Give me breath

Я хочу чтобы во рту оставался честный вкус сигарет. Мне очень дорог твой взгляд, мне крайне важен твой цвет. Я умираю, когда вижу то, что вижу — и не кому спеть; Я так боюсь не успеть хотя бы что-то успеть.

М-м-м! Замороженными пальцами в отсутствие горячей воды; У-у-у! Заторможенными мыслями в отсутствии, конечно, тебя. И я застыну. Выстрелю в спину. Выберу мину, — и добрый вечер! Я не нарочно, просто совпало — я разгадала знак бесконечность.

      Коридор отделения был слишком тихим.       Не той уютной тишиной, что бывает вечером в доме, а больничной — натянутой, хрупкой, звенящей от каждого шага. Свет ламп стекал по стенам холодным молоком. Запах антисептика въедался в дыхание.       Миранда стояла напротив двери палаты, на которой висела табличка с именем: Андреа Сакс.       Чёрные буквы на белом фоне. Слишком просто. Слишком спокойно для того, что случилось.       Она смотрела на дверь так, будто могла прожечь её взглядом.       — Повторите, — произнесла она ровно, но в голосе звенела сталь.       Доктор Майерс вздохнул.       — Я понимаю, что вам тяжело, — сказал он спокойно. — Но я не имею права пустить вас к Андреа, пока она без сознания.       Миранда медленно вдохнула. Глубоко. Так глубоко, что плечи поднялись и застыли на секунду. Затем выдох — контролируемый, аккуратный.       — Она чуть не умерла у меня на руках, — произнесла она тише. — В моей машине. Я держала её, когда она переставала дышать. И теперь вы говорите, что я… не имею права войти?       Слова были чёткими. Почти ледяными.       Энтони кивнул.       — Сейчас она без сознания. И, вероятно, пробудет в этом состоянии ещё некоторое время. Мы не можем предсказать точный срок.       Он сцепил пальцы перед собой.       — У Андреа нет близких родственников, которые могли бы дать разрешение или запретить посещения. Вы — её работодатель. Это не даёт вам автоматического права доступа.       Он развёл руками.       — Закон.       Это слово повисло в воздухе, как приговор.       — И, к сожалению, — добавил он, — я ничего не могу с этим сделать.       Глаза Миранды сверкнули. В них мелькнуло нечто опасное — привычная уверенность человека, который привык открывать любые двери.       — Вы уверены? — произнесла она тихо. — Потому что я могу сделать так, что вы больше здесь не будете работать.       В коридоре стало ещё тише.       Энтони перестал выглядеть усталым. Его лицо медленно изменилось — мягкость исчезла, черты застыли.       Он шагнул ближе.       Не агрессивно. Но твёрдо.       — Вы должны уважать права Андреа, — сказал он. Голос больше не был дружелюбным. Он стал профессиональным. Каменным.       Он махнул рукой в сторону палаты.       — Я бесконечно уважаю ваши достижения. Ваше влияние. Вашу работу. Но Андреа — живой человек. И, поверьте мне, она может не обрадоваться посторонним в момент такой серьёзной уязвимости.       Он дышал тяжелее, чем хотел показать.       Миранда смотрела на него не моргая.       Энтони сделал шаг назад. Поправил бейджик.       На нём было написано: Главный пульмонолог — Доктор Энтони Майерс.       Он снова заговорил — уже ровнее.       — Я могу пойти вам навстречу. Когда Андреа придёт в сознание, я лично позвоню вам. Немедленно.       Пауза.       — Но решение о встрече будет принимать только она. Никто другой.       Тишина растянулась между ними длинной нитью.       Миранда смотрела на него целую минуту. Не моргала. Не двигалась. Только кончики её пальцев едва заметно дрожали — единственный признак того, что внутри бушует что-то гораздо большее, чем гнев.       За дверью тихо пискнул монитор.       Миранда перевела взгляд на табличку с именем.       Андреа.       Живая.       Дышит.       Она снова посмотрела на врача.       И произнесла одно слово:       — Приемлемо.       Ни благодарности. Ни извинений.       Просто решение.       Она развернулась и пошла по коридору, каблуки отмеряли ритм — резкий, уверенный, почти военный.       А за её спиной доктор Майерс ещё несколько секунд стоял неподвижно, прежде чем медленно выдохнуть и вернуться к работе.

