Круговая порука

Девушка медленно открыла глаза, зевнула потянувшись, оглянулась, соседки по комнате она не нашла. Солнце било в окно, редкая радость для осеннего дня. Маргаретт скользнула взглядом по комнате, все так же медленно, осозновая ситуацию, как она вообще оказалась в постели? Плакаты с растениями и животными смотрели на нее со стены, на столе сумка, несколько учебников открытых на оставленных страницах. Собрание, Лили, Мародеры, Сириус, Барти... Скамандер с протяжным стоном уткнулась в подушку. Пип пискнул, видимо она случайно придавила его в порыве эмоций. Девушка лаского взяла питомца на руки, несколько раз почаса по набитому пузу раздумывая стоит ли захломлять кровать краденным имуществом? Взгляд зацепился за тумбочку, она нащупала карманные часы, скользнула взглядом по циферблату, глаза заметно расширились выражая панику, даже ужас. Она вскочила с кровати, понимая что на завтрак успевает на последние десять минут, если не меньше, но есть хотелось зверски. Влетая в юбку и в спешке натягивая блузку, Маргаретт накинула на шею нечто, что должно было быть галстуком и вылетила из спальны, вихрем влетая в Большой зал, где стояли полуопустевшие столы с завтраком. Махнула Слизеринцам, которые все еще сидели на местах. Пандора мило улыбнулась махнув в ответ, Люциус в аристократичном жесте приподнял бровь, Регулусь сдержанно кивнул. А Крауч лишь махнул головой в сторону ее стола, будто предлагая уже сесть за еду. Девушка скользнула за стол, многие разошлись, Маргаретт не обращала внимания на внешний вид, ела быстро, но аккуратно, движения плавные, правда не настолько изысканные, что бы оставаться за столом дольше положенного. Она вылетела из-за стола за две минуты до начала, с сумкой на перевес. Скамандер влетел в кабинет Зельеваренья за секунду до звонка осмотрела класс и пока Слизнорта не было скользнула за парту к Пандоре, единственной без пары. Эван нагло ее предал отдав предпочтения Барти, Регулус взял на себя Люциуса. Ранее Марго не особо замечала, что бы девушка сидела одна, возможно именно сегодня Пандора не нашла пару, а может Маргаретт не обращала на это особого внимания. — Как я выгляжу? — слегка кисло спросила Марго, она причесаться толком не успела, не то что в порядок себя привести. Зато Пандора в своей ангельской красоте уступала разве что Афродите, — Вероятно, это был не самый лучший вопрос. — фыркнула девушка. — Ты о чем? В своем привычном... — она махнула руками обозначая ауру Скамандер, — репертуаре. Да, чуть чуть нерашливо, но в теплице ты выглядела сильно хуже. — В теплице мы спасали растение, а тут я нагло все проспала. — устало улыбнулась девушка. Маргаретт вспомнила прошлый вечер, опустила глаза на стол с ингридиентами, но не видела их, вспоминала Барти. На удивление обычного, просто парень, будто за миловидной шкуркой не скрывался монстр готовый растерзать и съесть примерно...любого? Не считая друзей, конечно. Бартемиус так часто сетовал на Блэка, сам, видимо забывая, как выглядит со стороны. Впрочем, Эван, по характеру на Сириуса походил больше, та же развязная жизнь почти без стоп кранов. Хотя взять любого слизеринца, они, казалось, понимали других больше, чем Блэк, просто скрывали это за тысячами дверей, ибо слабость в подобном обществе каралась не щадно. В кабинет зашел профессор, день начинался. Маргаретт Скамандер показалось что к концу двух часов зельеваренья, смешивая его еще и со списком, который попросила написать Эванс...она, как минимум, станет еще одной неприкаенной призрачной душой Хогвартса. Но Пандора не забывала приводить ее в чувство, девушка была хораша в рунах, на прорицание и звездах, а вот зельеваренье, в отличии от брата, давалось Розье младшей с трудом. Огромным. Так что, Марго работала за двоих. Уставала тоже, Пандору приходилось всегда поправлять, она то и дело спешила, будто совершенно незнакомая с часами, то добавляла порошок рога единорога не в ту фазу помешивания, то путала последовательность. Именно эту рассеянность подметил Гэвин Треверс, пухлый слизеринец с пятого курса, чья главная радость в жизни заключалась в том, чтобы найти того, кто слабее духом. Он с подручными уже пялились на их стол. — Смотри-ка, Розье в своих мирах опять, — громко процедил он, пока Слизнорт, уткнувшись носом в какую-то древнюю книгу, делал вид, что ничего не слышит. — Интересно, она хоть одно зелье до конца правильно сварила? Пандора вздрогнула и чуть не опрокинула котел, который успела придержать Хаффлпаффка. Её щёки залились краской стыда, но она не подняла глаз, лишь сжала ложку так, что костяшки пальцев побелели. Она привыкла. Привыкла к шепоту за спиной, к усмешкам. Обычно стеной между ней и миром вставал Эван с едкой шуткой, холодным взглядом или кулаками, если слов было недостаточно. Но сегодня Эван, увлечённый спором с Барти о чём-то мрачном и важном у своего котла даже не заметил высказывания. Маргаретт смолчать не смогла, в прочем, ничего нового. В ней проснулось такое же чувство, как когда она видела, как первокурсники дразнили плаксу-пикси в теплице, или как на Хогсмидских выходных кто-то тыкал палкой в напуганного землероя в явной смеси с кем то из магических грызунов. Острая, жгучая жалость, смешанная с яростью. Пандора была не «странной». Она была другой, как трёхглавая собака с тремя добрыми сердцами, особенности анатомии, как нюхль, ворующий не из жадности, а из любви к блеску. Её не понимали и потому боялись, боялись и потому задирали. — Треверс, — голос девушки прозвучал на удивление спокойно, но так, что его услышали за соседними столами, она не встала, лишь отложила свой нож для корня мандрагоры, поднимая на парня взгляд, — Твоё