Глава 8: Странность - Рой/Эмили/Миранда
20 февраля 2026 г., 14:53
Примечания:
Кино — «Кончится лето»
И так уйдут за годом год, так и жизнь пройдёт И в сотый раз маслом вниз упадёт бутерброд Но, может, будет хоть день, может, будет хоть час Когда нам повезёт
Я жду ответа Больше надежд нету Скоро кончится лето Это
Рой работал на Миранду уже четырнадцать лет. Четырнадцать. Это звучало как срок. Как приговор. Как странная, добровольная форма службы, в которой ты каждый день садишься за руль и подписываешься под тем, что твоя нервная система — расходник. И всё равно… ему невероятно повезло. Повезло пройти тот самый тест-драйв, после которого люди либо уходят с работы с седыми висками, либо остаются навсегда — как мебель. Как часть интерьера. Как ремень безопасности. Тогда, много лет назад, Миранда Пристли была беременна. И тщательно, с маниакальной дисциплиной, пыталась это скрыть. Как будто беременность — это не ребёнок. А слабость. А ошибка. А пятно на белоснежной рубашке, которое видит только она и потому готова убить весь мир, лишь бы его не заметили остальные. Но тогда Рою было… двадцать. Или чуть больше. И он сам совсем недавно стал отцом. У него дома был маленький мальчик — тёплый, бесконечно громкий и бесконечно родной. И Рой… как ни странно… стал внимательнее к такому. К изменениям. К тому, что другие люди не видят, пока оно не превращается в проблему. Он заметил. Перепады настроения. То, как Миранда вдруг могла замолчать посреди фразы, будто внутри неё что-то перемещалось и требовало тишины. То, как её аппетит стал… странным. Не больше — нет. Просто… иным. Как она однажды сказала: «Останови машину». И Рой остановил. И она вышла, словно королева, словно богиня моды, словно женщина, у которой не бывает слабостей. И через пять минут вернулась… с маленьким бумажным пакетом, в котором лежали обычные солёные крекеры. Обычные. Солёные. Крекеры. И ела их так, будто это был деликатес из самой дорогой кухни Парижа. А ещё… Он видел, как она иногда — совсем незаметно, будто это было неосознанное движение — проводила ладонью по животу. Не поглаживала даже. Просто… касалась. Как будто проверяла: я всё ещё держу ситуацию под контролем? Как будто убеждалась: это реальность? Как будто… разговаривала с чем-то, что ещё не стало человеком, но уже стало судьбой. И Рой всегда любил думать, что он заметил это раньше самой Миранды. Хотя, конечно… Рой просто тешил себя. Потому что Миранда Пристли, вероятно, знала о беременности в тот же момент, когда это стало возможным. Она бы знала. Она бы посмотрела на календарь, на свои планы, на график показов, на мировую экономику, на курс евро и на фазу луны — и сразу поняла бы. Всё. Я беременна. Рой резко дёрнул головой, как будто хотел выбросить эту мысль из черепа. Его чуть не стошнило. Господи. Зачем он вообще представил Миранду… Это было запрещено законом природы. Это было против всех религий мира. Это было против здравого смысла и психического здоровья. Рой сделал глубокий вдох. Выдох. Не думай. Не думай. Не думай. Он видел Миранду в любом её состоянии. Злость — холодную, точную, как скальпель. Усталость — такую, которая не делает человека мягче, а только превращает его в оружие. Редкую радость — когда она улыбалась одним уголком губ, и весь мир вокруг начинал вести себя приличнее. Любовь… В основном — к детям. Рой видел, как она смотрела на своих дочерей, когда думала, что никто не смотрит. В такие моменты Миранда становилась почти… человеком. Почти. Рой был свидетелем её редких поцелуев. С первым мужем. Со вторым. Он видел это не так, как видят романтики. Он видел это, как видят водители. С