Ты и я

      К четвергу я раз шесть уговаривал себя написать Лендону и соскочить. Типа: извини, чувак, не знаю, о чем думал, я не потяну.       Всю неделю мы с Эмметом избегали друг друга. Не пересекались ни на кухне, ни на лестнице. Я только замечал, как в холодильнике убывает молоко, как его спортивная сумка мигрирует по гостиной. Находил в мусорном ведре обертки от замороженной пиццы и буррито. Вот и все признаки жизни моего сына.       Мы скатились в эту изоляцию, как и во все остальное в нашей жизни. Наше избегание друг друга, да и вообще любой намек на семейный уют — все было четким повторением ежедневной рутины до смерти Райли. Мы застряли в том же шаблоне, что она нам оставила: жратва из микроволновки, пустые полки на кухне, мои убогие попытки приготовить ужин.       В последний раз, когда я пытался накормить ее и Эммета, Райли расхохоталась над моими уродливыми свиными отбивными в пармезане, над которыми я пыхтел. Она вывалила свою тарелку прямо в раковину — вместе с едой — и закурила сигарету, стоя в нашей старой кухне.       — Ты серьезно ждешь, что я буду это жрать? — бросила она. — Что? Больше нечего на ужин предложить?       Я тер столешницу и начищал ручки ящиков, лишь бы не смотреть на нее и не видеть эти завитки никотинового дыма. Когда она снова начала курить? Вытащила пачку из сумки, будто та там и жила.       — Неа, — бросила она. Затянулась так, что щеки впали. Кончик сигареты вспыхнул.       Я не знал эту женщину. Не понимал, кто эта чужая в нашем доме, в одежде моей жены. Не узнавал ни ее, ни эту холодную ярость, ни горечь в глазах.       — В кладовке есть хлопья, — сказал я. — Если проголодаешься.       Она хлопнула дверью, когда вылетела к своей машине. Я ушел в столовую, где стоял мой ноут. Работать я мог всегда, вот и работал. Всегда находилось новое письмо, новый отчет, новый способ зарыться с головой в песок.       Но на этой неделе мои проверенные способы избегания не срабатывали, как раньше. Вместо того чтобы утонуть в отчетах по загрузке, я раз за разом прокручивал в голове тренировку Эммета. Эммет на поле. Лендон рядом. Боуэн и Лендон смеются вместе. Лендон улыбается мне. Эммет сверлит меня взглядом.       Ночью я ворочался без сна. Я был на грани чего-то, и на горизонте все еще громоздились грозовые тучи.       Я не отменил встречу с Лендоном, и в четверг днем припарковался у спортивного центра рядом со стадионом.       «Я на месте», — написал я.       Лендон ответил мгновенно: «Встречу тебя у входа:)»       Он снова был в брюках от костюма и футболке болельщика. На этот раз футболка была заправлена, подчеркивая его подтянутую фигуру. Выглядел он как с обложки журнала — сорокалетний мужчина, для которого старение будто рекламный ход. Легкая щетина, идеально уложенные волосы с ровно той сединой на висках, что придает солидности.       А я выглядел на все пятьдесят, а не сорок. Мятые штаны цвета хаки, бесформенная рубашка и пятно от заправки для салата на бедре. За последний час я сто раз взъерошил волосы. Бессонные ночи сделали меня бледным и изможденным. Мешки под глазами сами обзавелись мешками.       Лендон протянул мне футболку с мультяшным ковбоем и номером Эммета — 99, вышитым на груди.       — Можешь надеть поверх рубашки, или, если хочешь переодеться, там внутри есть туалет.       Скромность никогда не была моим пунктиком. Я расстегнул пуговицы и стянул рубашку через голову. Лендон мельком глянул на мое предплечье, на татуировку, а потом вежливо отвернулся. Я натянул новую футболку поверх майки, заправил ее в брюки и подтянул ремень.       — Я прилично выгляжу? — спросил я, раскинув руки. — Похож на настоящего родителя?       — Выглядишь отлично, — ответил он.       Лендон повел меня внутрь спортивного центра. В коридоре у командной комнаты кучковались подростки. На них были спортивные шорты, шлепанцы, худи — все склонились над телефонами друг друга. Я искал глазами Эммета, но сына среди них не было.       — Итак, командный ужин, — начал Лендон. — Каждый четверг в сезон младшая и основная команды едят вместе. Местные рестораны жертвуют еду, а взамен их упоминают во время игр. Нам только нужно все подготовить и накормить ребят.       