***

      Миранда сидела за своим столом так прямо, будто позвоночник был металлическим стержнем. Кабинет — идеальный, безупречный. Стеклянные стены отражали дневной свет, город за ними жил своей равнодушной жизнью.       А она смотрела в планшет.       Долго.       Слишком долго.       Экран давно погас, перешёл в тёмное зеркало, в котором отражалось её собственное лицо — строгие линии, идеальная укладка, холодная собранность. Но она этого не замечала.       Она вообще ничего не замечала.       Ни шагов за дверью.       Ни приглушённых голосов.       Ни того, что кофе рядом давно остыл.       Она смотрела и не видела.       Пальцы застыли на краю стола. Дыхание было поверхностным, едва ощутимым. Она сама не понимала, почему внутри так… пусто. Будто кто-то выдернул центральную балку из здания, и оно стоит только по привычке.       Она была уверена, что знает, как всё пойдёт.       Когда она произнесла слово «Огайо», она ожидала злость. Слезы. Крик. Обвинения. Что угодно — но в рамках человеческой реакции.       Это было бы логично.       Предсказуемо.       Управляемо.       Она обязана была сказать. Такой человек, как Андреа, имел право знать. Правда — это то, на чём держится уважение. Даже если правда ранит.       Но она не была готова к тишине.       К тому, как Андреа просто замерла.       Словно кто-то нажал паузу.       Словно её выключили.       Миранда медленно моргнула.       Она снова увидела это — не картинкой, а почти физическим ощущением: глаза Андреа. Не злые. Не растерянные.       Испуганные.       Так, как смотрит человек, который вдруг понял, что может умереть.       И тогда — три минуты.       Три невозможные, бесконечные минуты.       Андреа пыталась вдохнуть — и не могла.       Грудная клетка поднималась и опускалась, но воздух не проходил. Губы бледнели. Пальцы вцепились в рукав Миранды — тонкие, холодные.       И этот взгляд.       Миранда раньше читала запись медсестры в деле:       «Глаза человека, который отчаянно боится умереть».       Тогда она не поняла.       Теперь — поняла.       Андреа задыхалась прямо у неё на руках. Тело обмякло неожиданно — слишком легко, слишком быстро.       Миранда, которая никогда не повышала голос без причины, впервые закричала имя.       Пальцы, привыкшие держать ручку Montblanc, пытались найти пульс.       Она говорила — коротко, чётко, почти приказами — но голос дрожал.       Рой нарушил половину возможных правил, мчась в больницу. Скорость, красный свет, сигналы — всё смешалось в один сплошной гул.       А сейчас…       Сейчас в кабинете было тихо.       Миранда подняла руку к лицу и провела пальцами по глазам — машинально, раздражённо, будто стирая усталость. И замерла.       Кожа подушечек пальцев стала влажной.       Она медленно отвела руку и посмотрела на неё.       Слёзы.       Не аккуратные, контролируемые.       Настоящие.       Миранда Пристли плакала.       Она уставилась на свои пальцы так, будто это были улики на месте преступления. Будто кто-то подменил её. Будто это не она.       Ещё пять часов назад эти руки держали бледные пальцы Андреа. Худые. Почти прозрачные. Держали — и не могли заставить её дышать.       Миранда резко втянула воздух, словно сама только что вспомнила, как это делается. Грудь болезненно сжалась. Она быстро вытерла лицо ладонями, потом схватила салфетки — одну, вторую, третью. Аккуратно промокнула глаза.       Тушь не потекла.       Слава богу.       Контроль возвращался по кусочкам — как будто она собирала себя заново, слой за слоем.       Она негромко позвала:       — Эмили.       Эмили появилась бесшумно, с блокнотом в руках, уже готовая к приказу.       Миранда сидела ровно. Лицо снова стало гладким, непроницаемым. Только глаза — чуть темнее обычного.       — Перенеси всё, что можно перенести. Отмени встречи, которые не критичны. Сегодня я не принимаю никого без крайней необходимости.       Эмили дёрнулась — едва заметно. Но вопросов не задала.       — Конечно, — коротко ответила она и исчезла так же быстро, как появилась.       Тишина снова заполнила кабинет.       Миранда опустила взгляд на планшет. Экран всё ещё был чёрным.       И в этом отражении она впервые за долгое время увидела не железную леди модной индустрии, не безупречного стратегa, не женщину, которая никогда не ошибается.       Она увидела человека, который испугался.       И не привык к этому.