зелье, если я не ошибаюсь, должно быть цвета восходящего солнца. А оно мутно-коричневое, как вода в канаве после дождя. Может, прежде чем оценивать чужую работу, стоит свою довести до ума? Или тебе облака в котле мешают? В классе на секунду воцарилась тишина, нарушаемая лишь бульканьем котлов. Треверс покраснел от злости. — А тебе-то что, Скамандер? — фыркнул он. — Решила завести себе новую зверюшку? Только эта, поди, и разговаривать-то толком не умеет, всё в своих звёздах ковыряется. — Для невежд, которые либо плохо учаться, либо еще слишком маленьки для подобной информации могу повторить, то что знает любой образованный волшебник: звезды наши друзья и помощники, они указывают путь и освещают дорогу в самое темное время суток, ночь. Но тебе могу дать совет исключительно от себя, ты бы пореже рот открывал, умнее кажешься. Девушка с невозмутимым видом вернулась к зелью. Точнее к написанию нужных ингредиентов для обряда, которые попросила Лили, листок был спрятан за котел и она успевала в зельях, так что ничего «противозаконного» в ее действиях не было. Но, сказать честно, покрасневшие от бессильной злобы и и стыда Треверса искренне радовало. Профессор Слизнорт крякнул, наконец поднимая голову от книги. — Мистер Треверс, мисс Скамандер, — пробурчал он, — Энергию направляйте в котлы. Пять очков с Пуффендуя за нарушение тишины. И... — он покосился на зелье Треверса, — ...пять очков с Слизерина за цвет, действительно, отдающий сточными водами. Продолжайте. Треверс, побагровев, открыл рот для новой колкости, но его опередил ледяной, отточенный голос, раздавшийся со стороны слизеринских столов. — Замолчи, Гэвин. Ты и так выставил себя полным кретином. Все головы, включая Марго, повернулись к Регулусу Блэку. Он не отрывался от своего безупречно прозрачного зелья, его лицо было каменной маской. Но одного его тихого, презрительного замечания хватило, чтобы Треверс захлопнул рот, словно рыба. Вес фамилии Блэков давил сильнее любой угрозы. Эван Розье, услышав голос друга, наконец полностью отвлёкся от Барти. Он обернулся, оценивающе скользнул взглядом по Треверсу, потом по Марго, и на его губах расплылась та самая ухмылка одновременно одобрительная и опасная. — Что, Гэвин, чувствуешь себя главным зельеваром после того, как сам Слизнорт сравнил твой шедевр с помойной лужей? — громко спросил Эван, нарочито переспрашивая у Барти: — Пять очков сняли, да? За «цвет сточных вод»? Звучит поэтично. В классе кто-то фыркнул. Треверс был окончательно уничтожен. Он сжался на своём месте, яростно помешивая своё коричневое месиво, его уши пылали. Пандора, всё это время сидевшая тише воды, ниже травы, коснулась её руки под столом. — Спасибо, — прошептала она так тихо, что это было похоже на шорох крыльев мотылька. — Но будь осторожна, у Гэвина длинная память и короткий ум. Это опасная комбинация. — Пусть тренирует память на учебниках, — отмахнулась Марго, но тревожное предчувствие Пандоры легло поверх её собственного. Профессор Слизнорт крякнул, поднимаясь с места. — Время! Останавливаем процессы, разливаем по флаконам и сдаём на стол! Мисс Розье, мисс Скамандер, поскольку вы так плодотворно сотрудничали, буду проверять ваш результат как совместный. Надеюсь, он столь же красноречив, как ваша беседа. Марго и Пандора переглянулись. У Пандоры зелье имело правильный золотистый оттенок, но консистенция была слегка комковатой. У Марго — идеально. Быстрым движением, пока Слизнорт ковылял между рядами, Марго перелила часть своего зелья во флакон Пандоры, разбавив комки слегка помешивая зелье во флаконе. — Эй! — начала было Пандора. — Молчи, — шикнула Марго с улыбкой. — это не обман, это взаимовыручка. Как спасение растения в теплице. Когда Слизнорт взял их два почти идентичных флакона, он удивлённо хмыкнул, покосился на Марго, потом на записи в своём журнале, где, несомненно, стояли пометки о прошлых «творческих неудачах» Пандоры и пробормотал: — Хм. Неожиданный прогресс. Десять очков Пуффендую за демонстрацию эффективного парного труда. Уходя с урока, Марго чувствовала на спине тяжёлый, злой взгляд Треверса. Эван нагнал её у двери, хлопнул по плечу. — Неплохо, Скамандер. Я чуть не подавился от смеха. Регулус вообще чуть не улыбнулся, это историческое событие. Когда она обернулась, то увидела, как Барти, выходя последним, на секунду остановился рядом с котлом Треверса. Он что-то тихо сказал. Гэвин вздрогнул и побелел. Барти прошёл мимо, не глядя на Марго, но она успела заметить тонкую, холодную усмешку на его губах. Девушка что-то обранила Эвану и неожиданно для себя решила поменяться с Бартемиусом ролями, нагоняя его в людном коридоре, как часто делал он сам, во время встреч с ней. — Эй, Крауч, а что ты ему сказал? — заинтересованно вопрасила девушка шагая рядом с хитрой улыбкой на лице. Внешний вид и правда оставлял желать лучшего, растрепанные волосы, галстук на перекосяк и одежда, которая казалось была одета наизнанку, благо, лишь казалось. Барти не замедлил шаг, лишь скосил на неё глаза. Усмешка стала чуть шире, но в ней не было тепла. Скорее азарт кота, которого наконец-то позвали поиграть. — А, вот и наша фея-защитница. Что, боишься, что твой новоиспечённый гоблин полезет мстить с подлизами из младших курсов, золотце? — Его тон был лёгким, почти дружеским поддразниванием, но в словах чувствовалась сталь. — Мне просто интересно, ты напугал его до полусмерти, а я этого удовольствия была лишена, — парировала Марго, ловко перешагивая через внезапно оживший и пытавшийся укусить её за ногу портфель какого-то первокурсника. — Или ты, как истинный джентльмен, просто указал ему на этикет? Слизеринцы же так ценят хорошие