зеркала заднего вида. С краю. С лёгким внутренним неловким ощущением, будто тебе случайно открыли дверь в комнату, куда входить нельзя. Рой был свидетелем соплей. Детской слюны на сиденьях. Крошек печенья, которые появлялись в салоне, как проклятие. Он видел, как Миранда, не моргнув глазом, вытирала детское личико салфеткой, словно это был самый важный контракт в её жизни. Он видел её пьяной. Однажды. Пьяной в стельку. И это была самая страшная ночь в его карьере, потому что пьяная Миранда Пристли не становилась смешной. Она становилась… откровенной. А откровенность Миранды была опаснее её гнева. Но даже тогда… даже тогда… Миранда никогда не была потерянной. Никогда. Она могла быть жестокой. Могла быть холодной. Могла быть невозможной. Но потерянной — нет. Потерянными бывают люди, которые не знают, что делать со своей жизнью. Миранда Пристли всегда знала. А сегодня… Сегодня она сказала: — Включи что-нибудь современное. Рой замер. Его пальцы на руле стали деревянными. — Простите? — переспросил он, не потому что не услышал, а потому что мозг отказался принять информацию. — Современную музыку, Рой. Сказано было спокойно. Даже не раздражённо. Просто… как приказ. Рой включил. И у него почти дёрнулся глаз. Потому что из колонок полилась какая-то попсовая дрянь, где мужской голос страдал так громко, будто его бросили в мясорубку под синтезатор. Миранда Пристли не слушала современную музыку. Ни разу. За все четырнадцать лет. Ни разу. Даже с детьми. Никогда. Даже случайно. Даже когда радио само переключалось. Она скорее бы вышла из машины на ходу, чем слушала это добровольно. Но она сидела. Молча. Смотрела в окно. И пальцами — почти незаметно — стучала по подлокотнику в такт. Рой смотрел на неё через зеркало заднего вида и чувствовал, как холодеет где-то внутри. Потому что это была не Миранда. То есть… это была она. Её лицо. Её профиль. Её идеальная осанка. Но что-то в ней было… как будто треснуло. Как будто её внутренний механизм, который всегда работал безупречно, дал сбой. И когда она привычно, идеально вышла из машины у Элиас Кларк — в пальто, которое стоило больше, чем эта машина, — Рой не медлил. Он взял телефон. И написал Эмили. Всего две буквы. «КМ». Killmode. Он выдохнул так, будто только что пережил аварийную посадку самолёта. Потому что если Эмили не поймёт, что происходит, то никто не поймёт. Он поднял глаза. Посмотрел на вход. Миранда уже скрылась внутри здания — как всегда уверенно, как всегда безупречно, как всегда будто мир принадлежал ей больше, чем сам мир принадлежал себе. Рой ещё секунду сидел в машине. Слушал, как в колонках продолжает ныть чей-то голос. И вдруг понял одну простую вещь: Видимо… он всё же не знал Миранду достаточно хорошо, чтобы понимать, что делать с её потерянной версией. И это было страшнее всего.***
Эмили услышала вибрацию телефона раньше, чем увидела экран. Этот короткий, нервный звук — как будто кто-то стукнул костяшками пальцев по стеклу реальности и сказал: проснись, девочка, сейчас будет больно. Она подняла телефон, глянула на имя… и у неё буквально вырвался стон. Настоящий. В голос. Такой, как будто ей только что сообщили, что у неё отменили премиум-подписку на кислород. — Ооо, господи… нет… нет-нет-нет… Андреа, которая до этого сидела, согнувшись над столом, как над собственным приговором, попыталась подняться. Сначала осторожно, как будто в позвоночнике у неё вместо костей был мокрый песок. Её снова накрыло кашлем. Таким, что на секунду кажется — сейчас она либо вывернет лёгкие наружу, либо просто сложится пополам и останется так навсегда. — Кх… кхм… — Андреа сжала ладонью край