Give me breath

Жить в твоей голове И любить тебя неоправданно, отчаянно Жить в твоей голове И убить тебя неосознанно, нечаянно Неосознанно, нечаянно

Запутались в полной темноте Включили свои огни Обрушились небом в комнате Остались совсем одни

      День рождения близнецов проходил так, как и должен проходить день рождения четырнадцатилетних девочек: шумно, слишком громко, с визгами, с хлопками дверей и с постоянным «мам, можно?».       — Мам, мы пойдём в парк после торта?       — Мам, можно Марта останется на ночь?       — Мам, папа уже приехал?       Миранда кивала, отвечала коротко, сдержанно. Голос ровный. Спина прямая. Улыбка — отрепетированная.       Она хотела провести этот день иначе. Тише. Только втроём. Без чужих голосов, без этих подростковых взрывов смеха. Хотела накрыть стол дома, разрезать торт аккуратно, без хаоса, поговорить — не о школе, не о мальчиках, а о чём-то настоящем.       Но девочки так горели идеей пойти куда-то с друзьями, что отказать им было бы преступлением.       А Миранда преступлений против дочерей не совершала. Или хотя бы старалась не совершать.       Она стояла чуть в стороне, наблюдая, как они смеются, как одна толкает другую плечом, как их волосы — почти одинаковые — развеваются на ветру. В четырнадцать лет жизнь кажется бесконечной. Миранда знала, что это иллюзия, но не собиралась её разрушать.       — Пап! — раздалось сразу с двух сторон.       Мейсон пришёл вовремя. И надо отдать ему должное — без новой жены и без упоминания их скандала. Он всегда играл через кого-то, а не сам. Уже прогресс. И с подарками. Хорошими. Не наспех купленными.       — С днём рождения, звёздочки, — сказал он, обнимая их обеих разом.       Он всегда так говорил. Звёздочки.       Миранда не вмешивалась. Лишь короткий кивок в его сторону.       — Миранда.       — Мейсон.       Пауза.       — Они выросли, — сказал он, глядя на дочерей.       — Да. Это происходит ежегодно.       Он усмехнулся. Она нет.       Девочки сияли. Отец появлялся редко, но ярко. Он был как фейерверк — громко, красиво, ненадолго. Один раз в год — забавно. Каждый день — утомительно.       Миранда отошла к перилам террасы и подняла бокал. Вино тёплое, терпкое. Она сделала глоток. Небольшой. Она научилась считать.       Алкоголь — это не утешение. Это скользкая лестница. А она слишком много раз видела, как на ней падают.       Небо медленно темнело. Вечер стекал с крыш, как чернила. И вот — первая звезда.       Она прикусила губу.       Звёзды.       Когда-то они были её слабостью.       Именно они свели её с Мейсоном. Это даже звучит нелепо: она, абсолютно равнодушная к поп-культуре, познакомилась со знаменитым певцом в планетарии и понятия не имела, кто он такой.       — Вы правда не знаете? — смеялся он тогда.       — Должна?       — Ну… я вроде как известен.       — Я вроде как занята.       Он смеялся громко. Искренне. И ей это нравилось.       Они провели тот вечер, споря о созвездиях.       Потом был второй вечер. И третий.       Она не может сказать, что не любила его. Любила. По-своему. Он был хорошим. Понимающим. До определённого момента.       Ровно до того, как она стала выше. Богаче. Влиятельнее.       Он не смог быть тенью.       И ушёл, не признав поражения.       Миранда сделала ещё глоток.       Звёзды.       Звёзды.       Звёзды.       Потом был Стивен.       Она почти усмехнулась.       — Ты уверен, что это хорошая идея? — спросила она его когда-то.       — Мы отлично смотримся вместе, — ответил он.       И в этом была суть.       Он подходил к картинке. К обложке. К роли.       Им нужна была «семья». Им нужна была стабильность. Им нужна была иллюзия.       Они играли долго. И, надо признать, неплохо.       Она даже думала, что любит его. Или хотя бы не презирает.       Но алкоголь медленно съедал его изнутри. Сначала — вечера с друзьями. Потом — спрятанные бутылки. Потом — злость. Потом — руки, которые держали слишком крепко.       Миранда качнула головой, будто физически отгоняя воспоминание.       Нет.       Не сегодня.       Сегодня — девочки.       Ей сорок три.       Не молодая. Не старая.       Просто жизнь стала тяжелее. Чуть мутнее. Чуть серее.       Когда именно это случилось? После развода? После скандалов? После Стивена? После той ночи, когда она впервые поняла, что не хочет возвращаться на работу?       Она не знает.       Она снова посмотрела на небо.       Звёзды становились ярче.       И в какой-то момент она поняла — этот свет больше не в ней.       Он в другом человеке.       В Андреа.       Андреа, которая выписалась из больницы только вчера, хотя должна была раньше.       Андреа, которая попросила отгул на день.       Андреа, которая уснула, держа её за руку.       Андреа, в глазах которой теперь было что-то новое — не холод, нет… но дистанция. Осторожность.       — Ты в порядке? — спросила Миранда тогда.       — Конечно, — ответила Андреа. Слишком нейтрально. Слишком ровно.       Они не говорили об Огайо.       Не говорили о Сойер.       Миранда считала это неправильным.       Но Андреа… непонятно, как она считала.       Миранда тяжело выдохнула.       Её позвали.       — Мам! Иди к нам! Сейчас свечи!       Она обернулась.       Две одинаковые улыбки. Две пары горящих глаз. Четырнадцать лет.       Её мир.       Миранда поставила бокал на стол, выпрямилась и натянула улыбку. Ту самую, идеальную.       — Иду.       Она подошла к столу.       К тому, что действительно имеет значение.       К своим уже четырнадцатилетним дочерям.       А звёзды продолжали смотреть.