манеры. Барти наконец остановился, упёрся рукой в стену, блокируя ей путь, но не угрожающе, скорее, создавая камерное пространство для разговора в бурлящем коридоре. Он наклонился чуть ближе, и его взгляд, острый и насмешливый, скользнул по её растрёпанным волосам и кривому галстуку. — Послушай, Скамандер, ты сегодня выглядишь так, будто тебя через лес тащили задом наперёд, а ведёшь себя как лев-защитник прайда. Очаровательное сочетание. — Он выдержал паузу, давая язвительному комплименту достичь цели. — А сказал я нашему дорогому Гэвину вот что: «Если ты тронешь хоть волосок на голове у Розье или её новой няньки, я лично расскажу всем, включая твоего отца, как в прошлом семестре ты пытался купить у хюльдингера готовое эссе по истории магии и получил по морде ещё и за попытку недоплатить». Причём последнюю часть я, конечно, приукрасил. Для драматизма. Он откинулся назад, наблюдая за её реакцией. В его глазах не было ни капли раскаяния или высокомерия от своего поступка. Была лишь холодная, расчётливая эффективность. Он не защищал их, устранял проблему, которая могла стать источником шума и отвлечь его от более важных дел. — Ой, наш дорогой джентельмен сам забыл об этикете? Кажется угрожать детишкам не входит в правила «приличного» поведения. И... Она запнулась, хотела задать вопрос о вчерашнем поведени, о словах, до ужаса чесных, тех, которые заставляли теряться и привлекали сильнее анализируеющего взгляда и флирта. Но вопрос так полноценно и не сформировался, казалось не правильным говорить об этом сейчас в подобномом месте, мысли перебили слова Барти: — И? — подхватил Крауч, его бровь поползла вверх, он уловил её колебание, эту микроскопическую трещину в броне, его азарт, казалось, лишь усилился. — Хотела сказать, что я лицемер? Да, Скамандер, я лицемер. Я слабак, трус и ещё чёрт знает что по списку Эванс, который у тебя в сумке торчит. Мы все здесь лицемеры, разница лишь в том, чьи правила мы нарушаем и зачем. Твои правила говорят «защищай слабых». Мои «убирай препятствия». Сегодня эти правила совпали. Не ищи тут скрытых смыслов и рыцарских мотивов. — он произнёс это почти с досадой, будто раздражался, что ей вообще пришло такое в голову. — А что касается вчера… Парень сделал паузу, намеренную и тягучую. Шум коридора как будто притих, отступив перед напряжением в его голосе. — Вчера было вчера. Я говорил то, что думал. Сегодня утром я тоже думаю. Только мысли, как видишь, немного другие. Я непостоянен, как погода, как твоё настроение, когда ты пытаесь решить, спасать ли очередного уродливого слизняка или дать ему спокойно сдохнуть. Он наклонился ещё на дюйм, и его голос стал тише, интимнее, но от этого не менее острым. — Так что не строй иллюзий, золотце. Я не герой из твоих сказок про зверюшек и уж точно не джентльмен. Я удобная случайность, пока мне не станет скучно или пока твои правила не начнут мешать моим. — Ты вообще даешь другим говорить, Крауч или твое великое мнение всегда на первом месте? — приподняла брови девушка, смотяр на него не более, чем на экзатическую зверушку, к которой она выбирала правильный подход, — Во первых, по себе людей не судят. Хотела сказать спасибо, в отличие от некоторых, привыкла благодарить людей, даже по пустякам. Во вторых, — она приподнялась на носочках легко щелкнув Барти по носу, — не зазнавайся. Это не я все начало курса за тобой бегаю, буду счаслива избавиться от навязчиваго внимания Барти Крауча младшего, а то уже много слухов распалзлось. Барти отшатнулся, не моргнув, но в его глазах метнулась искра чистого, ничем не прикрытого удивления. Никто, абсолютно никто не позволял себе с ним такого. Не Эван, не Регулус, уж тем более не какие-то там Треверсы. А эта растрёпанная Хаффлпаффка с глазами цвета неба после грозы... Парень медленно, словно проверяя, цел ли ещё нос, провёл по нему пальцами, а затем рассмеялся. На этот раз смех был другим, не сухим и расчётливым, а звонким, почти искренним, хотя в его глубине всё так же плавала тень чего-то опасного. — Вот это да, Скамандер. Прямой уход от дискуссии в область физического абьюза. Интересная тактика, примитивно, но эффективно. — Барти покачал головой, всё ещё ухмыляясь. — «Спасибо»? Ох, как мило. Ну что ж, пожалуйста, не стоит благодарности. Он снова сделал шаг вперёд, но теперь в его позе была не угроза, а вызов. Игривый, почти похабный. — Золотце, ты заблуждаешься. Я не бегал за тобой. Я наблюдал, как за редким, кричаще-неуместным экземпляром фвупера в вольере с фестралами. Это научный интерес. — Физического абьюза? — глаза девушки расширились от удивления, а через секунду раздался сдавленный смех в кулак, — Мой хороший, если бы ты хоть раз увидел как моя матушка в порыве эмоций нападает на отца, ты бы знал, что такое абьюз, а это так, — она фыркнула, — маленькая шалость. Уж прости простушку с Хаффлпаффа. Маргарет ловко выбралась из затруднительного положения во всех смыслах юркнув под рукой парня, махнула на прощание оставляя его в коридоре. Барти не сразу двинулся с места. Он стоял, всё ещё чувствуя на переносице призрачное прикосновение её пальцев. В ушах звенел женский сдавленный смех не испуганный, не подобострастный, а искренний. Крауч назвал это абьюзом, а она рассмеялась, как над несмешной шуткой, и привела в пример своих родителей. Никакого страха, никакого подобострастия. Барти медленно выдохнул, и его лицо снова приняло привычное маскоподобное выражение лёгкой насмешки. Но в глазах, если бы кто-то посмотрел достаточно внимательно, горел новый огонёк. Не холодное любопытство коллекционера, а азарт охотника, который понял, что его дичь гораздо интереснее, чем он предполагал.