стола. — Чёрт… Эмили, не глядя, уже знала, что та выглядит как обычно: гордая, упрямая, обречённая на самоуничтожение. И именно поэтому она сжала телефон так, будто сейчас швырнёт его в стену. — Ты звучишь так, будто умираешь, — сухо бросила Эмили, не отрывая взгляда от телефона. — Прекрати это. Сегодня нельзя. Кашель на секунду стих. Андреа сглотнула, прохрипела: — Я не выбираю, когда кашлять, Эмили. — Конечно, выбираешь. Просто делаешь это плохо. Экран замигал. Киплинг. Эмили нажала на ответ и, даже не успев нормально вдохнуть, практически заорала в трубку: — Найджел! Ты издеваешься?! Ты знаешь, что у нас происходит?! В трубке что-то зашуршало, голос Найджела был слишком бодрым для человека, который только что услышал новости о конце света. — Эм, я… — Убийца на охоте, — процедила Эмили, резко. — Она в плохом настроении. Она отняла телефон от уха и посмотрела на Андреа, которая, наконец, выпрямилась — бледная, чуть мокрая в глазах, но с таким видом, будто она не кашляла, а просто продемонстрировала всем, что умеет существовать. Она повернулась к Андреа и прошипела: — Соберись. Сейчас же. Будь идеальной. Не «как обычно». Идеальной. Андреа закатила глаза устало, без энергии спорить. — У Миранды отвратительное настроение, — продолжила Эмили. — И если она заметит, что ты дышишь слишком громко, она тебя похоронит. — Миранда всегда… Миранда, — прохрипела Андреа, отмахнувшись. — Перестань делать из этого катастрофу. Эмили прищурилась. — Это всегда катастрофа. Ты просто не умеешь различать масштабы. — Да-да, конечно, всезнающая Эмили. Эмили закрыла глаза. Господи, дай мне силы не убить её собственными руками. Она собиралась ответить. Уже придумала три варианта колкости и один вариант прямого оскорбления. У неё даже губы приоткрылись… Но воздух вдруг стал другим. Слишком холодным. Слишком тихим. Слишком… правильным. Дверь лифта открылась без звука, но этот момент всё равно звучал громче, чем пожарная сирена. Миранда Пристли. И как всегда — она не вошла. Она появилась. Как приговор. Как начало сезона, в котором выживает не самый умный, а самый бесшумный. Эмили моментально выпрямилась. Рефлекс. Условный. Встроенный в нервную систему. Андреа тоже встала — резко, как будто её дёрнули за нитку. И замерла. И, как всегда, Андреа… смотрела не туда. Не в лицо. Не в глаза. Она уставилась куда-то в район плеч Миранды. Чуть выше. Чуть в сторону. Как будто перед ней стоял манекен, а не женщина, которая может уничтожить любую карьеру одним взглядом. Эмили наблюдала за ними с таким напряжением, будто смотрела на сцену казни, где топор уже подняли. Миранда остановилась. Её каблуки не стукнули. Пальто не шелохнулось. Лицо было гладким, как фарфор. Ни одной эмоции. Только глаза. Она смотрела на Андреа так, словно та сейчас произнесла: «Анна Винтур перестала воевать с Подиумом, покаялась и ушла разводить тюльпаны.» То есть… как на ложь, которую даже слушать оскорбительно. Эмили задержала дыхание. Обычно в этот момент происходило что-то. Обычно Миранда бросала пальто. Обычно говорила: «Эмили.» Обычно звучало: «Где мой кофе?» Обычно она начинала резать реальность на полоски, как бумагу. Но сейчас… Миранда ничего не сказала. Не бросила сумку. Не сняла пальто с тем характерным жестом, который всегда означал: «Кто-то сегодня будет плакать». Она просто… прошла мимо. И ушла к себе в кабинет. Дверь закрылась мягко. Без щелчка. Тишина повисла, как вопрос. Андреа слабо усмехнулась. — Вот и всё, — пробормотала она. — Я же говорила. Всё в порядке. Она всегда такая. Эмили медленно повернула к ней голову. — Нет, — сказала она тихо. Очень тихо. — Она никогда