***

      Кухня наконец затихла.       Часы на стене отмеряли секунды сухо, почти с укором. В раковине остывала чашка с недопитым чаем. Свет над столом был приглушён — мягкий, золотистый, редкая роскошь для этого дома, где обычно всё освещалось ярко, безапелляционно, как на подиуме.       Миранда сидела неподвижно.       Спина прямая — привычка, выработанная годами. Даже когда никто не смотрит. Даже когда смотреть некому.       Девочки уснули. Уставшие, раскрасневшиеся, наконец-то спокойные. Сегодня они не спорили из-за мелочей, не хлопали дверями, не соревновались в том, кто больнее уколет словом. Сегодня они смеялись. Громко. Беззаботно.       И — Господи — они обняли её перед сном.       — Люблю тебя, мам, — пробормотала Кэссиди, уже почти засыпая.       — И я, — вторила Кэролайн, уткнувшись ей в плечо.       Миранда не сразу ответила. Она просто обняла их крепче.       — Я знаю, — сказала она.       Потом, тише:       — И я вас.       Она помнила, как их волосы пахли чем-то сладким. Помнила, как их руки сжимали её шею — крепко, искренне. Не формально.       Миранда позволила себе лёгкую улыбку, глядя в пустоту перед собой.       Иногда счастье выглядит именно так.       Телефон зазвонил.       Звук разрезал тишину.       Миранда закрыла глаза.       — Конечно, — тихо выдохнула она.       Она встала. Медленно. Ноги слушались не сразу: в теле оставалось тяжёлое, вязкое тепло вина. Не столько опьянение, сколько усталость, растянутая по мышцам.       Телефон лежал в прихожей. Свет от экрана пульсировал на тёмной консоли.       Неизвестный номер.       Снова.       Уже несколько дней подряд.       Она смотрела на экран, не моргая.       Звонок оборвался сам.       Она не перезвонила. Никогда не перезванивает на незнакомые номера. Принцип — это тоже защита.       Миранда провела ладонями по лицу, задержав пальцы у висков. Кожа была тёплой. Голова гудела.       Нужно лечь спать.       Она направилась к лестнице. Медленно. Третий этаж — её спальня. Когда-то это казалось преимуществом. Сейчас — наказанием.       На второй ступени она остановилась.       Потом ещё на одной.       В итоге свернула на второй этаж.       Дверь в комнату девочек была приоткрыта. Изнутри — мягкий ночник, едва освещающий две кровати.       Они спали.       Кэссиди — раскинувшись, как маленький генерал после битвы. Одеяло сбилось к ногам. Миранда аккуратно подтянула его выше, поправила край.       Наклонилась. Поцеловала в волосы.       Потом — к Кэролайн. Та спала свернувшись, сжав подушку. Миранда коснулась её лба губами так же осторожно.       И именно в этот момент — как вспышка.       Андреа.       Разговор.       Голос.       Родители.       Миранда выпрямилась слишком резко.       Челюсть сжалась.       Как можно?       Как можно сидеть на другом конце провода, слушать, как твой ребёнок просит — не денег, не помощи даже — просто приехать. Просто быть рядом.       И отвечать холодом.       Как можно воздвигнуть бетонную стену перед тем, кто и так стоит на краю?       Миранда чувствовала, как внутри поднимается что-то тяжёлое и злое.       — Невероятно, — прошептала она.       Она не могла представить, чтобы когда-либо отказалась от близнецов. Даже если бы они ненавидели её. Даже если бы кричали, хлопали дверями, убегали.       Она бы приехала.       Всегда.       Она вышла из комнаты тихо, аккуратно прикрыв дверь.       В коридоре было темнее.       Андреа.       Никто почти не называл её коротко. Миранда никогда не слышала «Энди» от коллег, даже случайных людей.       Но родители.       Они говорили «Энди» так легко. Привычно.       Интересно.       Обычно люди предпочитают сокращения. Это создаёт ощущение близости. Мягкости. Тепла.       Но Андреа не позволяла.       Не просила.       Не искала.       Не разрешала никому сокращать дистанцию.       Миранда медленно покачала головой.       — Слишком много мыслей, — сказала она себе вслух.       Слишком много для человека, который не должен занимать столько места в её голове.       Это не имеет смысла.       Это не её дело.       Она поднялась на третий этаж. Каждая ступень отзывалась лёгкой тяжестью в ногах.       В спальне было темно и прохладно. Она сняла серьги, аккуратно положила их на тумбочку. Одежду — на кресло. Туфли — ровно, параллельно.       Легла.       Потолок растворялся в темноте.       Телефон больше не звонил.       Но мысль — упрямая, тихая — всё равно не отпускала.       Как можно не приехать?       Миранда перевернулась на бок, закрыла глаза.       Завтра будет работа. Решения. Советы. Контракты.       Завтра будет привычная сталь.       А сегодня — просто ночь. И слишком много мыслей о какой-то Андреа.       Она наконец позволила себе уснуть.

