Круговая порука

Сириус Ареон Блэк шагал по кромным улицам Хогсмида, фоновый шум почти не слышался, в висках звучал пульс, холодный ветер хлестал по щекам, а в мыслях гремел голос.

«Испуганный щенок».

«Злая тень своей семьи».

«Ты просто лаешь».

Слова Марго бились в его голове, как осы, больно и назойливо. И самое отвратительное, он узнавал их, узнавал голос и интонацию матери, помнил отца возвышающегося за Вальбургой как скала, который, козалось, даже не смотрел в его сторону сохраняя молчание. Он пнул пустую бутылку из-под сливочного пива, она с глухим лязгом покатилась по булыжникам. Блэк хотел кричать, хотел бить что-нибудь. Хотел, чтобы эта девчонка с её голубыми, полными слёз глазами и стальной спиной исчезла из его памяти. Но она не исчезала. Вместо этого он видел, как её лицо исказилось от боли после его слов об отце, Сириус видел, как она сжала губы, не позволив себе заплакать. Достоинство. В ней, в этой «слизеринской подстилке», было чертово достоинство, которого не было у половины его родни. — Чёрт, — прохрипел он в пустоту, схватившись за волосы. — Чёрт, чёрт, чёрт! Марго вздрогнула инстинктивно обернувшись на знакомый голос. Вторя ему в мыслях пробежало: «Черт!». Девушка, не зная закоулков заблудилась. Роль сыграло, и то, что Лили тащила ее в таверну не давая разгледеть путь, и то, что уходя слезы застилали глаза настолько, что дорогу она не разобрала. Маргаретт обернулась, силуэт в темноте казался до ужаса опасным, она хотела сбежать, не успела. Поздно, он ее заметил. На щеках оставались дорожки от слез, в груди неприятно скребло. Семья...семья единственное, что было в жизни Марго. Единственные люди, которые принимали ее полностью без вопросов, без лести и прочей чепухи, которые пытались навязать бывшие «друзья». — Скамандер. Голос Сириуса прозвучал хрипло, почти как рык. Он шагнул из темноты, и свет от уличного фонаря выхватил его лицо искажённое яростью, обидой и чем-то ещё, более тёмным и неуправляемым. — Ты заблудилась? Или выслеживаешь? Пришла посмотреть, как «испуганный щенок» воет на луну? Марго отступила на шаг, её спина упёрлась в холодную стену соседнего дома. Пути к отступлению не осталось, он был слишком близко. — Я уходила, Блэк, — сказала она, пытаясь вложить в голос твёрдость, но слыша его предательскую дрожь, слезы еще не высохли, — уходила от тебя. Кажется, я недостаточно быстро бегаю для гриффиндорского пса. — Ага, — он был уже в двух шагах, опасный, один большой сгусток подавленной боли, на секунду предательски вызывая в сердце жалость, — Зато языком работаешь быстрее любой гончей. Так смело было говорить про мою семью? Про то, кем я стал? Ты, которая играет в добрую фею с будущими Пожирателями смерти! — Я ни с кем не играю! — выкрикнула она, и слёзы снова навернулись на глаза от бессильной ярости, — Я пытаюсь остаться человеком! А ты пытаешься стать самым громким, самым злым призраком в этом замке, лишь бы все забыли, откуда ты вылез! — Молчи, — прошипел он, и его руки с силой впились в её плечи, прижимая к стене. Удар был жёстким, отдаваясь в спине тупой болью, — Ты ничего не понимаешь! Ничего! — Понимаю! — она вырвалась, оттолкнув его в грудь, но он даже не пошатнулся, вызывая внутренний страх, — Я понимаю, что легче всего ненавидеть! Это просто, а попробуй разглядеть человека за фамилией! Попробуй увидеть в Регулусе не Блэка, а мальчика, который боится! В Барти не монстра, а… — А что? Сириус наклонился так близко, что она почувствовала его прерывистое, горячее дыхание. В его глазах плясали демоны, он и правда мало чем отличался от Блэков. — Скажи, что ты