не такая. Андреа пожала плечами. — Ты драматизируешь. — Я? — Эмили указала на себя. — Я работаю здесь четыре года. Я знаю разницу между «плохое настроение» и «надвигается апокалипсис». Она начала перечислять на пальцах: — Она не отдала ни одного приказа. … — Ничего не сказала. … — Не швырнула пальто. … — Никого не убила. Пауза. — Это ненормально. Андреа подняла руки, словно сдаваясь. — Может, она просто… устала. — Миранда не устаёт. — Все устают. Эмили посмотрела на неё долгим взглядом. — Ты, очевидно, не только дышать нормально не можешь, но и видеть. Андреа выпрямилась чуть сильнее. Голос прозвучал тихо. И неожиданно твёрдо. — Может, я наоборот вижу больше. Эмили открыла рот. Хотела ответить. Хотела сказать что-то привычно язвительное. Хотела сделать вид, что это всё глупость. Но не успела. Телефон на станции зазвонил. Резко. Требовательно. Как будто мир вспомнил, что у него нет времени на их психологические игры. Эмили дёрнулась, схватила трубку. — Офис Миранды Пристли…***
Обеденный перерыв подкрался тихо. Просто часы на стене вдруг показали нужное время — и всё. Эмили со вздохом буквально рухнула на диван в кабинете Деборы. Кабинет был пуст. На столе — идеальные стопки бумаг, ни пылинки, ни лишнего движения. Как будто сама Дебора существовала только в виде строгого порядка. В реальности здесь была только Серена. Она стояла у длинного стола, перебирая макеты — один к другому, ровно, почти медитативно. Бумага тихо шелестела, как сухие листья. Серена бросила на Эмили взгляд. Тёплый. Спокойный. С той самой едва заметной искрой, которую посторонние принимали за профессиональную вежливость. — Мм, — протянула она, подходя ближе. — Это вздох усталости или вздох катастрофы? Она наклонилась — легко, почти невесомо — и оставила короткий поцелуй у виска Эмили. Быстрый. Почти невидимый для мира. Но вполне ощутимый для той, кто сидела на диване. — Что уже случилось? Эмили покачала головой, глядя в потолок. — В том-то и дело, что… ничего. Серена остановилась. Медленно подняла бровь. Вернулась к макетам, но теперь слушала внимательнее. — «Ничего» в этом офисе, — заметила она, перекладывая папку, — обычно означает что-то очень, очень нехорошее. Эмили села ровнее, потерла переносицу. — Миранда… странная. Ещё пауза. Бумага перестала шелестеть. — Насколько странная? — спокойно спросила Серена. — Кабинет закрыт с самого утра. Кофе не тронула. Ни разу не вызвала за полдня ни меня, ни эту Андреа. — Эмили загибала пальцы, как будто перечисляла признаки надвигающегося ужаса. — Меня сегодня отправила сидеть на месте и никуда не уходить. Меня. Серена тихо хмыкнула. — Это уже повод для паники. — Андреа, — продолжила Эмили, — наоборот сослала к Найджелу. Та у него уже три часа. Три. Часа. Серена кивнула медленно, задумчиво. — Может, готовится что-то крупное. — Или что-то ужасное, — мрачно сказала Эмили. — Когда в этом офисе слишком тихо, это как затишье перед штормом. Только шторм носит Prada. Серена тихо рассмеялась. Эмили вздохнула снова — глубже. Потом резко встала. Подошла к Серене. Обняла её со спины, уткнувшись лбом между лопаток. Серена замерла лишь на секунду — а затем расслабилась. — Ты хочешь сбежать, — мягко констатировала она. — Я хочу суп, — пробормотала Эмили в ткань её блузки. — Сегодня куриный бульон. Самый вкусный из всех возможных. С этими твоими любимыми жирными кружочками сверху. И свежим хлебом. Я закрою на всё это глаза и даже сама съем этот белый мягкий хлебобулочный кошмар, если ты будешь рядом. — О. — Серена повернула голову чуть в сторону. — Это серьёзный аргумент. — Ты пойдёшь со мной? — тихо спросила Эмили. Серена