Командная комната — огромная, чтобы вместить и младшую, и основную команды — была заставлена рядами столов, как столовая в начальной школе. Нахлынули воспоминания: «Пончики с папами» и «Бранчи с лучшими». Трижды в год мы с Эмметом ели посыпанные сахарной пудрой пончики в его школе, а потом я провожал его до класса. Его маленькая ручка пряталась в моей, как жемчужина. Он сжимал мои пальцы, прежде чем побежать к учительнице, и, плюхнувшись за парту — всегда, как белобрысый ураган, — оборачивался к двери и посылал мне сияющую улыбку.       Я отогнал воспоминание.       Длинные складные столы тянулись вдоль двух стен комнаты. Другие родители-болельщики — все мамы — раскладывали подносы, подносы и еще раз подносы с едой. Запах чеснока и выпечки бил в нос.       — Люк! — Энни помахала от одного из столов. — Иди сюда, включайся!       — Энни, я схожу за холодильниками и льдом, — сказал Лендон, его плечо слегка задело мое. — Помоги им с остальным, а я вернусь и тебя заберу.       — Не нужна помощь с холодильниками? — спросил я. На той стороне комнаты было слишком много мам.       — Никто не хочет возиться с ледогенераторами. Они упрямые, не работают как надо. Приходится показывать, кто тут главный. Обычно я проигрываю.       Я хмыкнул. Его улыбка стала чуть шире.       — Увидимся через пару минут.       И он ушел, скрывшись за двойными дверями. Энни махнула мне, зовя к себе и остальным мамам, которые несли подносы, накрытые фольгой, через второй вход. Я подбежал, забрав по подносу у Энни и другой мамы.       — Спасибо, Люк.       Энни показала, куда ставить еду, а затем повела меня обратно за новыми подносами. Мамы работали, как муравьи, но подносов оставалось еще десятки. Каждая мама подходила поздороваться, пока мы трудились. Они представлялись, называли имена своих сыновей и показывали их номера на футболках. Некоторые замечали 99 на моей груди.       — О, Эммет! — говорили они, морща носы и стараясь улыбнуться. — Очень серьезный молодой человек.       — Это мой сын, — я натянул улыбку, стараясь не поморщиться.       Лендона все еще не было. Я не привык к этому — к пустой болтовне с родителями. Не знал, как говорить о сыне, которого больше не понимаю, или как обмениваться сплетнями про учебу, уроки и футбол. Марианна, мама Джона, рассказала, что ее сын учится на отлично, подрабатывает в «Хот-Дог Шэке» и хочет изучать агронауку в Техасском университете. Письмо о зачислении у него уже есть.       — А Эммет?       Эммет выпивает почти по галлону молока в день. Ходит в школу — я знаю, потому что полиция не звонила с жалобами на прогулы. Куда он хочет поступать? Понятия не имею. Жизнь остановилась год и три — почти четыре теперь — недели назад, когда колледжи еще не маячили на горизонте.       Черт, Эммету уже семнадцать. Он больше не будет пить мое молоко и есть мое арахисовое масло. Он в этом году одиннадцатиклассник, но что потом, после выпускного? Чего он хочет для себя?       Энни спасла меня от допроса.       — Простите, Марианна, мне нужно украсть Люка на минутку, — она улыбнулась в знак извинения и пробралась через толпу мам, пока мы не оказались наедине у стола с десертами.       — Итак, Люк… — Энни возилась с ореховыми пирогами, маленькими порционными формочками, задушенными в пластиковой пленке.       Я почуял личные вопросы. Прощупывающие. Может, даже приглашение на кофе, чтобы «познакомиться поближе». Я принялся складывать брауни в кучу, потом перешел на печенье с шоколадной крошкой — лишь бы занять руки и не отрывать взгляд от стола.       — Хотела поговорить с тобой секунду, — сказала Энни. Она тоже на меня не смотрела, сосредоточившись на своих ореховых пирогах. Эммет, наверно, мог бы засунуть целый пирог в рот. Боуэн — два разом. — Короче, скажу прямо. — Ее северо-техасский акцент стал отчетливее. Она прищурилась, уперла руку в бок, перенеся вес на одну ногу. — Хочу сразу прояснить, чтобы не было проблем. Лендон — гей.       Я нахмурился.       — Чтобы не было проблем? Почему это должно быть проблемой?       Она провела пальцем по лбу, под пушистой челкой.       — Ох, слава Богу, — выдохнула она. — Мы все тут очень любим Лендона, и я не потерплю никаких проблем между волонтерами.       Ага. Это предупреждение.       — Это последний год Боуэна в школе. Лендон так много делает, и он заслуживает, чтобы этот год был классным. Он особенный парень.       — Лендон был очень добр ко мне с момента знакомства.       — Это Лендон. Самый добрый человек, которого ты встретишь, — она улыбнулась, но улыбка стала стальной, когда ее глаза похолодели. — У нас была пара волонтеров, которые не уважали Лендона. Их с нами больше нет, — голос ее был остр, как лезвие.       — Разве не Лендон должен мне это говорить?       — Это не секрет. Он, наверное, думает, что ты уже знаешь. Он открыт, насколько это возможно. Но как президент родительского комитета и друг Лендона я должна убедиться, что у нас все в порядке, — ее голубые глаза впились в мои. — У нас все окей? — в этом «о-кей» был долгий техасский выговор, вопрос, растянутый на один слог.       — Все нормально.       — Отлично! — она вернулась к техасской широкой улыбке. — Я знаю, Лендон рад, что еще один папа присоединился к нам. Многие отцы, записываясь, думают, что будут типа мини-тренерами по футболу. Они не понимают, что это как быть мамой — ну, родителем — но для двух сотен детей, а не одного. Мало кто остается, когда доходит до реальности, — она развела руки, указывая на длинные столы с едой и мам, стоящих за подносами с ложками наготове.       Я еще не был готов к громким обещаниям вроде «я тут надолго» или «нет, я здесь, чтобы помогать». Поэтому лишь слегка улыбнулся Энни.       — О, Лендон вернулся, — она указала через комнату. Лендон протискивал два кулера, поставленных один на другой, через дверь, придерживая ее бедром. За ним в коридоре тянулась длинная очередь из других кулеров.       — Пойду помогу.       Я подхватил дверь, пока Лендон заканчивал сложный маневр с кулерами, балансируя носком ступни и бедром.       — Привет! Как дела с машиной для льда?       — Удивительно покладистая. Наверняка отомстит на следующей неделе.       Мы вывалили банки с газировкой и маленькие бутылки Гаторейда в кулеры, затем выстроили их в ряд у конца столов с едой.       — Следи за детьми, — сказал Лендон. — Особенно за первокурсниками и второкурсниками. Они пытаются ухватить по семь штук всего. Семь брауни, семь Dr Pepper.       — Все это кажется грандиозным — накормить двести подростков.       — Да, но детям нравится. Это хороший способ их сплотить. Ничто так не сближает, как общая трапеза.       — Еда пахнет классно. — Чеснок бил в нос. Если в Ласт-Уотерс и водились вампиры, то старшая школа была в безопасности на ближайшую неделю. А то и месяц. Запах, похоже, въелся в мою одежду. Придется раздеваться в гараже, как в школьные годы, когда прятал запах травки от родителей.       — Всегда так. Местные рестораны очень поддерживают команду.       — И это каждый четверг в сезон? — Я попытался вспомнить последние два года. Где был Эммет по четвергам? На тренировке, говорили мне. Был ли он здесь, ел с командой? Сближался ли с другими ребятами? Были ли у него друзья, с которыми он дурачился, как те пацаны в коридоре? Серьезный парень. Мой сын, так что точно из тихих.       Я представил Эммета, сидящего в одиночестве в конце длинного стола в столовой, хмуро глядящего в тарелку и ковыряющего еду. Как дома.       — Этой традиции уже шесть лет, — сказал Лендон, доставая телефон и проверяя время. — Ох, беда, — он подмигнул. — Варвары идут.       Точно по сигналу, Энни на цыпочках пересекла комнату к двойным дверям.       — Готовы? — мамы подняли ложки для раздачи. Лендон взглянул на меня.       — Как дома, когда кормишь их.       Если Эммет здесь, это будет первый раз за год, когда мы окажемся за одним столом. Толпы подростков хлынули внутрь. Сначала младшая команда — парни болтали без умолку, дергая тарелки над столами с едой, кивая и мыча, когда видели что-то по душе.       Тут было все: паста на любой вкус, четыре вида соусов, пять салатов, корзины с хлебом и чесночными булочками. Десертный стол ломился, и как только ребята съедали пироги, появлялись новые. Я видел, как муравьи в природе медленнее обгладывали добычу.       Через пару минут половина столовой заполнилась жующими парнями, гул разговоров и смеха отскакивал от стен.       Лендон разрешал ребятам брать по три бутылки Гаторейда или по одной газировке и Гаторейду. Я следовал его примеру, но это напоминало Сизифов труд.       — Ты справлялся с этим один? — спросил я, вываливая очередную партию красного Гаторейда в кулер и подвигая тот к краю. — У тебя что, восемь рук?       — Видишь? — Лендон засмеялся. — Заставить тебя подписаться на это было чисто эгоистичным ходом с моей стороны.       — Верю.       За младшими игроками пришли старшеклассники. В основном выпускники, с парой особо одаренных одиннадцатиклассников. Они были крупнее, выше, мускулистее. Мужчины, по крайней мере физически, в отличие от мальчишек из младшей команды. Они возвышались над мамами, но вместо того, чтобы болтать друг с другом или молча хватать тарелки, эти парни были на удивление вежливы. Говорили «пожалуйста» и «спасибо», улыбались мамам, которые их обслуживали. Очевидно, от старшей команды ожидали большего.       