Give me breath

Это не тот этаж, нет! Это не тот этаж! Мимо клавиш мажу… Кто тебе важнее? Кто тебе важнее? Кто тебе важен? Это не тот этаж, нет! Это не тот этаж! Мажу мимо клавиш… Сегодня день распродаж Иуда Меня тошнит

Мой приятель Приятный Если с лица Мой приятель — Предатель Если вглядеться За твоей ли я дверью Или за чужой? Я чуть-чуть тебе верю Пока ещё… Но

~

Ты за мной придешь позже В бюро пропаж Заберешь и подороже Меня продашь Пальцем ткну в звонок двери Как в мишень… Я всё ещё тебе верю Но меньше

      Женщина лет сорока стояла в глубокой тени старого кирпичного здания, туда, куда уже не дотягивались последние отблески заходящего солнца, и неподвижно смотрела куда-то вдаль, поверх бесконечного движения вечернего Нью-Йорка.       Она не следила за прохожими, не выискивала знакомые лица, не отмечала машинально номера автомобилей, как привыкла делать раньше. Взгляд был устремлён вперёд, но видел, кажется, не город, а что-то гораздо более далёкое, существовавшее лишь в памяти.       Манхэттен жил своей привычной жизнью, шумной, беспокойной, равнодушной ко всему человеческому горю. По мокрому после дневного дождя асфальту непрерывной рекой скользили автомобили, оставляя за собой блики красных стоп-сигналов. Где-то за углом раздражённо сигналил таксист, над головой с тяжёлым грохотом пронёсся поезд надземного метро, заставив дрогнуть металлические конструкции, а из распахнутых дверей маленькой итальянской кофейни тянуло запахом свежемолотого кофе, выпечки и корицы. Молодые люди, смеясь, обходили её стороной, торопясь навстречу своим вечерам, свиданиям, друзьям и семьям. Кто-то разговаривал по телефону, кто-то нёс ребёнка на руках, кто-то просто спешил домой после работы.       Всё это происходило вокруг, словно существовало в другом мире, который проходил сквозь неё, не оставляя ни малейшего следа.       Ей не было всё равно.       Совсем наоборот.       Просто она слишком хорошо знала цену ожиданию. Стоило позволить себе подумать о том, что произойдёт через несколько минут, как воображение мгновенно принималось услужливо рисовать десятки вариантов будущего разговора. Один тяжелее другого. Один страшнее предыдущего. За годы работы она усвоила простую истину: реальность почти всегда находила способ оказаться ещё хуже, чем самые мрачные предположения. Поэтому лучше было не думать вовсе. Не торопить события. Не изматывать себя заранее тем, чего, возможно, ещё никогда не произойдёт.       Она медленно подняла сигарету к губам и делала долгую, глубокую затяжку.       Табачный дым привычно обжёг лёгкие, растёкся внутри терпкой горечью, которая за долгие годы стала почти успокаивающей. Женщина задержала дыхание, словно пыталась удержать вместе с дымом и собственное равновесие, после чего так же неторопливо выдохнула вверх. Тонкая сизая струя лениво поплыла в прохладный вечерний воздух, растворяясь среди городского смога.       Глаза сами собой закрылись. Она едва заметно качнула головой. На лицо лёг прохладный ветер, пахнувший асфальтом и приближающейся ночью.       В этот короткий миг ей показалось, что можно простоять так ещё очень долго.       Но уже в следующую секунду сигарета исчезла. Пальцы машинально сомкнулись в пустоте.       Женщина резко вздрогнула и глаза распахнулись. Раздражение вспыхнуло мгновенно. Кто бы ни решил сейчас сунуться к ней с подобной выходкой, ему определённо стоило приготовиться к весьма неприятному разговору.       — Ты совсем…       Фраза умерла, так и не родившись.       Перед ней стояла девушка.       Нет…       Женщина.       Нет…       Младшая сестра.       Она узнала её сразу и одновременно не узнала совсем.       Перед ней стояло лицо, которое она могла бы узнать среди миллионов.       Те же черты.       Тот же изгиб губ.       Те же слегка растрёпанные кудри.       Но всё остальное изменилось настолько, что внутри неожиданно стало холодно.       Кожа казалась почти прозрачной.       Щёки впали.       Под глазами залегли тяжёлые тени.       Лицо похудело так сильно, что скулы теперь выступали резче прежнего.       И только улыбка… совсем маленькая, едва заметная. Та самая, которую когда-то невозможно было стереть с лица этой невозможной девчонки. Только теперь она выглядела так, словно причиняла боль.       И неожиданно, совершенно помимо собственной воли, женщина подумала лишь об одном.       «Надеюсь… мне ещё можно считать тебя своей сестрой…»       Андреа спокойно посмотрела на сигарету, которую всё ещё держала двумя пальцами и несколько секунд просто разглядывала её, потом без лишних слов подошла к ближайшей урне и бросила внутрь, даже не оглянувшись.       — Пора уже бросить.       Голос прозвучал низко и хрипло.       — Сигареты портят зубы… и вообще отвратительная привычка.       Женщина негромко хмыкнула.       — Эта привычка будет со мной до самого гроба.       На губах Андреа появилась почти незаметная усмешка.       Она тихо фыркнула и тут же закашлялась.       Кашель оказался коротким, но тяжёлым, болезненным, будто где-то глубоко внутри лёгкие сопротивлялись каждому вдоху. Несколько секунд она просто стояла, терпеливо восстанавливая дыхание. Лишь потом вновь подняла глаза.       — Тогда… гроб увидит тебя ещё раньше.       Они замолчали.       