усмехнулась. — Ну… разве что только ради бульона с хлебом. Эмили отстранилась и покачала головой. — Ты могла бы хотя бы сделать вид, что хочешь провести время со мной. — Могла бы, — согласилась Серена невозмутимо. — Но делать вид — это, по-моему, твоя профессиональная обязанность. Эмили фыркнула. — Невыносимая женщина. — Именно поэтому ты меня и терпишь. Эмили схватила её за руку и потянула к двери. — Пойдём, пока я не передумала и не начала анализировать поведение Миранды до нервного срыва. У самой двери Серена остановилась. Быстро, почти незаметно, чмокнула Эмили в щёку. — Делать вид — действительно твоя работа, — прошептала она. Эмили закатила глаза. — Я тебя обожаю. Иногда, — пробормотала она. — Это взаимно. Иногда, — парировала Серена. Перед тем как выйти в обозреваемый коридор, Эмили мгновенно изменилась: спина выпрямилась, лицо стало безупречно нейтральным, взгляд — холодным и собранным. Никаких поцелуев. Никаких объятий. Только идеальная ассистентка, у которой всё под контролем. Серена бросила на неё боковой взгляд. — Впечатляюще. — Я тренируюсь с шести утра каждый день, — невозмутимо ответила Эмили. И они пошли по коридору — будто ничего личного между ними никогда и не существовало.***
Ночь спускалась медленно, как усталость после слишком длинного дня. Фонари тянулись вдоль улицы ровной цепочкой жёлтых огней. Их свет скользил по лобовому стеклу, резал тишину редкими бликами. В машине было тепло, но воздух стоял тяжёлый — такой бывает, когда люди слишком долго молчат. Рой смотрел строго вперёд. Старался не смотреть на Миранду. Она сидела на пассажирском сиденье, чуть отвернувшись к окну. Пальцы сцеплены в замок так сильно, что побелели костяшки. Лицо — усталое, осунувшееся. Макияж почти стёрся, под глазами легли тени. Эмили уже всё ему рассказала. Как прошёл её день. Как Миранда работала почти без перерыва во второй половине дня. Как была резкой. Сухой. Невыносимо собранной. Значит, на работе она ни на ком не сорвалась. А это плохо. Если Миранда не выпускает пар днём — значит, внутри копится. И значит, эта тишина растянется не на вечер, а на дни. Рой мельком взглянул на неё — быстро, почти украдкой. Что случилось? Близнецы? Она поссорилась с девочками? Или… Мейсон снова объявился? Решил напомнить о себе, как неудачно забытая песня? Телефон зазвонил резко. Миранда вздрогнула — совсем чуть-чуть, но Рой заметил. Она достала мобильный. Экран осветил её лицо холодным голубым светом. Губы сжались. Она покачала головой и сбросила вызов. Рой сильнее сжал руль. — Всё нормально? — спросил он осторожно. Без давления. Почти мягко. — Да, — коротко ответила она. Слишком коротко. Он больше ничего не сказал. Машина остановилась у таунхауса. Двигатель замолк. Вечер стал ещё тише. Миранда не пошевелилась сразу. Она закрыла глаза. Медленно вдохнула. Выдохнула так, будто пыталась выпустить из груди что-то тяжёлое. — Рой… — её голос стал ниже, тише. — Завтра заедь за Андреа. Перед тем как заедешь за мной. Он слегка приподнял бровь. — Хорошо, Миранда. Она кивнула. Не глядя на него. Рой вышел первым. Обошёл машину, открыл ей дверь — привычным жестом, почти машинально. Она выбралась из салона. Каблуки тихо стукнули по асфальту. На секунду её плечи показались ему слишком хрупкими для всего, что она на них несёт. Он ждал, что она скажет ещё что-нибудь. Хотя бы «побыстрее». Хотя бы «до завтра». Но Миранда уже шла к двери. Быстро. Прямо. Не оглядываясь. Дверь захлопнулась. Рой постоял пару секунд, глядя на тёмный фасад. Потом тихо выдохнул и покачал головой. — Что же ты делаешь, Миранда… — пробормотал он себе под нос. Он достал телефон. Экран вспыхнул в темноте. Контакт: Энди С. Палец завис над кнопкой вызова. Пауза. Щелчок. Гудки. Ночь становилась гуще.***