Я искал Эммета. Его не было ни в первой, ни во второй волне, а потом я отвлекся, перезагружая кулер колой и Mountain Dew. Потер руки, чтобы согреться, стоя плечом к плечу с Лендоном, который передавал упаковку Гаторейда знакомому игроку.       Вот он. Мой Эммет шел в конце команды с Боуэном. Он накладывал себе феттуччини и протягивал тарелку за соусом альфредо. Боуэн выбрал лазанью, и кто-то из раздающих навалил ему почти целую гору. Боуэн смеялся с каждой мамой, говорил «спасибо» и протягивал руку для приветствия кулачками. Эммет был как его тень, молчаливый, кроме пары еле слышных «спасибо, мэм» ничего не говорил. Он не улыбался. Не смеялся. Серьезный парень.       Но он был здесь. Ел. Был с Боуэном. Я будто подглядывал за тайным миром, заглянул в часть жизни сына, о которой не знал. Я не знал, что он любит соус альфредо. Не знал, что ему нравится салат Цезарь. Я собирал эти крупицы, как скупердяй, загребающий сокровища. Феттуччине. Салат Цезарь. Чесночные булочки. Печенье с шоколадной крошкой.       — Привет, Эм, — сказал я, когда он подошел к столу с напитками. Протянул ему колу. Раньше он таскал колу в свою комнату и прятал пустые банки в шкафу, словно мы не найдем их за редко надеваемыми рубашками и парадными брюками.       Эммет поморщился.       — М-м, можно Гаторейд?       — Да, конечно. — Я бросил колу обратно в кулер и уставился на разноцветные бутылки. — Какой? Лимон-лайм, апельсин, красный... что-то красное, белый... Glacier Freeze?       — Да любой, — Эммет переминался с ноги на ногу, уставившись на линолеум между своими ступнями. Пальцы в носках то сжимались, то разжимались.       Два лимон-лайма и один красный. Я протянул их Эммету. Он взял бутылки так, будто боялся, что наши руки соприкоснутся и это его отравит.       — Спасибо, — пробормотал он.       — Приятного ужина. Я тебя люблю.       — Боуэн. — Лендон рядом посерьезнел. Боуэн посмотрел на отца щенячьими глазами и с печальным выражением. — Звонила твоя учительница английского.       Боуэн вздохнул и опустил подбородок на грудь.       — Ты провалил эссе?       — Пап, я... — плечи Боуэна поникли.       — Ты должен был написать рефлексивное эссе по книге, прочитанной летом. Пожалуйста, Боуэн, скажи, что ты хоть что-то читал?       — Конечно, читал.       — Не только учебник по футболу?       Губы Боуэна скривились. Лицо сморщилось. Попался.       — Тебе повезло, что учительница разрешила переписать эссе. Ты должен был получить двойку.       — Знаю. Прости, пап. Я пытался, просто... ну, знаешь. Забыл книгу в Юте, а под конец лета все так закрутилось с футбольным лагерем и всем остальным.       — Это не оправдание.       — Знаю.       — Что ты читал?       — Вестерн Луи Л’Амура. Ружья Тимберленда.       — Сегодня купим еще один экземпляр, чтобы ты взял его в школу и использовал для эссе. — Лендон приподнял брови. — И если тебе нужна помощь или что-то не получается, ты ведь попросишь, да? Спросишь у учительницы или у меня.       — Да, пап.       Пауза. Эммет стоял за плечом Боуэна так неподвижно и тихо, будто не дышал. Голос Лендона смягчился.       — Увидимся дома, я куплю тебе книгу, — он улыбнулся сыну, передавая Dr Pepper. — Удачи на тренировке. Ты справишься.       — Спасибо, пап. — Боуэн улыбнулся. Его взгляд скользнул ко мне. — Рад снова вас видеть, мистер Хейл.       — И я тебя, Боуэн.       Боуэн взял Dr Pepper, и они с моим сыном направились к столу в дальнем углу. Они сели друг напротив друга и погрузились в оживленный разговор. Боуэн достал телефон, положил его между ними и начал листать экран, а Эммет кивал.       Боуэн и Эммет были последними из игроков в очереди. Младшие школьники рыскали в поисках добавки, а за ними тренеры начали наполнять свои тарелки. Мамы убирали пустые подносы, а Лендон стал заталкивать пустые кулеры за наши спины. Мы опустошили двенадцать кулеров с напитками меньше чем за двенадцать минут.       — Я люблю своего сына, я люблю своего сына… — Лендон закатил глаза к потолку, повторяя мантру. Он улыбнулся мне, перекидывая банки с газировкой. — Иногда кажется, что нужно повторять это, чтобы пережить день.       