Город продолжал жить своей жизнью. Гудели автомобили. Мелькали огни. Кто-то громко смеялся неподалёку. Кто-то ругался через дорогу.       Но между ними будто возникла совершенно отдельная тишина, плотная, почти осязаемая, в которой существовали только они вдвоём и три года, разделившие их сильнее любого расстояния.       Женщина смотрела на младшую сестру так внимательно, будто пыталась найти в ней хоть что-нибудь знакомое.       Они не виделись три года. Всего три года. Но человеку напротив можно было дать и все десять.       Глаза…       Они остались прежними.       Тот же тёмный цвет. Та же привычка смотреть прямо на собеседника, хоть теперь и не в глаза, а куда-то чуть в сторону, и всё же внутри них больше не было жизни.       Когда-то они искрились бесконечным упрямством. Смеялись. Спорили. Возмущались.       Горели так ярко, что казалось, эта девчонка действительно однажды сможет перевернуть весь мир.       Теперь же в них осталось только странное, почти пугающее спокойствие человека, который уже слишком давно перестал ждать чего-то хорошего.       Где-то очень глубоко ещё тлели последние угли прежней Энди, но именно тлели, не согревая. Лишь напоминали о том, что когда-то здесь действительно было пламя.       Кудрявые волосы всё ещё обрамляли лицо, но теперь они казались менее густыми и пушистыми. Даже менее живыми.       Когда-то эти непослушные локоны постоянно выбивались во все стороны, заставляя Андреа раздражённо убирать их со лба каждые несколько секунд, пока она одновременно спорила, смеялась, что-то доказывала всем вокруг.       Теперь они спокойно лежали на плечах.       И одежда…       Когда-то Энди приходила в школу в таких ярких вещах, что учителя заранее тяжело вздыхали, понимая: сегодня опять будет какая-нибудь вакханалия. Цветные кеды. Нелепые толстовки. Безумные футболки. Яркие шарфы.       Теперь на ней висели старые, бесцветные вещи. Практичные и совершенно незаметные, которые не заставят никого задержать на ней взгляд.       Женщина неожиданно поймала себя на мысли, что никак не может увидеть перед собой ту самую сестру, которую помнила всю жизнь.       Когда?       Когда именно она исчезла?       Мысли сами начали перебирать прошлое.       Школа.       Университет.       Редакция.       Первые расследования.       Нет.       Не тогда.       Ответ пришёл почти сразу.       Та неделя.       Неделя, когда Андреа похитили.       Именно тогда всё закончилось и началось.       Она медленно отвернулась, поджав губы, словно сама испугалась этой мысли, несколько секунд молча смотрела на поток машин и только потом спокойно произнесла:       — Я здесь проездом. Мне дальше нужно ехать в другой штат. Ты знаешь правила. Зачем я тебе тут?       Андреа лишь молча кивнула. Потом привычным движением потёрла ладонью грудную клетку. Женщина невольно скосила взгляд на её руку. Андреа тихо откашлялась, слишком долго и тяжело, и лишь потом негромко сказала:       — Теряешь навыки.       Женщина хмыкнула.       — Не тебе меня этому учить.       Андреа устало закатила глаза совсем как раньше.       На долю секунды перед ней мелькнула Энди, но только на долю секунды.       — Даг уже знает. Теперь скоро будут знать все. ФБР уже интересуется этим. Ты стала неосторожной.       Женщина снова отвернулась.       Помолчала.       Потом повернулась обратно.       — И чего ты теперь хочешь? Это ведь был твой план. Твоё желание. Так что теперь?       Андреа молчала. Пальцы медленно сжались в кулаки. Она попыталась вдохнуть, но воздуха неожиданно перестало хватать. Грудная клетка тяжело поднялась.       Раз.       Второй.       Третий.       Каждый вдох давался заметно тяжелее предыдущего.       — Теперь… — она сделала ещё один судорожный вдох. — Ты должна быть осторожнее… заляг на дно…       Женщина медленно покачала головой.       — Нет.       Она посмотрела сестре прямо в глаза.       — Я не собираюсь жить как крыса. Я не собираюсь быть тобой.       И тогда Андреа неожиданно схватила её за руку так крепко, что женщина невольно удивилась.       Откуда у неё ещё оставались силы?       Пальцы впились в запястье неожиданно больно.       Андреа смотрела прямо ей в глаза.       Без привычной иронии.       Без усмешки.       Без сарказма.       В её взгляде остался только страх.       Голый.       Настоящий.       Отчаянный.       — Не надо… — короткий кашель заставил её согнуться. Она снова выпрямилась, тяжело вдохнула. — Не иди… Ты обещала.       Женщина резко выдернула руку.       Достала новую сигарету и щёлкнула зажигалкой.       Глубоко затянулась и уже отворачиваясь, спокойно произнесла:       — Зря потратила на меня время. Твое предупреждение ценно, но я и без тебя разберусь. У меня свой план.       Только теперь можно было назвать её по имени.       Джул ушла, растворившись среди людского потока так же быстро, как растворяется любой человек в вечернем Нью-Йорке, прекрасно понимая, что за ней не пойдут и не окликнут, чтобы не привлечь внимание. А Андреа ещё долго продолжала стоять на прежнем месте, не двигаясь, провожая сестру взглядом, в котором не было ни обиды, ни злости, ни разочарования. Только бесконечная, почти нечеловеческая усталость человека, однажды уже пережившего чужое упрямство и слишком хорошо знавшего, чем обычно заканчиваются слова: «У меня свой план».