***

Спустя неделю Лили Эванс в который раз читала Сириусу мораль, у нее как будто заело один и тот же диск без возможности переключить. У Блэка, казалось глаз дергался от того, что он в сотый раз слышит одно и тоже. Поттер, Люпин и Петтигрю предварительно не лезли, понимая, что Эванс всех под одну гребенку загребет и они станут заложниками бедственного положения. А спасти их сможет только Марго, которая располажением к Мародерам не блестала, разве что к Ремусу и то, только потому что он был вхож в общество «тварей». — ...и, вообще, это просто невыносимо! Я пытаюсь предотвратить потенциальную катастрофу, а вы ведёте себя как... как первокурсники, у которых отобрали конфету! Лили ходила взад-вперёд перед камином, отбрасывая резкие тени. Сириус сидел, откинувшись на спинку кресла, его ноги были закинуты на низкий столик, но вся поза была неестественно скованной. Его взгляд был устремлён куда-то в пространство над головой Лили, а пальцы нервно барабанили по подлокотнику. Щека под левым глазом смутно отдавала желтизной старого синяка, губа, если присмотреться, была слегка припухшей, последствия удара коленом и прочего. — Мы договорились о сотрудничестве! — Лили остановилась, уставившись на него. — А ты, Блэк, своим идиотским поведением, спугнул нашего единственного эксперта! Поттер изучал узор на ковре, Люпин делал вид, что углубился в книгу по продвинутой трансфигурации, но уже пять минут не переворачивал страницу, а Питер Петтигрю нервно грыз ноготь. — Она не «эксперт», она слизеринская подстилка, у которой слюнки текут на Крауча, — пробурчал Сириус, но в его голосе не было прежней ядовитой уверенности, зато была усталость. — О Боже! — Лили всплеснула руками. — Да перестань ты уже с этим! Это не имеет никакого значения! Она знает, она сразу поняла, про «обратную метафорнию», — язык девушки слегка заплетался, — или как там... Она видит связь там, где мы видим только список пропаж! Без неё мы будем тыкаться как слепые котята! — Может, спросим у Северуса? — ехидно вставил Джеймс, не выдержав. — Он тоже знает много о странных зельях. Лили бросила на него взгляд, от которого даже у Сириуса на мгновение прекратился нервный тик. — Поттер, ты хочешь помочь или усугубить? Снейп ненавидит вас всех больше, чем пуффендуйцы ненавидят протухший сыр. Он первым побежит докладывать Слизнорту или, что хуже, своим друзьям. В комнате снова повисло молчание. Проблема была очевидна, а решение — одно, и оно упрямо отказывалось с ними сотрудничать. Ремус аккуратно закрыл книгу. — Лили права, — сказал он тихо, но так, что все услышали. — Нам нужна Марго. Её знания уникальны и её нестандартный круг общения может дать доступ к информации, которой у нас нет. — Люпин посмотрел прямо на Сириуса. — Ты перегнул палку, Сириус. И теперь тебе её разгибать. Сириус резко опустил ноги со стола и встал. Он был похож на загнанного зверя. — Что я должен сделать, по-твоему? — его голос сорвался на хрип. — Встать на колени в коридоре? Послать ей сову с букетом лютиков и извинениями в стихах? Она меня ненавидит. И, честно говоря, я её тоже! — Неправда, — спокойно парировал Ремус. — ненавидеть слишком просто, вы ранили друг друга, по-настоящему. И теперь боитесь признать, что в чём-то были неправы. Джеймс присвистнул. — Глубоко, Лунатик, прямо как из книжки. Но Сириус не слушал насмешек. Парень смотрел на Ремуса, и в его глазах мелькнуло что-то вроде паники потому, что Люпин, как всегда, попал в самую точку. Той ночью в Хогсмиде была не только ненависть. Было признание в другом такого же раненного, злого существа. Было стыдливое «прости», сорвавшееся с его губ. Её уход, её слезы, её слова «ты отвратителен» они жгли его изнутри сильнее, чем любое заклятие. — Ладно, — сквозь зубы процедил он. — Что ты предлагаешь? — Поговорить, — просто сказал Ремус. — Без свидетелей, без бравады и начать с дела. Не с извинений, а с того, что её интересует, с существ, с этой тайны. — Она меня в живых не оставит, — мрачно пошутил Сириус, но в шутке была доля правды. Он помнил, как твёрдо её палочка прижималась к его горлу. — Тогда я пойду. — сказала Лили решительно. — Нет, — неожиданно для всех сказал Сириус. Все уставились на него. Он выпрямился, и в его позе появилась тень того старого, дерзкого Блэка, но глаза оставались серьёзными. — Это моя проблема, моя вина. Я сам. Он не сказал, что чувствует за собой долг. Не сказал, что её лицо в свете фонаря, искажённое отвращением и пониманием, снилось в ночь, просто взял куртку. — Сириус... — начал Джеймс, но тот его перебил. — Не ждите меня к ужину. Если увидите, что мой портрет в галерее почернел значит, она-таки превратила меня в книгу про испуганных щенков. Сберегите её для истории, если что. И он вышел, хлопнув дверью. В гостиной воцарилась тишина. — Ставлю десять галлеонов, он либо вернётся с фингалом под обоими глазами, либо они наконец переспорят друг друга и сольют Хогвартс в Черное озеро. — вздохнул Джеймс. Лили села в кресло, внезапно вымотанная этим разговором, будто с отуствием Блэка она наконец смогла выдохнуть. — Я держу пари, что он вернётся с ней, — тихо сказал Ремус, снова открывая книгу. — Потому что она, как и он, не умеет проходить мимо того, что считает несправедливым. А наше расследование именно об этом. Маргаретт как раз закончила со списком, просидев в библиотеке приличное колличество времени, но, слава Мерлину, Барти нашел себе дела поинтересней, чем просиживать штаны рядом и оставил ее одну на некоторое время. Пип посапывал у книги, изредка просыпаясь и ускользая от взора девушки, но она всегда возращала его простым заклинание и под строгим взглядом зверек опять засыпал, ну, или делала вид, что засыпал. Кисть от большого колличества работы ныла, но девушка осталась собой более чем довольна. Четкий, размашастый подчерк исписал две страницы возможных ингридиентов, от необходимых, до тех, которые просто «придают атмосферу». Она потянулась разминая мышцы замерла широко открытыми глазами смотря на Блэка, открыла рот чтобы...