разглядела в Крауче? Гениального психопата? Или он уже заглянул тебе в душу со своим «интересом», и тебе это нравится? Это был последний мост, и он сам его поджёг. Марго не думала. Она ударила, не магией, просто ладонью по щеке. Звонко, резко, с отдачей во всё тело, ладонь обжгло. Она ненавидела рукоприкладство, но и стерпеть не смогла. — Ублюдок, — выдохнула Маргаретт и это слово прозвучало тише удара, но в тысячу раз больнее. Сириус замер, щека горела. В глазах на секунду промелькнуло шокированное осознание, а затем его накрыла новая, слепая волна. Он не думал, как, собственно, обычно и случалось. Действовало только животное, раненое, искалеченное ядро его существа. Блэк схватил её за лицо, не больно, но так, чтобы она не могла отвернуться и прижал губы к её губам. Это не было нежностью, в нём была вся его ярость, всё отчаяние, вся та токсичная, неизбывная боль, которую он носил в себе годами. Через этот контакт, даже не поцелуй, Блэк пытался передать ей своё безумие, свой гнев, свою ненависть, к ней, к себе, ко всему миру. Марго застыла в шоке на долю секунды. Затем её тело взорвалось ответной яростью. Она вцепилась ему в волосы и резко дёрнула, пытаясь оторвать его, одновременно кусая его губу до крови, тут же с чувством наступая парню на ногу. Вкус железа, соли и чего-то дикого заполнил её рот. Он оторвался с глухим стоном, но не отпустил её. Они стояли, тяжело дыша, лбами почти касаясь друг друга. Его губа распухала и кровоточила, её глаза пылали в темноте, как два синих уголька. — Ненавижу тебя, — прохрипела девушка, и каждый слог был как плевок. — Взаимно, — выдохнул он, и в его голосе вдруг прорвалась невыносимая усталость. Рука девушки почти инстинктивно скользнула к палочке, которая оказалась приставлена к шее парня. Второй она с отвращейнием провела по губам убирая остатки чужой крови и след поцелуя, увы, мерзкое ощущение осталось. — Что мне мешает превратить тебя, например, в книгу? Содержание, конечно, будет отвратительным, но как есть. Сириус не двинулся, он даже усмехнулся, и эта усмешка растянула его окровавленную губу, сделав его похожим на раненого, но всё ещё смертельно опасного волка. — Давай, — прошипел он, не отводя взгляда от её глаз, голос был хриплым, но абсолютно спокойным. — сделай это. Преврати в книгу, подари Дамблдору, пусть поставит на полку в кабинете. «Сириус Блэк, полное собрание сочинений», идиот, предатель, испуганный щенок. Там будет целая глава про то, как он облажался с самой дерзкой Хаффлпаффкой в истории. — парень наклонился чуть ближе, прижимаясь горлом к её палочке. — Только учти, Скамандер, если ты это сделаешь, значит, я был прав. Значит, ты такая же, как они, просто решаешь проблемы заклинаниями и силой. Только не во имя величия крови, а во имя...чего? Своего хрупкого чувства справедливости? Ну давай же, докажи, что я не ошибся. Она закусила нижнюю губу. На ум пришло множество мелких унизительных заклинаний и парочку серьезных. Свободная рука подрагивала от напряжения, но палочка держалась ровно. Маргаретт сделала выбор в свою пользу. Острый конец отступил от горла парня, свободная рука схватила его за шею склоняя, а колено со всех размаха въехало в грудь. Девушка пусть и была явно слабее, но не миниатюрной дурой, за животными по всеми миру гоняться это вам не весь день за партой просиживать, кое что она умела. Маргаретт нервно отошла от согнувшегося пополам гриффиндорца поворачиваясь спиной, не опосаясь. Прикрыла рот ладонью, пытаясь стереть фантомные следы поцелуя, не получалось, слезы не сдерживаясь катились по щекам. — Ты отвратителен. — сорванный