Я фыркнул. Бывали дни, когда мне хотелось встряхнуть Эммета, чтобы вернуть того маленького мальчика, и дни, когда я был готов броситься к его ногам и умолять сказать мне, как преодолеть пропасть между нами. Неужели дело в том, что я жив, а Райли — нет? Что завладело моим сыном?       Я не хотел тонуть во мраке своих мыслей. Это мысли для трех утра, когда смотришь в потолок спальни.       — У Боуэна проблемы с английским?       — Он борется с этим годами. У него дислексия, чтение дается тяжело. Когда он был младше, мы читали вместе — иногда это был единственный способ закончить книгу. Домашка всегда была испытанием. Мы часами сидели за столом для ланча, разбирая учебники страница за страницей. Эссе — самое сложное. Он так хорошо выражает мысли вслух, но переложить их на бумагу… — Лендон покачал головой. — Учитель английского позвонил и сказал, что он не сдал первое эссе. Учитывая, что это вторая неделя школы, ноль за него означает, что у него будет что-то вроде F с минусом, и он не сможет играть в завтрашней игре.       Несмотря на то, что наша жизнь развалилась, мне ни разу не звонили учителя Эммета из-за несданных заданий. В целом, он был хорошим учеником. Но были ли моменты, когда я мог поступить, как Лендон? Посидеть с Эмметом, разобрать алгебру или помочь подготовиться к тесту по испанскому?       — Учитель английского позволяет ему что-то исправить?       — Да, мистер Инглвуд очень лоялен. Он сказал, что Боуэн может приходить до уроков на следующей неделе, чтобы написать эссе за частичную оценку. Примет работу как просроченную. Это отчасти репетиторство, отчасти наказание. Боуэну очень повезло. — Лендон криво усмехнулся. — Хотя мне — не очень. Если Боуэн едет в школу рано, значит, я тоже просыпаюсь рано.       Я нахмурился.       — У него же есть своя машина, да?       — Ага, но ты на него посмотри. Похож он на парня, который может двигаться тихо? Если он проснулся, я тоже не сплю.       Я рассмеялся. Эммет тоже передвигался, как стадо слонов, хотя телосложением он скромнее Боуэна.       — У вас в семье есть гены гигантов?       — Все мужчины со стороны его матери — люди гор. Она сама три фута с кепкой и весит сто фунтов, а Боуэн родился, как шар для боулинга. Теперь он — целый духовой оркестр, куда бы ни пошел.       Тренеры обступили нас, и Лендон уже приготовил для них ряд банок с газировкой.       — Ларсен, — сказал тренер Пирс. — Твой парень готов?       — Он старался довести сегодняшнюю тренировку до совершенства больше, чем свой балл по SAT, — ответил Лендон. — Он готов вести команду.       Пирс ухмыльнулся.       — Не сомневаюсь.       Лендон повернулся ко мне:       — Тренер, это Люк Хейл, отец Эммета.       Тренер Пирс округлил глаза. Он медленно оглядел меня с ног до головы, переложил тарелку и протянул руку:       — Отец Эммета, да? Раньше вас не видел.       Его слова задели меня за живое.       — Я очень горжусь тем, как ваш сын боролся в этом году, мистер Хейл. Он много работал. Вы тоже должны гордиться, — сказал тренер.       — Конечно, я горжусь своим сыном.       — Ему стоит благодарить Боуэна за поддержку. — Пирс взял спрайт и указал на Лендона. — Твой парень не дал Хейлу сдаться. Похоже, он спас этого мальчишку.       — Ну… — Лендон опустил взгляд и провел пальцами по краю стола. Я уставился на него. Что он имел в виду, говоря, что Боуэн спас его?       Тренеры ушли толпой. Вернулся Боуэн, нагружая огромную тарелку лазаньей, кучей чесночных булочек и хватая еще пару бутылок Гаторейда для себя и Эммета. Я улыбнулся Эммету, когда наши взгляды встретились, и посчитал маленькой победой, что он не отвел глаза, как обычно. Затем началась уборка. Мы с Лендоном потащили кулеры на улицу, чтобы слить растаявший лед, а потом перенесли оставшиеся напитки в шкафчик, который спонсоры держали в спортцентре.       Полки от пола до потолка были забиты Гаторейдом, газировкой, снеками, спортивной одеждой, украшениями, флагами и баннерами. Я ошарашенно смотрел на это изобилие родительской гордости.       К тому времени, как мы закончили, мамы управились с едой, сведя все к одному столу, а ребята постепенно перетекли из спортцентра на стадион. Игроки основного состава собрались в кучку в зоне тачдауна, а младшая команда сидела вокруг них полукругами. Лендон повел меня к трибунам, и мы устроились на спинках сидений в первом ряду верхнего яруса.       — После командного ужина старшая команда тренирует младшую. Капитаны руководят, — Лендон указал на Боуэна, который стоял в кучке с Эмметом и парнем в джерси номер 35. Сын Энни. Джейсон. Раннинг бэк.       — Эммет — капитан?       Лендон кивнул.       — Капитан защиты. Первый за восемь лет младшеклассник, выбранный на эту роль. — Он слегка улыбнулся.       — Я не знал. Вообще ничего не знал. — Боже, как бы я хотел знать.       На поле младшие ребята слушали Боуэна с вниманием и напряжением, как прихожане в баптистской церкви. Эммет и Джейсон стояли на краю круга, скрестив руки, наблюдая. Остальная старшая команда расставляла конусы и манекены для блоков, а тренеры сидели на скамейке, взяв вечерний перерыв.       Один раз Эммет взглянул на трибуны. Наши глаза встретились, и я поднял руку, помахав.       — Мама Эммета умерла в прошлом году, да? — голос Лендона был тихим. — Прямо в начале сезона?       Я кивнул.       — Тогда его перевели обратно в младшую команду. Это сильно его подкосило. Тишина. Я сглотнул.       — Боуэн месяцами работал с Эмметом один на один. Было непросто.       Я слышал невысказанные вопросы Лендона: где ты был? Почему тебя не было рядом? Почему ты не знал, что твой сын разваливается на части? Я поерзал, закрыл глаза. Дыши…       — У меня сложилось впечатление, что это была внезапная потеря. Неожиданная.       Я снова кивнул. Воспоминания вспыхивали в голове, как петарды — короткие кадры, что жгли и горели. Эти моменты навсегда останутся выжженными в моем сердце.       — Сочувствую. Не могу представить, как это тяжело.       Это было мучительно, но по неправильным причинам. Я вытер ладони о бедра, вцепился пальцами в колени. Я думал, будет больше скорби. Больше отчаяния, грусти, тоски. Думал, когда шок пройдет, буду скучать по прошлому и страдать от утраты. Но когда вспоминал Райли, чувствовал только пустоту.       — В ее сумочке были бумаги о разводе, — выдавил я. — В день, когда она умерла. Я их нашел. Она месяцами работала с адвокатом.       Моя жизнь вот-вот должна была рухнуть. Она подавала на полную опеку. Хотела дом и шестьдесят процентов всего, плюс алименты. Требовала, чтобы я покинул дом сразу после вручения бумаг. Бумаги — просто чернила на листе, но холодность, жестокость, ненависть в них отняли у меня дыхание.       Если бы она попросила, я бы отдал ей все это и даже больше. Если бы мы поговорили, если бы она пришла и сказала: это больше не работает. Я бы ответил: знаю, уже давно не работает. Что ты хочешь сделать? Я не хотел, чтобы она была так несчастна, что…       Лицо Лендона помрачнело. Он сжал руки и засунул их между колен.       — Мы не были счастливы. Уже давно. Наш брак, наши жизни… все распалось. Мы жили в разных мирах. Но я думал, мы хотя бы поговорим. Если не могли ничего исправить, то…       — Вы никогда об этом не говорили?       Я покачал головой.       — У нас не было шанса. Она умерла, и…       И все, что у меня осталось, — ее ненависть.       А еще ее огромные долги. Кредитки, о которых я не знал, выжаты до предела, личные займы в трех разных банках. Счета, которые она опустошила. Она спустила больше двухсот тысяч за полтора года. Даже разграбила колледжный фонд Эммета. Если были деньги, Райли их тратила. Когда она умерла, этот счет пришел ко мне.       — В ее сумочке было еще кое-что, — я никогда не произносил этих слов. Никогда не говорил это вслух. Думал, унесу секреты Райли в могилу. — Кажется, у нее был роман.       Когда все это обрушилось — все сразу — я сидел на полу в приемном покое. Я не знал, кому принадлежат последние шесть номеров, на которые она звонила, и почему в сумочке Райли были презервативы, бумаги о разводе и сигареты.       Ее безжизненная рука свисала с каталки, словно тянулась ко мне. Я взял ее в последний раз, но ничего не почувствовал. Она больше не была Райли — ни моей женой, ни другом.       — Мне жаль, — голос Лендона был полон боли. Он пошевелился, и его колено слегка коснулось моего бедра. — Я разведен. Не сказать, что развод был ужасным, но… бывают ли хорошие разводы?       Мы оба поморщились. Я сдвинулся, прижав свое колено к его. Лендон с легкостью касался других, а у меня, кроме рукопожатий, других прикосновений не было уже три года. Его пожатия плеча и касания коленом обжигали, как клеймо. В эти мгновения на одну секунду я не был один в этом мире. Я существовал. Я был человеком, и тепло другого человека доходило до меня.       — Что случилось? — я не мог судить о чужом браке, но мне было трудно поверить, что кто-то мог развестись с таким парнем, как Лендон.       Со мной? О да, меня женщины бросали бы запросто.       