лучше не знать, что она собиралась сказать, но передумала, тут же захлопнув его выразительно глядя на парня. — Что-то хотел, Блэк? — девушка сложила руки на стол облокатив на них голову, склонив ее в бок, снизу вверх смотря на парня, — Или просто решил проверить не сбежала ли я поджав хвост после нашей увлекательной последней встречи? Кажется, Маргаретт начинала брать привычку со стиля общения Крауча. Голос оставался ровным, с слышимой прохладой, не смотря на язвительность, ничего хорошего в словах не было. Сириус стоял в трёх шагах от её стола, засунув руки в карманы штанов, и выглядел так, будто его привели на казнь. Под левым глазом всё ещё держался жёлто-зелёный след синяка, губа зажила, но при взгляде на Марго он машинально провёл по ней языком, словно вспоминая вкус крови. В серых глазах не было прежней наглости, ни вызова, ни даже той привычной холодной насмешки, было что-то другое, от чего у неё неприятно засосало под ложечкой. — Ты была права. — буркнул парень отведя взгляд куда то в пол, как провинившийся школьник, ах, да, он именно им и был. —Что, прости? — брови поползли вверх стремитильно вытягивая лицо Скамандер, — У меня от долгого нахождения в библиотеке атрофировался слух и, судя по всему, начались слуховые галлюцинации. Не мог бы повторить? — Не язви. — он наконец поднял на нее глаза, — Я пытаюсь нормально извиниться. В общем, я... — Ты — Блэк. — перебила его Маргаретт со скучающем вырвжением лица, — Высокомерие, импульсивность, жестокость, редкое сочувствие, презрение к слабым, склонность метаться из крайности в крайность и, пожалуй, почти фанатичная преданность. Просто методы разные, суть одна и это в крови, тебе есть чем гордиться. Она, не без капли удовольствия, отметила, как у парня заиграли желваки от напряжения в челюсти. И приготовилась к взрыву, словестной перепалке или еще чему по хуже. — Закончила? — спросил Сириус тихо, в его голосе не было злости, только странная, вымотанная пустота. — Хороший анализ, прямо как у мадам Помфри после того, как я в прошлом году свалился с метлы. Только у неё диагноз был короче и включал слово «идиот». — Мадам Помфри как всегла в яблочко. — в голосе уже не было язвительности, она серьезно спросила, — Что тебе нужно, Блэк? Твое мнение о моем круге общения я уже слышала. Хочешь пригласить на свидание? Извини, не думаю что у нас что-то получиться после твоей выходки. Если пришел убивать, боюсь библиотека не лучшее место, я останусь мстительным духом среди книг и завалю тебя на экзаменах. Сириус криво усмехнулся, но усмешка вышла больной. — Убивать не буду. Рук не хватит, пока сам не разберусь, что делать со своей «фанатичной преданностью» и прочими прелестями характера. — парень провёл рукой по лицу, и она заметила, как дрожат его пальцы, нервное напряжение, которое он так тщательно скрывал за маской безразличия. — Я пришёл... просить о помощи. Марго подалась вперёд, не веря своим ушам. Пип проснулся от её резкого движения, фыркнул и недовольно перебрался на другую сторону стола, подальше от незнакомца. Первым желанием было вновь язвительно спросить, когда же львы успели опуститься настолько, чтобы просить помощи у слизеринской подстилки, но девушка прикусила себе язык. Она задумалась на секунду подбирая слова: — М, тот перевертыш, да? Маргаретт опустила взгляд на пергамент, закусила нижнюю губу раздумывая, в голове пронеслись слова Блэка, задело, безусловно. Рука не болела если ее не трогать, но при малейшем движение тупая боль, как напоминание, разливалась по ладони и предплечью. Хотя, она тоже отличилась, с языка слетали не самые добрые вещи, правда вообще не редко бывает болезненной. — Это списки ингредиентов. — девушка подвинула пергамент парню, — Там помечены, те которые уже забрали, так же подписано где можно достать некоторые на территории школы, Лили должна знать у кого из профессоров есть остальные. И пару вариантов зелий или обрядов, которым так же могут подойти эти ингридиенты, если исключать самое худшее. Марго почесала Пипа, который еще сонный забрался к ней в сумку и вновь засопел, девушка поднялась заканчивая беседу. — В следущий раз пусть приходит Эванс. Она говорила спокойно, деловито, будто обсуждала домашнее задание с однокурсником. Сириус слушал внимательно, даже наклонился, разглядывая её почерк. — Откуда ты всё это знаешь? — спросил он без подкола, просто из любопытства. — Книги, — Марго пожала плечом. — и отец иногда рассказывал о подобном. Он много где был, много чего видел. — А, ну да. Тот самый, что спас всех от Гриндевальда, — Сириус криво усмехнулся, но в усмешке не было яда, скорее неловкость. — я помню. Ты мне в Хогсмиде доходчиво объяснила, какой я идиот. Марго чуть заметно дёрнула уголком губ, не улыбка, так, намёк на неё. — Ты сам себя так назвал. Я только подтвердила. Сириус фыркнул, но промолчал. Взял пергамент, пробежал глазами по списку. — Это всё? — Этого достаточно, чтобы начать. — Маргаретт собрала оставшиеся бумаги в стопку. — Дальше Лили пусть сама разбирается, я своё дело сделала. И вышла, Сириус остался стоять у стола, глядя на закрывшуюся дверь. Потом перевёл взгляд на пергамент в своих руках. Она действительно сделала работу. Просто взяла и сделала, хотя могла послать его куда подальше.