голос был болезненным, — Ты просто мне отвратителен, Блэк. Когда она развернулась свет фоноря освещал покрасневшие глаза, искаженные миловидные черты лица, боль... Сириус, согнувшись пополам, хрипло дышал, пытаясь вернуть в легкие воздух, выбитый её коленом. Боль в солнечном сплетении была острой и унизительно знакомой, такой же, как после ударов отцовской трости в детстве. Но эта была иной, её нанесла она, та, что сейчас стояла перед ним с лицом, искажённым отвращением и слезами, которые она даже не пыталась скрыть. «Ты отвратителен». Слова прозвучали не как крик, а как приговор. Тихий, окончательный и в тысячу раз более болезненный, чем её удар или её палочка у горла. Он выпрямился, медленно, с трудом, всё ещё давясь кашлем. Его губа пульсировала, распухая, кровь солёным привкусом заливала рот. Блэк смотрел на неё, на эту дикую, растрёпанную, плачущую девчонку, которая только что дала ему отпор так, как не решался никто в Хогвартсе. Не магией, которой она явно владела лучше, а грубой, отчаянной силой, рождённой из той же самой ярости, что кипела в нём. Сириус ждал, что она уйдёт. Обернётся и скроется в темноте, оставив его одного с его демонами и новой, жгучей пустотой в груди, куда более страшной, чем физическая боль. Но она не ушла. Она стояла, дрожа, как в лихорадке, сжав кулаки, и смотрела на него сквозь пелену слёз. И в этом взгляде, помимо ненависти и боли, было невыносимое понимание. Такое же, какое было у него в ту секунду, когда он увидел, как дрогнуло её лицо при упоминании Ньюта. Она видела не только монстра, она видела боль, которая его породила. И это было хуже всего. — Знаю, — хрипло выдохнул Блэк и это слово сорвалось с его губ само, без мысли, как стон. — Знаю, что отвратителен. Он провёл рукой по лицу, смазывая кровь по щеке, и отступил на шаг, давая ей пространство. Жест капитуляции, жест того самого «испуганного щенка», который понял, что зашёл слишком далеко и не знает, как вернуться. — Я не хотел... — начал он и тут же замолк. Солгал бы. Он хотел, хотел её задеть, унизить, заставить почувствовать хотя бы тень той ярости и беспомощности, что пожирала его изнутри. Хотел доказать себе, что она просто ещё одна часть гнилого мира, который он ненавидит. Но он доказал обратное, доказал, что способен быть таким же, как они, как его семья. Токсичным, жестоким, не видящим границ. Маргаретт сглотнула ком в горле, слезы текли реже, уступая место ледяному онемению. Она видела, как с него спадает маска агрессии, обнажая измученное, потерянное лицо мальчика, который ненавидит весь мир, включая себя. И это зрелище было страшнее его ярости. — Ты перешёл черту, Блэк, — сказала она, её голос был теперь глухим, безжизненным. — И я тоже. Мы квиты, больше не трогай меня и я не трону тебя. Забудь, что мы здесь были. Забудь, что этот разговор вообще был. Она повернулась, на этот раз твёрдо зная, в какую сторону идти. Её спина была прямой, но плечи чуть ссутулились под тяжестью только что случившегося. — Скамандер. Она замерла, но не обернулась. — Прости. Руки задрожали в который раз. Понимание и чертова жалость, вот что он в ней разжигал. Не ненависть, которую она желала испытывать на самом деле. Изредка, в такие моменты, Скамандер готова была проклинать отца за характер. Палочка круговым оборотом прошлась по руке забирая на себя внимание. — Еще хоть раз переступишь черту я сожгу все к чертям собачьим, начав с тебя, Блэк, и плевать, что я этим докажу. Кинула девушка удаляясь, крепко сжимая кулак. Останется шрам. Ей было безразлично, тело требовало переключиться, она переключилась, пусть даже на боль.