***

      Было уже восемь.       Не поздно для города. Не поздно для дел.       Но слишком поздно для таких звонков.       Телефон зазвонил коротко — сухо, без предупреждения.       Имя на экране — Энтони.       Миранда не любит неожиданностей. Она не любит пауз, в которых собеседник сначала дышит, а потом говорит. Она не любит, когда голос по ту сторону линии звучит осторожно.       — Она пришла в себя.       Тишина.       Миранда не сразу поняла, что перестала дышать сама.       Потом — вдох. Медленный. Почти неслышный.       — Я выезжаю, — сказала она.       И отключилась.       Хорошо, что девочки были сегодня отправлены на ночёвку к друзьям. Миранда могла не переживать, что сорвётся на них или оставит одних.       Через пять минут она уже сидела в машине. Рой за рулём. Двигатель глухо урчал, как зверь, которого не выпускают на волю.       Они не разговаривали.       В этом молчании было всё: профессионализм, страх, понимание.       Рой не смотрел на неё. Миранда — в окно.       Город за ним расплывался огнями — красными, жёлтыми, холодно-синими. Миранда смотрела прямо перед собой, но не видела ни светофоров, ни вывесок. Она уже сделала всё. Абсолютно всё. Позвонила, куда нужно. Предупредила, кого нужно. Договорилась, где нужно.       Никаких камер.       Никаких фотографий.       Никаких «случайных» свидетелей.       Никаких жёлтых газет с заголовками на разворот.       Никто не напишет об Андреа.       Никто не превратит это в сплетню.       Она посмотрела на свои пальцы.       Они дрожали.       Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Но дрожали.       Миранда медленно сжала их в кулак.       Перестали.       Она не могла смотреть на правую сторону заднего сиденья. Туда, где раньше…       Нет.       Она отвернулась к окну.       Смерть.       Это слово звучало чуждо.       Она сталкивалась с потерями — да. Бабушки. Дедушки. Далёкие родственники. Всё это было печально, достойно, с цветами и речами. Но не так. Не в машине. Не на расстоянии вытянутой руки.       Не с Андреа.       …Андреа.       Та самая девочка, что на собеседовании сравнила индустрию моды с Томом и Джерри.       Та, что не могла смотреть в глаза, но каким-то образом видела больше остальных.       Та, что однажды пришла к ней домой с яблоками — неловкая, упрямая, без денег, но с гордостью, которую не купить.       Миранда сжала зубы.       Андреа никогда не казалась громкой.       Она не требовала внимания.       Она не пыталась сиять.       И всё же — сияла.       Особенная.       Слишком живая для этого мира.       Девушка, у которой боли хватило бы на троих.       Девочка, которая слишком рано поняла, что жизнь не награждает хороших — она ломает их первыми.       Миранда не привыкла бояться.       Она привыкла управлять. Давить. Решать.       Но сейчас внутри было что-то другое.       Она поняла это только сейчас.       Андреа была тем огоньком.       Тем самым, который когда-то — давно-давно — она потеряла в себе.       Той частью, которая ещё верит. Ещё надеется. Ещё смотрит на мир без цинизма.       Андреа не смотрела людям в глаза.       Но если заставить её поднять взгляд — в нём было всё.       Было что-то тёмное. Что-то похороненное.       Что-то, что она старательно прятала.       Миранда видела это.       Всегда видела.       И, возможно, именно поэтому оставила её рядом.       Те, кто терял надежду, узнают огонь в других. Даже если тот прячется. Даже если пытается сам себя задушить.       Андреа гасила его.       Игнорировала.       Делала вид, что ничего внутри не горит.       Но он горел.       И это было нужно.       Машина остановилась.       Больница возвышалась перед ними — стеклянная, холодная, равнодушная.       Рой вышел первым. Обошёл машину. Открыл дверь.       Миранда не двигалась секунду.       Вдох.       Выдох.       Она вышла.       Спина прямая. Шаги ровные. Лицо — камень.       Люди расступались. Автоматически. Почти инстинктивно.       Они не понимали почему.       