***

      Сначала был звук.       Не слова — гул. Густой, вязкий.       Миранда шла вперёд. Каблуки стучали по камню чётко, властно, привычно. Но звук будто не принадлежал ей. Он тонул в толпе. Людей было слишком много. Они двигались, задевали её плечами, ткань пальто, локти. Она пыталась увидеть лица — но их не было. Всё размыто. Лица без глаз. Рты без выражений. Просто пятна.       Сердце било слишком быстро.       Слишком.       Она повернулась вправо.       — Простите.       Влево.       — Вы не…       Она не договорила. Никто не отвечал. Никто не слышал.       Паника ударила в грудь, как кулак. Воздуха стало меньше. Она приподнялась на носки, вытянулась, стараясь увидеть поверх голов.       Кого?       Кого она ищет?       Имя ускользало. Лицо расплывалось. Но ощущение — нет. Ощущение было острым, болезненным. Она должна его найти. Сейчас.       — Подождите! — её голос потерялся в гуле.       Она резко повернулась — и врезалась в мужчину.       Удар. Твёрдая грудь. Запах металла.       Мейсон?       Он был слишком похож. Почти. Линия подбородка, плечи, даже наклон головы.       Она открыла рот.       — Ты…       Он улыбнулся.       И улыбка была вся в крови.       Густая, тёмная, она стекала по его подбородку, капала на ворот рубашки. Из его рта вырывался хриплый смех — булькающий, липкий.       Он что-то говорил. Губы двигались. Слова тонули в крови.       — Что?.. — она наклонилась ближе. — Я не слышу.       Он засмеялся громче.       И толкнул её.       Резко.       Она пошатнулась, каблук скользнул, и она врезалась в кого-то ещё.       Стивен?       Или его тень.       Его кровь была темнее. Почти чёрной. Она стекала по подбородку, по шее, пропитывая воротник.       Он смотрел на неё.       И вдруг его руки оказались на ней — слишком крепкие, слишком реальные. Одна — на груди, другая — на бедре.       — Убери руки, — прошипела она, толкая его.       Он не двигался.       Она ударила его по запястью.       — Отпусти меня.       Он отступил сам. И засмеялся. Хрипло. Кровь брызнула на её пальто.       Толпа вокруг не реагировала.       Никто.       Они шли мимо. Мимо крови. Мимо смеха. Мимо её страха.       — Господи… — выдохнула она.       Паника теперь не просто била — она дробила грудную клетку изнутри. Воздух стал рваным. Слишком горячим. Слишком плотным.       И тогда появились вспышки.       Одна.       Вторая.       Десятки.       Сотни.       Белый свет разрывал пространство. Щёлканье камер било по вискам.       — Миранда!       — Скажите, это правда?       — Как вы прокомментируете—       — Вы знали?       — Вы покрывали?       Она не видела лиц. Только свет. Только рты. Только движение.       — Я… я…       Она не понимала, куда идти. Дороги не было. Тротуар расплывался. Всё было одновременно тесно и бесконечно.       И вдруг — смех.       Тихий.       Совсем рядом.       Не издевательский. Не хриплый. Не кровавый.       Знакомый.       Она повернула голову.       Смех повторился.       И она пошла за ним.       Шаг.       Ещё.       Толпа расступалась сама, будто отступала перед чем-то, что не видела.       Она шла часы. Или секунды. Время растворилось.       Шум становился тише.       Вспышки гасли.       Гул уходил.       И вдруг — тишина.       Узкая улочка. Тёплый вечерний свет. Камни под ногами уже не блестят, а дышат теплом.       Перед ней — Кэссиди и Кэролайн.       Маленькие.       Совсем маленькие. Лет пять. Может, шесть.       Колени сбиты. Платья чуть помяты. Они смеются.       По-настоящему.       Миранда замирает.       — Девочки… — её голос становится другим. Мягче. Почти шёпот.       Они её не слышат.       Они говорят с кем-то ещё.       Человек в капюшоне сидит перед ними на корточках. Лица не видно. Только тень.       Странно.       Но паники нет.       Ни капли.       Сердце больше не рвётся из груди.       Миранда чуть наклоняет голову.       Она пытается расслышать.       — И потом она сказала… — хихикает Кэролайн.       — Нет, не так! — перебивает Кэссиди.       Человек в капюшоне смеётся тихо. Низко. Спокойно.       Этот голос…       Она делает шаг вперёд.       Не получается.       Ноги будто вросли в землю.       — Я… — она пытается сказать хоть что-то.       Человек садится прямо на асфальт, вытягивает ноги.       Близняшки с радостным писком забираются на его колени. Устраиваются удобно, как делают это только дети, которые чувствуют себя в безопасности.       Человек обнимает их.       Крепко.       Прижимает к себе.       Руки спокойные. Уверенные. Тёплые.       Миранда наклоняет голову. Вглядывается.       Кто это?       Кто держит её детей так, как держала бы она?       Она хочет сказать:       Это мои девочки.       Но голос не выходит.       Девочки тянутся к капюшону.       — Покажи! — смеётся одна.       — Ну покажи! — вторит другая.       Маленькие пальцы цепляют край ткани.       Капюшон медленно поднимается.       Тень отступает.       Миранда почти видит лицо.       Почти.       Ещё секунда и она просыпается.       Сердце колотится так же бешено, как в толпе. Простыня влажная от пота. В груди тяжесть — как после бега по лестнице без остановки       И самое страшное — она так и не поняла, кого искала.