***

Коридоры Хогвартса все еще жили, уже тише, на часах только восемь вечера, до отбоя целых два часа. Маргаретт петляла по коридорам, в общежитие не тянуло, в теплицы, что странно, тоже. Пип посыпывал на плече, успокаивая, но этого было не достаточно. Крауч был как черт из табакерки, в своем репертуаре. Вернее, он возник на повороте, будто ждал, прислонившись к стене, со скрещенными на груди руками и той своей кошачьей, самодовольной полуулыбкой. — Золотце, — протянул Барти и в его голосе был, знакомый, игриво-усталый тон. — Носишься как угорелая. Опять нюхль убежал с твоими носками? Или профессор Слизнорт назначил дополнительное мытьё котлов за твой фирменный хаос? Он выглядел обычным, немного растрёпанным после дня, в мантии, наброшенной на одно плечо. Никакого леденящего величия, никаких пронизывающих взглядов учёного. Просто Барти, надоедливый, саркастичный, вездесущий. — Отвали, Крауч, — буркнула Маргаретт, пытаясь обойти его. Ладонь сжалась в кулак, и боль пронзила её с новой силой, заставив вздрогнуть. Его взгляд, скользнув по её лицу, тут же упал на перевязанную руку. Игривость в его глазах сменилась на секунду чем-то быстрым и острым, как игла, но голос остался лёгким, кажется у Слизеринца проблем с поддержанием нужного тона в голосе не возникало. — Ой-ой. Похоже, кто-то сегодня не только котлы мыл. — парень сделал шаг вперёд, блокируя ей путь не грубо, а просто оказавшись на нём. — Пустишь взглянуть? Я, между прочим, неплохо разбираюсь в царапинах. Особенно в тех, что наносятся не зубами пикси. — Это не твоё дело, — отрезала Марго, но её протест звучал слабо. Она была вымотана, а он был тут. Бартемиус не кричал, не обвинял, не лез в душу с ножом, как Блэк. Он просто был, надоедливым, но присутствующим. — Всё, что тебя касается, автоматически становится моим делом, — заявил он, как о чём-то само собой разумеющемся, и, не спрашивая больше, аккуратно взял её за запястье. Его пальцы были длинными, тонкими и на удивление тёплыми. — Тише, золотце, не дёргайся. Я же не собираюсь откусить тебе палец. Хотя идея, признаться, заманчивая. Девушка с удивленными глазами смотрела на парня. Так будто бы вообще впервые заметила его присутвие. Даже не так, впервые заметила причину его присутвия рядом. Она подняла руку, отводя ее немного в бок, так что бы он все еще мог ее касаться и в то же время сократила расстояние аккуратно уткнувшись лбом в его плечо. Впервые, за весь долбанный вечер, позволяя себе расслебить плечи и облокотиться на кого-то. Хотя бы на пару минут. — Хм. Интересно, — пробормотал он, не глядя на неё, изучая шрам. — не медицинское, не случайное, символичное и свежее. Больно? — Нет. — солгала Марго. — Врёшь как дышишь, — беззлобно констатировал он, остал свою палочку обычным движением, будто собирался сделать нечто обыденное. — держись, будет щекотно. Он провёл палочкой над шрамом, шепча что-то быстрое и сложное. Никаких ярких вспышек, просто лёгкое, охлаждающее покалывание, и острая боль сменилась тупым, терпимым жаром. — Это не исцелит, — пояснил он, снова завязывая платок уже более аккуратным узлом. — Но снимет остроту. Чтобы ты не ходила, корчась как подстреленная фея. Теперь рассказывай, кто нашёл в себе смелость и глупость поставить на Скамандер клеймо? — в словах не было ни ярости, ни одержимости, было живое, почти мальчишеское любопытство, как у ребёнка, разбирающего сложную игрушку, — Давай, порадуй меня, золотце. Эван поссорился с тобой из-за последнего пирожка? Люциус обиделся, что твой нюхль не оценил его новую булавку? Или… — его голос стал чуть тише, игривее, — наш местный гриффиндорский пёс наконец-то перешёл от лая к укусу? Девушка не отрываясь сжала руку, почти не больно, это было до ужаса и безумно приятно. — А это важно? — слабо отозвалась она не отрывая головы, продлевая время покоя. Была бы возможность, Маргаретт бы остановила время, просто ради возможности перевести дыхание. — Важно? Он