***

Дополнение в честь 14 февраля.

Я, искренне и от всей души, поздравляю вас с этим восхитительным праздником.

Если у вас есть пара, то желаю вам счасливого времени вместе и больше приятных эмоциональных моментов, надеюсь, вы любите друг друга так сильно, что даже смерть будет не в силах разлучить вас.

Если же партнера вы не имеете, то желаю, что бы он появился ровно в то время, когда небеса сочтут нужным. Не бойтесь своих чувств, любовь к человеку, всему живому, самой жизни прекрасна, даже формируясь в одном человеке. Какое же счастье, если она будет во всех?

Приятного чтения.

***

Начало февраля, Хогвартс в предвкушении дня Святого Валентина. День всех влюбленных всегда был ожидаемым событием, особенно среди младших курсов, тем не менее, даже не особо вникающие во всю эту любовь и интриги ребята могли насладиться атмосферой праздника летающей в воздухе. Замок преображался вместе с настроением учеников, амортенция была разлита по всей школе проказниками, а любовные зелья находили спрос. В этот год шутники зашли слишком далеко. Ханахаки — известная красивая легенда среди ребят, в которую верили курса до третьего, не больше. Возможно ли воспроизвести болезнь с помощью зелья? Или с помощью ядовитых паров на зельеварованье? Или может быть отравить еду? Оказалось, да. Никто так и не понял как это случилось, одновременно или постепенно? Не смогли найти виновников... С начала февраля в лазарет начали поступать больные, болезнь назвали Ханахаки, в честь легенды, ибо взаимные чувства и правда помогали, не просто чувства, а как в сказках, поцелуй любви. Но была и другая сторона медали, трупы. Счет шел на дни, семь дней с начала болезни, семь дней с первого кашля цветами. В тот год, в Хогвартсе похранили не мало народу, но все закончилось в одночасье с наступлением марта. Виновников так и не нашли и контр заклятия в том числе, слишком быстро болезнь развивалась, а у выздоровевших не было никаких отклонений от нормы, кроме радости, от преобретенной любви. Маргаретт Скамандер всегда далекая от подобных праздников проводила свободные дни в теплице, куда влюбленные и витающие в своих мыслях ученики заглядывали крайне редко. Все еще прохладное время года заставляло тепло одеваться, увы, Марго за своим здоровьем следила крайне редко и першение в горле для нее новостью не стало. Магические звери сновали туда сюда, девушка привычно аккуратно записывала наблюдения за последнюю неделю, пока не послышались сдавленные хрипы. Она с уколом удивления отметила, что хрипы были частью ее дыхания, пока оно не перерасло в полноценный кашель. Красные паучьи лилии, точнее Lycoris radiata, вырвались из горла с натужными хрипами задыхающегося, царапая горло, заставив согнуться. Прямо на тетрадь. Девушка шокированно держалась на горло рассматривая цветы, будто не веря, что подобное может с ней случиться, просто потому что она ни в кого не была...или была? Марго уже не знала, хмурясь, размышляя, хотя паника, казалось готова была вот вот захлеснуть сознание. В лазарете уже не было места, слишком много людей болели, некоторых закрывали в комнатах на карантин, но это не помогало сокращаться колличеству заболевших. — Черт! — один из горшков полетел в стену разбившись, высыпая на пол темную влажную землю, благо растения в нем не было. Маргаретт Скамандер никого не любила. Никого. Она была в этом уверена почти на сто процентов... но тело, казалось, знало лучше. Паучьи лилии. Цветы смерти, разлуки, последних прощаний. В Японии их сажали на кладбищах и они цвели в её лёгких. Первые дни прошли как в тумане. Что интересно, Крауча она почти не видела. По всему Хогвартсу успели объявить карантин, она вообще редко встречала кого-то, даже в коридорах. Осознание собственной смертности накрыло неожиаднно пугающе, на третий день, когда у нее не получалось. Ничего, обсалютно ничего. Пип временно жил с Пандорой, та не жаловалась, Маргаретт дала несколько инструкций на листе и обозначила, что будет работать над болезнью по просьбе профессоров. По сути, почти не соврала. Почти... Она все чаще задыхалась, сильнее, складываясь пополам, из горла выпадали не просто лепестки а целые бутоны, пугая своим видом до дрожи в пальцах. Ходить становилось труднее, болезнь отнимала силы и кислород. Она поняла кого любит. В ночь на четвертый день и впервые рассплакалась, не от страха, от обиды. Впервые за долгое время позволив себе просто обидеться на целый мир за то что он настолько не справедлив, она проревела почти до утра и проснулась ближе к середине дня. Она все еще никому не говорила, но и не скрывала особо. Знала, что преподаватели не смогут помочь, а в период карантина она и так никого не видела, делиться особо не с кем. Оправдания. Марго могла передать письмо, оставить записку, позвать друзей. Она боялась, боялась жалости, боялась, что они поймут, боялась, что болезнь передается