***

      Дверь тихо скрипнула, когда она толкнула её плечом и вошла внутрь. Помещение встретило её тяжёлым, въевшимся в стены запахом дешёвого табака, старого дерева, выдохшегося алкоголя и сырости. Казалось, этот запах жил здесь столько лет, что уже стал частью самих стен, облупленной краски на них, потрескавшегося линолеума и мутных окон, сквозь которые почти не проникал вечерний свет. Это место находилось на самой окраине Чарлстона, вдали от туристических улиц, ресторанов и ухоженных кварталов. Сюда не заходили случайно. Сюда приходили только те, кто точно знал, зачем пришёл.       Она закрыла за собой дверь и на мгновение остановилась, позволяя глазам привыкнуть к полумраку.       Небольшая комната выглядела так, словно за последние лет двадцать в ней почти ничего не менялось. Старый деревянный стол, покрытый бесчисленными царапинами от ножей, кружек и сигаретных ожогов, несколько дешёвых пластиковых стульев, металлический шкаф с облезшей серой краской, древний вентилятор под потолком, лениво гонявший по комнате застоявшийся воздух, да тусклая лампа, качавшаяся от каждого порыва сквозняка.       Именно такие места она всегда любила. Они не запоминались. Люди старались забыть их сразу после того, как выходили наружу.       Телефон в кармане тихо завибрировал, что звук почти утонул в гуле старого вентилятора.       Она машинально достала его, бросила взгляд на экран и на несколько секунд замерла.       «Мама».       Губы сами собой чуть сжались.       Она закрыла глаза и медленно глубоко вдолхнула, будто перед тем, как нажать зелёную кнопку, ей требовалось собрать воедино совершенно другого человека.       Потом ответила.       — Привет.       — Джул, солнышко…       Голос матери, мягкий, спокойный и до боли родной, словно мгновенно вытеснил из комнаты запах табака, серые стены и ощущение чужого города. Казалось, вместе с ним где-то совсем рядом снова появились кухня родительского дома, запах яблочного пирога по воскресеньям и то чувство безопасности, которое бывает только у детей, ещё не знающих, насколько сложным может оказаться мир.       — Как добралась? — ласково спросила мать. — Всё хорошо? Как проходят ваши курсы повышения квалификации?       Джул едва заметно прикрыла глаза.       Ложь уже давно перестала вызывать у неё мучительные угрызения совести, но именно эта всегда давалась тяжелее остальных, потому что предназначалась людям, которых она любила больше всего.       Она устало выдохнула и вместе с этим словно надела привычную маску.       Голос стал немного легче и чуть бодрее, каким родители привыкли его слышать.       — Всё хорошо, мам. Доехала спокойно. Уже успела познакомиться с профессором… и с ребятами из группы.       Она говорила удивительно уверенно, что почти сама начинала верить собственным словам.       — Вечером собираемся немного прогуляться по городу. Говорят, здесь есть неплохая набережная.       На том конце линии послышалось какое-то невнятное бормотание.       Мать явно повернулась к кому-то рядом.       Наверное, к отцу.       — Она доехала… Да, всё нормально… Конечно скажу…       Джул невольно улыбнулась.       Даже не видя родителей, она отчётливо представляла эту картину.       Отец, который делает вид, будто читает газету, хотя на самом деле прислушивается к каждому слову разговора.       Мать, которая отвечает сразу за двоих.       Потом её голос снова вернулся в трубку.       — Только сильно там не напивайся, слышишь?       Джул тихо фыркнула.       — Постараюсь.       — Не «постараюсь», а не напивайся.       Она улыбнулась уже шире.       — Хорошо.       — И… Джейк передавал привет.       При упоминании мужа её лицо неожиданно стало мягче.       — Они с Дэнни уже скучают по тебе. Маленький сегодня с самого утра спрашивал, когда мама вернётся домой.       Что-то внутри болезненно дрогнуло.       Перед глазами почти сразу возникла картина.       Джейк сидит на кухне с чашкой кофе.       Рядом, болтая ногами на высоком стуле, завтракает их сын.       Светлые волосы постоянно падают ему на глаза.       Он сердится и пыхтит, пытаясь убрать их рукой, совсем как она в детстве.       На губах Джул появилась совсем слабая, почти незаметная улыбка.       — Сейчас фотографии тебе пришлю, — продолжала мать. — Они сегодня утром вместе собирали конструктор. Такой счастливый был…       Джул опустила взгляд.       — Буду ждать.       Несколько секунд обе молчали.       Потом мать неожиданно очень тихо спросила:       — Джул…       Она сразу поняла.       Мама почувствовала, как чувствовала её всегда.       — Всё в порядке?       Джул незаметно отвернулась к грязному окну.       За стеклом виднелась полупустая парковка, где было только несколько старых машин.       Ржавый забор.       Серое небо.       Она коротко кашлянула, выигрывая себе несколько секунд, потом слегка прищурилась, словно это помогало удерживать собственный голос под контролем.       — Да.       Ещё одна крошечная пауза.       — Да, мам.       Она заставила себя улыбнуться, даже понимая, что мать этого всё равно не увидит.       — Всё хорошо. Просто дорога немного вымотала.       На другом конце линии воцарилась тишина такая долгая, что Джул почти физически почувствовала, как мать сейчас внимательно слушает не слова, а её дыхание.       Она знала эту женщину всю жизнь, та всегда чувствовала больше, чем говорили вслух, хоть и касалось это не всех.       Наконец мать тихо вздохнула.       — Ладно, дочка…       Её голос стал совсем мягким.       — Отдыхай. Набирайся сил. И…       Она ненадолго замолчала.       — Мы очень тобой гордимся.       У Джул вдруг болезненно сжалось горло. Она прикрыла глаза и несколько секунд не могла ответить.       — Спасибо…       Получилось почти шёпотом.       — Люблю вас.       — И мы тебя.       Связь оборвалась и экран телефона погас.       Комната мгновенно стала прежней.       Снова запах дешёвого табака.       Снова облупленные стены.       Снова гул вентилятора.       Будто последние несколько минут были всего лишь коротким сном.       Джул ещё какое-то время продолжала неподвижно смотреть на потухший экран, потом медленно опустила руку и потёрла лицо ладонями, проводя пальцами по закрытым глазам так, словно пыталась стереть с себя только что прожитую жизнь.       Ещё несколько секунд она просто сидела, тяжело дыша, а затем словно что-то внутри окончательно переключилось.       Плечи расправились.       Взгляд снова стал холодным.       Собранным.       Эмоции исчезли так быстро, будто их никогда и не существовало.       Она была Джулией Фионой Сакс. Это было в её крови. В её образе. В её роли.       Она резко поднялась со старого деревянного стула, пересекла комнату уверенными, быстрыми шагами и остановилась возле маленького одноразового телефона, лежавшего на краю стола.       Аппарат был самым дешёвым из возможных.       Без контактов.       Без истории звонков.       Без имени владельца.       Она взяла его в руку. Пальцы сами, без малейшего колебания, начали набирать номер. Память давно выучила эту последовательность цифр лучше любого собственного адреса.       Гудок.       Второй.       Третий.       Когда на другом конце наконец ответили, Джул не стала тратить время ни на приветствия, ни на объяснения. Её голос снова стал ровным, спокойным и совершенно лишённым каких-либо эмоций.       — Нужно проверить Пристли и Джонса.