Миранда думала. Не просто размышляла — а будто пыталась собрать разбитую вазу голыми руками. Мысли лезли одна на другую, сталкивались, искрили. Мозг словно завис — как старый компьютер, который шумит, мигает, но ничего не открывает. Информация была слишком большой. Слишком неудобной. Слишком живой. Весь день она игнорировала Андреа. Демонстративно. Почти холодно. И всё равно — каждый раз, когда звала Эмили, язык предательски спотыкался. Почти выговаривал другое имя. Миранда тяжело выдохнула. Как будто могла выдохнуть и это тоже. Она прошла в гостиную. Оттуда доносились звуки — щелчки джостиков, приглушённый смех, шёпот. Жизнь. Простая, нормальная, безопасная. Она остановилась в дверях. Близняшки сидели на полу перед телевизором, плечо к плечу. Одинаковые хвосты. Одинаковая привычка наклонять голову, когда сосредоточены. На экране что-то яркое и мультяшное прыгало через пропасти. Няня сидела в кресле, листала книгу, иногда лениво комментируя: — Осторожнее, слева платформа. — Я вижу! — возмущённо отозвалась Кэссиди. — Ты не видишь, ты падаешь! — хмыкнула Кэролайн. Миранда прижала губы. Смогла бы она… отказаться от одной из них? Если бы они выбрали что-то, что ей не по душе. Если бы пошли дорогой, которую она не понимает. Смогла бы? Она не знала. Она любила их. Любила до боли. До паники. До желания спрятать от мира. Она надеялась, что сможет принять их любыми. Но… верят ли в это они? Им тринадцать. Почти четырнадцать. Они уже не врываются в спальню по утрам, не прыгают на кровати, не кричат «мам, просыпайся!». Теперь они стучат. Иногда. А чаще — не приходят вообще. Может, они уже думают, что мама не понимает. Что мама не принимает. Что мама… плохая. Сердце болезненно сжалось. Глаза защипало, но она моргнула — резко, почти сердито. Я не хочу быть такой. Не хочу быть как её родители. Если бы однажды она отвернулась от собственного ребёнка — она бы себя не простила. Никогда. Она шагнула вперёд. Паркет тихо скрипнул. Три головы одновременно повернулись. Игра встала на паузу. Девочки тут же вскочили. — Мама? Няня улыбнулась мягко: — Не хотите поужинать? Я как раз собиралась… — Нет. Спасибо, — спокойно сказала Миранда. Спокойно. Слишком спокойно. В голосе прозвучало то, что не требовало объяснений. Няня кивнула, аккуратно закрыла книгу и почти незаметно вышла. Тишина стала гуще. Миранда подошла ближе. Кашлянула — неловко, будто просит разрешения быть здесь. — Во что играете, девочки? Кэссиди и Кэролайн переглянулись. Быстро. Настороженно. — В «Нужно двое», — сказала Кэролайн. — It Takes Two, — поправила Кэссиди автоматически. Миранда чуть улыбнулась. — И что там нужно делать? — Ну… — Кэссиди почесала затылок. — Там головоломки. — И приключения, — добавила Кэролайн. — Они всё время падают, но там всё от координации зависит и всё-такое. Миранда тихо хмыкнула. — Звучит… интересно. Вы не против, если я посмотрю? Девочки опять переглянулись. — Мам, тебе будет скучно, — осторожно сказала Кэссиди. — Это для… ну… — Для детей, подростков, — закончила Кэролайн. — Не для таких как… эм… в общем, тебе не понравится. Миранда опустилась на край дивана. Наклонилась. Поцеловала обеих в макушки. — С вами мне не бывает скучно. Кэссиди многозначительно посмотрела на сестру. Кэролайн подняла бровь. — Тогда… эм… ладно, — сказала Кэссиди. — Можешь посмотреть. — Но если будешь давать советы, мы выключим звук, — серьёзно добавила Кэролайн. Миранда фыркнула. — Я могу быть молчаливой. Пауза. — Иногда. Девочки немного усмехнулись.