воздушно-капельным путем. Крауч вошел беззвучно, как и всегда. Перед ней на полу уже лежало с десяток бутонов ярко-красных, влажных, пугающе живых. Горло саднило так, будто его драли изнутри наждачной бумагой, на языке всё ещё держался привкус горечи лилий и металла. — Скамандер. Голос ровный, спокойный, без тени удивления или тревоги. Она не обернулась, не могла, потому что стоило ей открыть рот и из него вывалилась бы ещё одна порция доказательств её идиотской, никому не нужной любви. — Ты в курсе, что в карантине полагается сидеть в изоляторе, а не в собственной комнате? — Барти говорил так, будто обсуждал погоду. — Или правила для Хаффлпаффа пишутся отдельно? Марго выдохнула, осторожно, стараясь не спровоцировать новый приступ. Разжала пальцы, которыми сжимала рот, и медленно выпрямилась. Спиной к нему, лицом к стене, только бы не видеть его лица, только бы не видеть, как он смотрит на цветы на полу. — Какая разница, — голос прозвучал хрипло, будто чужой,— там те же стены, здесь те же стены. Цветы всё равно лезут. Повисла тишина. Маргаретт слышала, как он делает шаг, потом ещё один, как останавливается прямо за её спиной, слишком близко. Она чувствовала его присутствие кожей, каждой клеткой, и это было невыносимо. — Ханахаки, — спокойно констатировал парень, — Красные лилии. Lycoris radiata. Цветы смерти. — Ты за этим пришёл? — она всё ещё не оборачивалась. — Определить вид? Могу подсказать, паучьи. Любимые цветы моей матери, растут в Японии на кладбищах. Очень символично, да? Он молчал, слишком долго, пауза повисла между ними камнем. Марго стиснула зубы, чувствуя, как к горлу подкатывает новый спазм. Только не сейчас, не при нём, это было бы унизительно. — Кто? Один короткий вопрос. Без эмоций. Будто он уточнял ингредиент для зелья или дату экзамена. Скамандер не сдержалась, засмеялась и тут же закашлялась, согнувшись пополам. Новые бутоны вывалились на пол, к старым, красное на сером камне. Она опёрлась рукой о стену, чувствуя, как дрожат колени. Барти знал, безусловно знал. Маргаретт медленно развернулась, к нему лицом, от кашля проступили слезы. А может не только от кашля, может от обиды? Ведь это он, это, черт возьми, все он. Все время был рядом, докучал, исполнял все что попросит, нагло, беззастенчиво соблазнял. Какого эффекта он ожидал, что она слепой котенок или что?! Звонкие слова крутились на языке, а по щекам... по щекам побежали слезы, горячие, обжигающие. — Уходи. Прохрипела девушка прикрывая рот рукой. Он казался идеальной высеченой статуей. Выглядел будто весь этот вирус, вся эта чушь просто прошла мимо, все та же идеальная рубашка, поямые брюки, расстегнутые пуговицы, слегка взъерошенные волосы. Он смотрел на нее как на эксперемент, будто проверяя как поведет себя образец в новых, экстремальных условиях. И она, честно сказать, не понимала, устраивает его результат или нет. Реакции на слова не было. — Пошел к черту, Крауч! Вместе с криком с губ сорвались хриплые звуки кашля. Горло будто резали на полосы изнутри, бутоны падали на каменный пол словно кровь, обозначая приговор. Его взгляд скользил с лица полного слез на бутоны. Слизеринец беззвучно развернулся покидая комнату. А Маргаретт вновь плакала, даже ревела, задыхаясь, то ли от болезни, то ли от истерики, причиняя себе физическую боль несдержанностью эмоций. На шестой день она написала письмо родителям. Только им, совы не было, она не знала на что больше надеялась, что письмо не найдут или что бы его обязательно нашли...

«Мама, папа.

Я очень надеюсь, что вы никогда это не прочитаете. Если читаете, значит, я облажалась. Простите.

Я знаю, вы всегда говорили, что главное — это жизнь Любая жизнь, даже самая маленькая и нелепая. Я старалась так жить. Правда. И, знаете, я ни о чём не жалею. Ну, почти ни о чём... — Марго улыбнулась утирая ненужные слезы, — жалею, что не говорила вам чаще, как я вас люблю и что не обняла папу в прошлое Рождество, когда он приехал меня забирать, а я убежала к Черному озеру. Помню, как ты, мама, смотрела на меня с укором, но молчала. Ты всегда знала, когда надо молчать. Спасибо за это.

Я тут думала, что если есть жизнь после смерти, я, наверное, буду там с какими-нибудь существами. С фестралами, которых никто не видит, или с лукотрусами, которые вечно ноют. Пап, присмотри за моими записями. Я про лунный плющ писала, он в третьей теплице, в дальнем углу. Он цветёт только в феврале, и если за ним не следить, он завянет. Я бы хотела, чтобы он жил. — она вновь не сдержалась отворачиваясь, ей тоже хотелось жить, ужасно хотелось просто...жить.

Мама, я знаю, что ты сейчас злишься. Ты всегда злишься, когда боишься...не злись. Я просто очень люблю одного человека, а он не любит меня и это, вдруг, оказалось смертельно. Смешно, да? Вся магия, все знания, всё, чему вы меня учили, а умереть я могу от того, что сердце болит.