Они просто чувствовали силу.       А внутри — дрожь.       Миранда не смотрела по сторонам. Не замечала лиц. Не слышала голосов.       Она шла вперёд.       И думала только о глазах Андреа.       О том, что, возможно, она поняла слишком много.       Лифт ехал слишком медленно.       Каждый этаж вспыхивал над дверью красной цифрой — один, два, три…       Миранда смотрела на своё отражение в тусклом металле. Чужое лицо. Чужая бледность. Она поправила воротник пиджака — привычный жест, почти автоматический. Собраться. Выпрямиться. Держать спину.       Она не привыкла бояться.       Но ладони были непривычно влажными.       Двери раскрылись с тихим шипением. Коридор всё ещё пах антисептиком и чем-то сладковатым, больничным. Слишком тихо. Слишком чисто. Слишком хрупко.       Она шла, считая шаги.       Номер палаты.       Вот она.       И прежде чем Миранда успела постучать — она услышала голос.       Она замерла.       Не собиралась подслушивать. Честно.       Просто… тело отказалось двигаться.       — Пожалуйста… — тихо, почти беззвучно. С явным надломом.       Голос Андреа.       Он был слабым. С хрипом. Будто каждое слово царапало горло.       В ответ — тяжёлый вздох. И женский голос. Похожий. Почти тот же тембр, только холоднее, суше.       — Мы не можем ничем помочь, Энди. Мы предупреждали тебя, чем закончится твоя… жизнь. Если ты поняла это только тогда, когда тебе осталось… сколько? Год? Два? — голос стал жёстче. — Значит, это твой выбор. И твои последствия.       Миранда почувствовала, как внутри что-то резко сжалось.       Она смотрела в пустоту перед собой. Слышала каждое слово так отчётливо, будто трубка была у её уха.       В палате — судорожный вдох.       — Мам, — хрипло. — Пожалуйста… Я не прошу денег. Я… просто… приезжайте. На один день. Хотя бы на один день. Пожалуйста.       Слово «пожалуйста» прозвучало второй раз. И третий.       Миранда никогда не слышала, чтобы Андреа так говорила.       Никогда.       Ответил другой голос. Мужской. Грубый. Холодный, как сталь.       — Перестань нам звонить. Мы всё сказали. И если ты ещё хоть раз наберёшь этот номер — мы подадим в суд и сделаем всё, чтобы ты больше не приближалась к нам.       Щелчок.       Гудки.       Короткие. Равнодушные. Окончательные.       Миранда стояла, не двигаясь.       Внутри у неё поднялась волна — не злости, нет. Что-то хуже. Беспомощность. Та самая, которую она ненавидела.       Она осторожно, почти украдкой, сделала шаг к стеклянному окну в двери палаты.       Андреа сидела на кровати.       Бледная до прозрачности. Подсоединённая к кислородной трубке — тонкая линия тянулась к её лицу, и теперь становилось понятно, почему голос был таким тихим, надломленным. По щекам текли слёзы — не бурно, не истерично. Просто текли.       Она медленно положила телефон на тумбочку.       Так аккуратно. Слишком аккуратно.       Вытерла глаза краем одеяла.       Руки дрожали.       Плечи сгорбились, будто на них легло что-то невидимое и очень тяжёлое.       Она обняла себя — обеими руками, крепко, будто пыталась удержать внутри всё, что трескалось.       Сжалась.       Закрыла глаза.       Миранда почувствовала, как у неё под рёбрами что-то болезненно кольнуло. Настолько резко, что она почти физически выпрямилась, будто от удара.       Она не привыкла быть такой.       Не привыкла стоять под дверью и не знать, что делать. Не привыкла чувствовать… слишком много.       Шаги.       Миранда резко развернулась — слишком резко, будто её поймали на чём-то постыдном.       Энтони остановился перед ней. Уставший. Глаза покрасневшие.       — Я не смог пока узнать, готова ли Андреа встретиться с вами, — тихо сказал он. — Но сделаю это сейчас после её осмотра. Если она не против — у вас будет полчаса. Не больше.       Полчаса.       Миранда сглотнула.       Кивнула.       Без слов.       Она наблюдала, как Энтони подошёл к двери, постучал — мягко, почти осторожно — и вошёл внутрь.       Дверь закрылась.