повторил её вопрос, и в его голосе прозвучала мягкая, почти нежная насмешка. Его рука, всё ещё державшая её запястье, не отпустила её, а его большой палец начал медленно, почти незаметно водить по её коже, не в области шрама, а чуть выше, по внутренней стороне предплечья. Это было инстинктивное, успокаивающее движение. — Ну, конечно, важно, золотце. Я же твой, как бы это сказать, личный раздражитель и спасатель в одном флаконе. Мне положено знать, кто ещё лезет в мой огород, особенно с зубами и когтями. Он наклонил голову, и его губы почти коснулись её волос. Его дыхание было тёплым, с отдаленным запахом сигарет. — И потом, — продолжил он тише, и его голос вдруг потерял всю игривость, став на удивление простым и серьёзным, — ты сейчас опёрлась на меня. Добровольно, без издёвки и без палочки у моего горла. Это, знаешь ли, исторический момент. Я чувствую себя выигравшим джекпот, хочу знать, кто пытался его у меня отнять. Он не торопил её. Просто стоял, позволяя ей опираться, и продолжал этот медленный, гипнотизирующий пасс пальцем по её руке. Пип на её плече тихо завурчал, убаюканный теплом и покоем. — Он… — голос Марго прозвучал приглушённо, уткнувшись в ткань его мантии. — Он просто идиот. Озверел, я его ударила... Он меня… Она замолчала, сжимая веки. Воспоминание о том поцелуе, даже не поцелуе, а акте агрессии, снова всплыло, вызывая дрожь. Барти замер. Его палец остановился. Всё его тело на мгновение напряглось, как у дикой кошки, уловившей запах крови. Но когда он заговорил снова, голос его был по-прежнему спокоен, даже задумчив. — А, — сказал он, и в этом одном слоге было понимание всего, не деталей, но сути. — Значит, всё-таки пёс. Я так и думал. У него это в стиле: если не может что-то сломать, то пытается это пометить, примитивно. В его тоне не было ни ярости, ни даже осуждения. Была констатация факта, смешанная с лёгким, почти профессиональным презрением к грубости метода. — Ты знаешь, — продолжил он, и его голос снова приобрёл ту лёгкую, заговорщицкую окраску, — есть миллион способов оставить след на человеке. Можно испугать, можно заинтересовать, можно заставить думать о тебе каждую секунду, можно стать тем единственным, к кому она приходит, когда больно. — его палец снова пришёл в движение, теперь описывая крошечные круги на её коже. — Это искусство. А то, что сделал он это вандализм. Хочешь я что нибудь с ним сделаю, золотце? —Что нибудь с ним сделаешь? Что, убьёшь? — в голосе послышался смех, тихий, приглушенный, — Так я, получается, арт объект? Ты вообще перечислил способы, что бы оставить след или все таки план, что планируешь провернуть со мной? Маргаретт не была глупой. Иначе бы мать давно заперла ее дома за все выходки и не получилось бы достать разрешение вести дополнительные у младших курсов, и допуск к теплице, если бы Марго была глупой у нее было было бы множество друзей и, возможно, она была бы сильно счасливие, увы, мозги у нее были. Понимание было. Но сейчас острее всего играла усталость и ощущение, что она не дойдет даже до общежития. Так что устраивать сцен Бартемиусу ни сил, ни желания не осталось. Он замер, палец остановился на её коже. На лице Барти, всегда таком контролируемом, мелькнуло что-то вроде замешательства. Быстрое, как вспышка, и тут же задавленное. Он привык, что его слова отскакивают, сталкиваются с сарказмом или игнорированием. Но не с такой прямотой, выбивающей почву из-под ног. Парень отстранился ровно настолько, чтобы увидеть её лицо. В карих глазах, обычно таких насмешливых, плясали искры чего-то нового: досады и невольного восхищения. — План? — фыркнул, но это был нервный, сбитый звук, — Золотце, у меня на тебя миллион планов. Одних только способов, как вытащить тебя из Запретного леса, когда ты в очередной раз полезешь на дракона, штук десять. План, как заставить тебя хоть раз поесть вовремя, а не кормить этой дрянью всех своих тварей. План, как… — он запнулся, его