Но знаете что? Я бы не хотела, чтобы оно болело меньше. Потому что это чувство оно было настоящим, оно моё и пусть оно меня убивает, но любовь сделала меня живой.

Берегите друг друга. И Пипа, пожалуйста, он дурак, но хороший.

Ваша дочь,

Маргаретт.

P.S. Пип у Пандоры Розье, заберите, иначе он доведет Люциуса до сердечного приступа, а я не выдержу жить с ним на небесах наедине».

В ночь на седьмой день пришел он. За окном давно стемнело. Февральская ночь, холодная, звёздная, равнодушная. В лазарете было тихо, мадам Помфри обходила другие палаты, где лежали такие же, как Марго, с теми же цветами в лёгких. Кого-то уже вынесли сегодня утром, кажется, с Хаффлпаффа. Марго не запомнила имени. Она уже не думала о смерти. Думать о ней оказалось не страшно, страшно было думать о том, что останется после. О родителях, которые получат письмо. О Пандоре, которая будет винить себя. О Пипе, который будет ждать у дверей комнаты, где её больше нет. И о нём. О нём она старалась не думать. Потому что думать значило чувствовать, а чувствовать значило кашлять. А кашлять она больше не могла, просто физически. Лёгкие, набитые цветами, отзывались на каждую эмоцию новым спазмом, и Марго научилась быть пустой, ровной, тихой. Как училась новым приемам для доверия животных, как училась странным танцам отца в детсве, которые не раз спасали ей жизнь на вылазках. Марго почувствовала его раньше, чем увидела. Эту особую, необъяснимую вибрацию, которая всегда возникала в его присутствии. Словно сама комната знала: вошёл кто-то опасный. Кто-то, кто не должен быть здесь, но будет, потому что правил для него не существует. Она повернула голову, в дверях стоял Барти. Чёрная мантия стекала с плеч тяжёлыми складками. Лицо бледнее обычного, если это вообще возможно. Тени под глазами, которых раньше не было. И взгляд, тёмный, немигающий, хищный. Он подошел медленно, не спеша опустился на кровать. Девушка хотела предупредить, сказать хоть что-то, не успела, не смогла. Он почти впился в нее поцелуем, с привкусом сигарет и, кажется, алкоголя. Губы были на удивление горячими, он целовал ее так, будто делал это множество раз, не смотря на то, что это было впервые. Цветы в легких зашевелились, неприятно, больно. Она едва смогла оттолкнуть его прежде чем вновь согнуться в приступе кашля. Не помогло. Он все еще ее не любит. Поцелуй был чем угодно — отчаянием, одержимостью, желанием обладать, исследовать, присвоить. Но не любовью, не той, что лечит, не той, что нужна. Барти молчал. Смотрел на неё, на цветы, на её мокрые от слёз и пота щёки. И молчал. Марго устало откинулась на подушку. Сил не осталось совсем, даже на обиду, тем более на боль. Только пустота и тишина, в которой медленно, неумолимо разрастались цветы. — Уходи, — попросила она тихо. — Пожалуйста. Он не ушёл, остался сидеть на краю кровати, глядя на неё этим своим нечитаемым взглядом. И молчал всю ночь, до самого утра. А утром мадам Помфри нашла их так: Барти неподвижный, с серым лицом и пустыми глазами. Маргаретт, всё ещё дышащую, еле-еле, с хрипами, с каждым вдохом выбрасывающую новые алые лепестки. Он не спас ее. Может потому что не знал что такое любовь? Может потому что вырос в жестокости? Барти не знал. В один момент, под новые хрипы он достал палочку, аккуратно приставив ее к горло девушки. Она знала, что он хочет сделать, облегчить страдания, это было бы гуманно с его точки зрения. Она смотрела на него, на палочку у своего горла, на его лицо, будто застывшее, ничего не выражающее, кроме, может быть, той самой пустоты, которая образуется, когда внутри всё уже сломалось, но снаружи ещё держится. И улыбнулась, едва заметно, уголками губ. Так, как умела только она светло, понимающе, прощающе. Медленно, с трудом поднимая ослабевшую руку, она коснулась его пальцев. Не оттолкнула, не отодвинула палочку. Просто накрыла своей ладонью его ладонь, сжимающую тисовое дерево. Рука была холодной, но прикосновение на удивление тёплым. — Я знаю, — прошептала она одними губами, голоса уже почти не осталось. — знаю, что ты... по-своему. Он не ответил. Не мог. Слова застряли где-то в горле, колючим комком, таким же, как её цветы. — Но не так, — добавила она. — не сегодня. Побудь... просто побудь со мной. Палочка дрогнула. Впервые за многие годы рука Барти Крауча-младшего дрогнула. Он смотрел на неё, на эту девушку, которая лежала перед ним в луже собственных цветов, умирающая, задыхающаяся, раздавленная болезнью, которую он не мог ни понять, ни победить. И которая смотрела на него так, будто он не чудовище, не ошибка, не пустота. Будто он обычный человек. Он убрал палочку. Склонился вслед за зовом ослабевших рук Хаффлпаффки. Да, Барти не любил ее, да, не знал что это такое. Но девушка не смогла отказать себе в таком простом желании...целоваться. Даже если цветы не позволяли делать этого долго, даже если она потом пол часа выплевывала их из горла с ощущениями как будто ее пытают. Она умерла 14 февраля, в 15:15. Сжимая его руку, он не отрывал взгляда до последнего, пока она не вздрогнула осознав, что больше вдохнуть не выйдет, а из-за рта распустились те самые цветы. Красная паучья лилия. В тот год день Святого Валентина стал днем скорби.