесь была совсем иная атмосфера: более тёплая и уютная, по-настоящему домашняя и тихая, осенняя, как лист, колыхающийся на нежном ветерке.       Огромный вокзал, уже как въевшийся в память и оставил впечатление на долгое время, хоть она ни с кем и не познакомилась здесь, когда наступил всего-то первый курс.       Но подобные мысли прерываются одним лишь присутствием родителей: из своего воображения, Селена возвращается обратно сюда – в настоящий мир – на Землю.       И она не хочет возвращаться сюда.        Фрейя идёт отчитано и аккуратно, обращая внимание к своей, высокой по статусу, персоне, как будто она всю жизнь посвятила своей грациозной походке. Она идёт по вокзалу, как на красной дорожке, и вот-вот получит своё долгожданное награждение.       Джошуа, будто на дипломатическом приёме в Министерстве магии, и готов выполнять свои обязанности, как он обычно это делает – добросовестно и вовремя. Он проверяет время на наручных часах и убеждается, что у них есть время на встречу.       Селена, между ними, так красива и безмолвна. Прямая осанка, расправленные плечи и приподнятый подбородок – всё это про неё. Она зажата между двумя тисками угнетения, что душат, не жалея.        Знакомый тёплый смех и шуточные перепалки без повода, долгие и креркие объятия сопровождались поцелуями и словами пожеланий на весь следующий год. Молли стоит с только что выпеченными горячим пирогами, Артур с несколькими огромными чемоданами, а рыжие дети, как солнечные зайчики, бегающие туда-сюда по тени, словно блики от линз очков отца семейства.       У Селены отвисла челюсть, волосы встали дыбом, и она взирала, будто увидела что-то сверхъестественное – крепкие семейные отношения, какие бывают не у каждого.        «Вот оно…Как бывает по-другому», – Рейн не могла поверить своим глазам, неужели они могут так легко и беззаботно себя вести с родителями? Но ведь у Фреда и Джорджа уже такая помятая и грязная одежда, пока они дрались, неужели Миссис Молли не видит это! А что с Роном? Он весь измазался в яблочном сиропе, пока с огромным аппетитом уплетал мамины пироги, но видимо, и это её не волнует.        От одной мысли об этом, Селену передёргивало, ведь родители бы точно испепелили её здесь и сейчас за подобное некультурное и неэтичное поведение.       Но все они по-настоящему счастливы.        И тут они сталкиваются. Все валяются по разные стороны друг от друга – Джордж, Фред и Селена переглядываются. Мальчишки смеются, а она подхватила их «смешинку». – Ха-ха, Селена! Давай помогу с чемоданом, – харизматичный рыжеволосый мальчишка с родинкой на шее почти подлетел к ней, чуть не снёс с ног и аккуратно держал её за плечи, чтобы уравновесить её, вообще не стесняясь близкого контакта. – Давай сюда. Не валяться же тебе посреди вокзала.       Он протягивает свою тёплую, близкую руку, как настоящий рыцарь.  – Благодарю, – за проявленное милосердие. – Рыцарь Джордж, смотрите не снесите специально в следующий раз с ног принцессу Селену! – Проворкал из-под бока Фред, осматривая прожорливым взглядом каждую частичку вычурной внешности девушки. Его наглая реплика заставила её слегка закатить глаза, но она не удивлялась – это часть их личности и она их в этом не винит, но ей нужно дальше держать себя в руках перед родителями, пока из неё не начали вырываться колкости и сарказм.        Она тактически отступила от их любимых шуток и громогласного смеха, оставляя позади. Но эти чудо-парни подмигивают ей в унисон, будто отрепетировали это перед выходом, зная, что они обязательно пересекутся на платформе.        И она ни на шутку смущена, так, что бледное фарфоровое лицо обрело лёгкий розоватый румянец, а взгляд потупился в пол. И это всё – ей по нраву.       Чёрные мантии колыхались и парили на ветру, а угрожающая аура почти душила. Ледяная красота двух дам воцарилась в округе, почти обдавая холодом, бушующее пламенем, сердце Селены.       Фрейя и Нарцисса обмениваются любезностями: вежливо, красиво, опасно.       Они сдержанно улыбаются друг другу.       И его взгляд фиксируется на ней. Взгляд Драко Малфоя: коротко, оценивающе, почти пренебрежительно. Но заинтересованно.       Он знает её семью.       Она знает его.       И оба скрывают свои слабости под масками.       Напутствующая походка, усмешка в лице – можно было подумать: «А что смешного?». Он подходит почти вплотную, угрожающе, но держит личные границы. – Посмотрим, Рейн...Сможешь ли ты оправдать славу своего дома в этом году, – уверенность и циничность сочились из его уст несдержанным потоком грязи.        Интрига затянулась.