взгляд вдруг стал пристальным, изучающим её черты с новой, почти болезненной интенсивностью, — как заставить тебя смотреть на меня не как на надоедливую муху или полезный инструмент. Это, кстати, самый сложный план. Он пока проваливается. Его голос потерял всю лёгкость. В нём была хриплая, неприкрытая искренность, которая прозвучала куда страшнее любой его гениальной манипуляции. Он словно нечаянно выдал ей карту своих самых сокровенных мыслей и теперь стоял, ожидая, что она сожжёт её у него на глазах. — Чёрт, — выругался он тихо, не глядя на неё, обращаясь к себе, — Ладно. Забудь. Просто… — он выдохнул, и его плечи опустились, маска окончательно упала, обнажив уставшего, растерянного семнадцатилетнего парня, — просто скажи, что тебе сейчас нужно. Чай? Уйти? Чтобы я замолчал навсегда? Или… чтобы я проводил тебя туда, куда ты всё равно не дойдёшь сама? В его вопросе не было расчёта, была настоящая, простая забота. И это было, пожалуй, самым шокирующим во всей этой безумной ночи. Марго смотрела на него несколько долгих секунд, будто рассматривая саму суть, душу, которую Крауч так упорно скрывал под кучей масок. Знала, понимала, что завтра он станет обычным Слизеринцем с привычным сарказмом. — Отнесешь меня к общежитию Хаффлпаффа? Просто спросила она. Есть, конечно, тоже хотелось, но сил будто бы не осталось. Она планировала перекусить в Хогсмиде, но не сложилось. Он моргнул, как будто ожидал чего угодно, но не этого. Потом его губы дрогнули, тронутые почти неуловимой, настоящей улыбкой. Не кошачьей, не самодовольной, просто мягкой. — «Отнесу»? — переспросил он, и в его голосе снова зазвучали знакомые нотки, но теперь они были окрашены теплом, а не ядом. — Как принц на белом коне? Или как санитар, доставляющий раненого бойца в медпункт? Выбирай, золотце, от этого зависит мой метод. — Как умеешь. — устало бросила девушка, — Тебе часто приходилось таскать бессильных девушек до спальни? Марго, обычна непробиваемая на все грязные шутки вдруг густо покраснела, осозновая, что ответ вполне может быть положительным. Все таки Слизеринец пользовался популярностью у женской половина Хогвартса. Его лёгкая, игривая маска сползла окончательно, оставив на лице что-то открытое и удивлённое. Карие глаза, такие насмешливые секунду назад, стали широкими и какими-то пугающе честными. — Часто? — он произнёс это слово так, будто оно было на неизвестном языке, потом тихо, почти смущённо рассмеялся коротким, сбитым звуком. — Марго, золотце моё, я, кажется, даже на школьный бал никого не приглашал. Во-первых, потому что у меня на втором плане всегда маячила тень моего дорогого папочки, ожидающего, не опозорит ли его сын фамилию. А во-вторых... — он запнулся, его взгляд вдруг стал неловким, он отвел глаза куда-то за её плечо, — потому что все они были одинаковыми. Умными, красивыми, скучными. Они хотели быть с Краучем-младшим, с перспективным учеником, с парнем из нужной семьи. Не со мной. Он сказал это так просто, без самосожаления, просто как факт. И в этом была целая вселенная одиночества. Крауч снова посмотрел на неё, и в его глазах было что-то пойманное, растерянное. — А ты первая, кто попросила меня просто донести. Не впечатлить, не использовать, не произвести эффект, а донести, потому что не можешь сама. — его голос дрогнул. Он сделал шаг вперёд, осторожно, будто боялся её спугнуть. — Знаешь, это чертовски приятно. Чувствовать себя нужным, по-настоящему, даже если это всего лишь на пять минут и только потому, что у тебя больше нет сил. Он медленно, давая ей время отстраниться, поднял руки. Одна осторожно обхватила её под коленями, другая легла на спину. Он был сильнее, чем казался, под небрежной одеждой чувствовались упругие мышцы. Он поднял её на руки так же естественно, как брал её за запястье, без лишнего напряжения, но и без пафоса. Пип на её плече пискнул от неожиданности и зарылся носом ей в шею. Марго не сопротивлялась, ее голова упала