***

      Если честно, Миранда была уверена, что её не пустят.       После того разговора — жёсткого, резкого, слишком неприятного — дверь должна была закрыться. Окончательно. Без права на вход.       Но её пустили.       Каблуки Миранды звучали непривычно громко — каждый шаг будто подчёркивал: ты здесь лишняя. Она не замедлялась. Не привыкла. Никогда не замедлялась.       Она толкнула дверь палаты.       Тихо.       Андреа лежала на койке, неподвижная, почти сливающаяся с белыми простынями. Лицо повернуто к потолку. Глаза закрыты. Но кожа вокруг них — воспалённая, сухая, чуть припухшая — выдавала то, что происходило до этого.       Слёзы.       Много.       Миранда чуть кашлянула. Неуверенно. Это было странно — она никогда не кашляла, чтобы обозначить своё присутствие. Обычно достаточно было одного её взгляда.       Андреа не открыла глаз.       Только медленно, почти устало, подняла руку и едва заметно махнула — ближе.       Миранда замерла на долю секунды.       Потом подошла.       Стул у кровати скрипнул, когда она его придвинула, хотя не села. Этот звук показался ей неприлично громким.       — Меня выпишут завтра, — хрипло произнесла Андреа, не открывая глаз. Голос был ломким, пересохшим, каждое слово будто проходило через наждачную бумагу. — Если ночью не будет осложнений.       Пауза.       Тяжёлая.       — Когда я приду на работу… — вдох. — Я могу написать заявление по собственному.       Ещё вдох. Глубже. С усилием.       — Или вы… вы, конечно, можете меня уволить сами, если не сделали этого уже.       Миранда моргнула.       Она смотрела на Андреа так, словно та объявила о связи с инопланетянами.       Андреа сглотнула. Горло сработало тяжело. Голос снова прервался.       — Мне жаль… очень жаль, что всё так вышло, — продолжила Андреа, всё так же с закрытыми глазами. — Я не хотела… чтобы это стало… проблемой.       Слова падали между ними, как стеклянные шарики — звонко, хрупко.       Миранда не отвечала.       Она не привыкла, чтобы перед ней извинялись вот так — без оправданий, без попытки выкрутиться.       Андреа глубоко втянула воздух. Грудная клетка дрогнула.       — Чего вы хотите… — пауза, дыхание сорвалось, — чтобы я… чтобы вы никому не рассказывали? Чтобы это… чтобы вы забыли о моём прошлом?       Миранда уставилась на неё.       — Что, прости?       Андреа не открывала глаз. Только говорила, как будто заранее приняла приговор.       — У меня нет денег… если они вам нужны. — Голос дрожал. — Может… что-то ещё? Я могла бы… наверно, что-то сделать для вас?       Тишина в палате стала плотной.       Миранда резко сказала:       — Ты сошла с ума?       Слишком громко.       Андреа вздрогнула всем телом. Поморщилась. Пальцы сжались на простыне.       Миранда тут же кашлянула — уже иначе.       — Извини.       Слово прозвучало непривычно. Почти инородно.       Андреа едва заметно кивнула.       Миранда выдохнула. Медленно. Сдержанно.       — Я не собираюсь тебя увольнять, — сказала она спокойнее. Чётче. — И надеюсь, что ты вернёшься на работу, как только тебе станет лучше.       Тишина.       Андреа открыла глаза.       Красные. Воспалённые. Чуть блестящие от недосыпа и слёз.       Она смотрела прямо на Миранду.       И в этот раз — Миранда отвела взгляд.       Не резко. Просто не выдержала. Её глаза скользнули выше — на подушку, на белый край наволочки, на слишком аккуратный сгиб ткани.       — Я имела в виду именно то, что сказала, — добавила она, глядя куда угодно, только не на неё. — Мне ничего от тебя не нужно.       Андреа смотрела.       Долго.       Очень долго.       Миранда чувствовала этот взгляд физически. Он не был обвиняющим. Не был даже требовательным.       Он был… потерянным.       Зачем я здесь? — вдруг подумала она.       Этот вопрос пришёл слишком поздно.       Зачем я пришла? Из вины? Из привычки контролировать? Из странной тревоги, которая не давала сосредоточиться на работе?       Она не знала.       И в этот момент что-то холодное коснулось её ладони.       Миранда опустила взгляд.       Слабые пальцы Андреа держали её руку.       Трубки отходили от кисти, пластырь фиксировал катетер, кожа была холодной — почти болезненно холодной.       Андреа прикусила сухую губу. Из уголка глаза вышла слеза. Потом ещё одна.       Она судорожно выдохнула.       И шёпотом — надломленным, почти детским — сказала:       — Пожалуйста… посиди со мной.       Пауза.       — Чуть-чуть. Просто… посиди.       В этом голосе не было дерзости. Не было амбиций. Не было той Андреа, которая когда-то кричала, работала до изнеможения, держала спину прямо против мира.       Была только просьба.       Миранда кивнула.       — Конечно.       Её голос прозвучал неожиданно мягко.       Она придвинула стул ближе. Медленно. Без резкости. И осторожно взяла холодную ладонь в свою.       Тепло её руки накрыло тонкие пальцы.       Андреа больше не смотрела на неё.       Она прикрыла глаза. Отвернула голову к окну. Словно ей было легче чувствовать это, не видя реакции.       Молчание снова заняло комнату.       Но теперь оно не давило.       Миранда сидела, держа её руку, и смотрела на профиль Андреа — на тонкую линию носа, на дрожь ресниц, на следы высохших слёз.       И впервые за очень долгое время она не знала, что происходит.       Не знала, как это назвать.       Не знала, почему ей вдруг стало важно остаться.