ему на плечо, веки сомкнулись. Он пах дымом, старыми книгами и чем-то ещё... тёплым, мужским, своим. Это был не запах парфюма, как у Люциуса, или травы после полнолуния, как у Ремуса. Это был просто Барти. Парень замер на секунду, держа её на весу, будто проверяя реальность этого момента. Потом тихо, так, что только она могла услышать, пробормотал: — Боже, ты лёгкая, как пушинка. Я думал, будет сложнее со всем этим упрямством и принципами внутри. Маргаретт беззвучно усмехнулась, а он пошёл. Не быстро, не торопясь, обходя знакомые повороты в сторону кухни и дальше к пухлой даме с вазой. Его шаги были мягкими, он умело гасил каждую вибрацию, чтобы не потревожить её. Барти не шутил, не сыпал сарказмами, беззвучно нёс её, и в этой тишине было что-то невероятно интимное. — Ты знаешь, — вдруг сказал уже обычным, слегка хрипловатым голосом, без привычной ему игривости, — я, наверное, сейчас совершаю стратегическую ошибку. Показываю свою слабость, должен был торговаться, требовать что-то взамен, строить из себя загадочного спасителя. Но... чёрт. — слизеринец вздохнул, и его грудь под её щекой плавно поднялась и опустилась. — Мне просто нравится это. Нравится, что ты доверяешь мне свой вес, буквально, это честно. —Не думаешь, что я пользуюсь тобой, только в чисто физическом плане? — сил хватило на легкую хитрость в голосе и уставшую полуулыбку. — Золотце, ты сейчас смотришь на ситуацию с конца. Если бы я чувствовал, что мной пользуются, я бы уже давно скинул тебя в ближайший сугроб или в корзину с грязным бельём. Он слегка поправил её в своих руках, чтобы ей было удобнее, и продолжил, глядя прямо перед собой в полутемный коридор. — Я сам пользуюсь моментом, собираю данные. — Барти бросил на неё быстрый взгляд, и в его глазах вспыхнул тот самый огонёк, который видели немногие, не сарказма, а живого, ненасытного ума. — Температура тела, частота дыхания, мышечное напряжение в состоянии полного расслабления это бесценно. Никто не даст мне такого, пока я просто стою с линейкой и секундомером, а тут добровольная капитуляция. Я это обожаю. Крауч говорил это так же просто, как раньше говорил о погоде, но теперь в его словах не было игры. Была голодная, искренняя радость исследователя, получившего доступ к уникальному образцу. — Но это только верхний слой, — продолжил он, и его голос снова смягчился, стал почти обыденным. — а под ним мне просто чертовски приятно, что это именно я. Не твой гриффиндорский пёс, который, судя по всему, только что провалил все тесты на адекватность, не Розье, с которым тебе, наверное, проще, даже не Люпин, которому ты почему-то решила помогать, а именно я. Потому что я был рядом, потому что я... — он искал слова, и это было странно видеть, Барти Крауч, теряющий дар речи, — потому что я оказался нужным, в конкретный момент для конкретной задачи. «Донеси». Четко, ясно, без подтекста. Это освежает, среди постоянных намеков и загадок. Он остановился перед картиной с фруктами, но не сразу потянулся к груше. Стоял, держа её на руках, и смотрел на её уставшее лицо, прикрытые веки, на ту доверчивую тяжесть, с которой она полностью отдалась ему в этот момент. — Так что пользуйся на здоровье, золотце, — прошептал он, и в этом шёпоте была странная смесь его обычной дерзости и той новой, обнажённой искренности. — В моей внутренней бухгалтерии этот дебет уже перекрыл все возможные кредиты, с лихвой. Он наконец пощекотал грушу, дверь открылась, и он внёс её в тёплое, пахнущее выпечкой пространство кухни. Домовые эльфы замельтешили вокруг, но он лишь покачал головой «не сейчас». — Осталось совсем немного, — сказал он уже просто, как констатацию факта. И пошёл дальше, к потаённой двери, что знали только самые дотошные или самые любопытные ученики. Дверь, ведущую почти прямо в гостиную Пуффендуя. Он знал её, конечно знал, потому что Барти Крауч-младший знал всё, что могло хоть как-то пригодиться или просто заинтересовать.