Лендон взъерошил волосы руками. Каштановые пряди растрепались — ему шло.       — Ну, я гей, — его взгляд метнулся ко мне.       — Энни упомянула об этом раньше. Произнесла речь в стиле «если обидишь моего друга, вылетишь из клуба».       Он засмеялся.       — Она очень за меня переживает.       — Она хороший друг, — я посерьезнел, улыбка угасла.       — Я женился молодым. Ну, не молодым для тех мест, откуда я родом. Я вырос мормоном. Родился и воспитывался в Юте, в Хэппи-Вэлли.       — Мормоном? Я думал, мормоны не принимают геев.       — Многие и не принимают, — колено Лендона задрожало, касаясь моего. — До шестнадцати лет моя жизнь была расписана. Я был неплохим игроком в американский футбол в школе. Не уровня сборной штата, но достаточно хорош, чтобы получить частичную стипендию в Бригам Янг, и четыре года играл в разведывательной команде.       — Разведывательная команда?       — Разведкоманды изучают соперников, с которыми предстоит играть. Ты перенимаешь их стиль, играешь, как они, чтобы основной состав мог понять, с чем столкнется, — его глаза заискрились, когда он улыбнулся. На правой щеке появилась ямочка. — Я могу паршиво сыграть за квотербека и подражать соперникам BYU по конференции двадцатилетней давности.       Я представил его на поле, как его сына. Не такой высокий и внушительный, как Боуэн, но в форме и шлеме — вполне.       — Ты ездил на миссию?       Грусть легла на лицо Лендона, взгляд устремился вдаль.       — Мы решили отложить. Хотели поехать вместе, сказали, что сделаем это, когда дети вырастут.       — Мы?       — Моя бывшая жена. Бетани. Мама Боуэна, — его плечи поникли. — Я правда не знал, что я гей, когда мы поженились. В моем детстве не было варианта быть геем, я даже не думал об этом. Я был классическим домашним ребенком, — он улыбнулся, с тоской и грустью. — Мы с Бетани влюбились еще в средней школе. Встречались всю старшую школу. Вместе поступили в BYU. Поженились сразу после выпуска. Я устроился помощником юриста, жена работала в церкви. Родился Боуэн. Моя фирма в итоге оплатила мне юридическую школу… — он развел руками. — И мои глаза открылись. Сначала в юршколе, потом, когда меня подключили к крупным клиентам. Пришлось ездить за пределы Хэппи-Вэлли, и я понял, что я не совсем тот, кем себя считал. Я хотел того, чего не понимал. — Он посмотрел на меня, на его лице отразился тот потерянный и напуганный парень, которым он был тогда. — Но дома у меня были жена и маленький сын. Я не знал, что сказать.       — И что ты сделал?       — Пробовал терапию. Разумеется, мормонскую. Их совет был молиться. Понимаешь, проблема не в самом влечении, а в том, чтобы действовать согласно ему. Хотеть жить как гей, а не молиться о силе побороть это желание, — он пожал плечами. — Но мои чувства не уходили. Мое осознание себя как гея только укреплялось.             — Ты пробовал нецерковную терапию?       — К счастью, да. У меня был наставник в юридической фирме, и я открылся ему. Разрыдался прямо в его кабинете, и он направил меня к отличному психологу. Я взял две недели отпуска и каждый день работал над собой. Кто я? Чего я хочу от жизни? Что мне нужно?       — Как ты вообще начал разбираться?       — С основ, — Лендон улыбнулся. Его бедро прижалось к моему. — Я Лендон Ларсен. Я гей. Я отец Боуэна. И… — он глубоко вдохнул. — Я решил, что должен стать бывшим мужем Бетани. У нас не было будущего, как только я принял себя.       — Как она это восприняла?       Лендон вздохнул.       — Были дни, когда я жалел, что осознал свою гомосексуальность. Хотел засунуть все это обратно в коробку, спрятать и вернуться к семье, чтобы жить, как мы планировали.       — Это было бы неправильно.       — Нет, я знал, что это неправильно, но все равно было тяжело. Мучительно. Много слез. Но решение быть собой привело меня к внутреннему покою, и с годами оно только укрепилось.       — Ты с кем-то встречаешься?       — Нет, — быстро ответил он. — Нет, ни с кем. Мой приоритет — Боуэн и быть отцом.       — Ну, похоже, ты с этим справляешься. Я всю неделю мысленно называл тебя Суперпапой.       Лендон громко рассмеялся, и я улыбнулся, глядя, как он запрокидывает голову.       — Какой уж я Суперпапа? Ты же видел, как мой сын забил на эссе по английскому?       — Я вижу, как вы общаетесь. У вас связь. Я бы все отдал, чтобы у нас так же было с Эмметом.       Лендон с серьезный видом прислонился к моему плечу.       — Будет. Эммет хороший парень. Вы оба прошли через ад. Вы раньше были близки?       Я не мог говорить. Слова застревали. Нахлынули воспоминания. Субботнее утро, блинчики с шоколадной крошкой. Рисование вместе. Выбери 99, приятель.       — Были близки. Очень. Очень близки.       — Вы вернете это. Ты и Эммет должны снова найти друг друга. Ты делаешь хорошее дело. Приезжаешь сюда. Волонтеришь. Все складывается из мелочей.       Боже, как я хотел ему верить. Хотел верить, что пропасть между мной и Эмметом, этот разрыв между нами, можно преодолеть. Я грыз краешек губы, наблюдая, как Эммет учит младших парней спринту после старта. Еще неделю назад даже этот момент казался невозможным. Но вот я здесь, в новой футболке, на тренировке Эммета. И, как ни странно, я понял, что был с другом.       — Ты просто хочешь, чтобы я помогал тебе с кулерами, — я толкнул Лендона плечом.       — Приходи завтра на игру, и я покажу, как именно хочу тебя использовать.       Лендон мгновенно стал пунцовым, едва слова слетели с его губ. Уши потемнели, щеки вспыхнули. Он напрягся, отодвинулся, застонал, пряча лицо в ладонях.       — Прости, я совсем не то имел в виду…       Я расхохотался. Согнулся пополам от смеха, идущего из глубины живота. Когда я в последний раз так смеялся?       — У тебя такое лицо, Лендон!       Лендон все еще был пунцовым, особенно щеки и уши.       — В общем, — сказал он, смахивая пылинку с бедра. — О чем мы говорили?       Мне пришлось потереть глаза, чтобы убрать слезы от смеха.       — Точно. Моя бывшая. Бетани осталась в Юте с остальной родней.       — Что привело тебя и Боуэна сюда?       — Боуэн с юных лет был звездой футбола. Как и Эммет, да? По-настоящему выдающиеся игроки всегда выделяются.       Я пожал плечами. Если бы я знал, на что обращать внимание во время тех детских игр.       — Мы с Бетани пытались решить, какая старшая школа лучше для Боуэна. Оставаться в Хэппи Вэлли? В Прово? Солт-Лейк? Боуэн сам пришел к нам и спросил, можем ли мы с ним переехать в Техас, чтобы он пошел в здешнюю школу. Техас лучше для будущих футбольных звезд, чем Юта, и он сказал, что хочет поступить в Университет Техаса. Это чуть не разбило сердце моему отцу. Университет Бригама Янга убил бы за то, чтобы заполучить Боуэна.       — Он подавал документы в BYU?       Лендон покачал головой и сменил тему.       — Боуэн ездит к маме каждое лето, а во время сезона она приезжает на большинство его домашних игр.       — Ты все еще мормон?       — Меня объявили отступником, когда я сделал каминг-аут, — сказал он. — Теперь, наверно, я ближе всего к агностику.       — А Боуэн?       — Боуэн сам решает. Здесь он в церковь не ходит, но с мамой посещает, когда гостит у нее. Он выберет свой путь.       — Значит, Боуэн знает? Все? Не только про развод, но и почему? Энни сказала, что ты открытый гей, и, ну, ты сам только что сказал, что ты гей… — я запинался, не знал, что говорю и что пытаюсь спросить.       — Боуэн знает, что я гей. Для меня было важно быть с ним честным.       — Он всегда нормально к этому относился?       Лендон посмотрел на дальнюю сторону стадиона.       — В четвертом классе Боуэна однажды отстранили от школы. Он подрался с другим мальчиком. Боуэн повалил его на землю, и понадобилось трое учителей, чтобы его оттащить. Уже тогда он был здоровяком.       Боуэн казался добродушным великаном. Я не мог представить, чтобы он ударил кого-то.       — Оказалось, тот парень издевался над Боуэном. Говорил, что его папаша, мол, ублажает дьявола, и что меня выгнали из церкви, потому что я хотел переспать со всеми другими отцами, и им пришлось защищаться.       — Боже, — пробормотал я.       — Когда я забрал его из школы, он обнял меня так сильно, как никогда в жизни. Даже дома не отпускал. Плакал часами. Я все спрашивал, хочет ли он поговорить, но он только мотал головой. Просто сидел у меня в объятиях. Я чувствовал себя худшим родителем на свете, потому что это из-за меня мой сын страдал.       — Ты не…       Он перебил меня.       — Единственное, что Боуэн сказал в тот день... Когда слезы высохли, он очень серьезно заявил, что пока он рядом, мне не придется бояться хулиганов. Сказал, что разберется со всеми злодеями, чтобы я мог быть собой. Мое тело сжалось, будто меня ударили по обеим почкам.       — У тебя классный сын. И у него классный папа. — я прислонился к его плечу. — Суперпапа.       Лендон усмехнулся, и мы замолчали, наблюдая за полем и нашими сыновьями. Боуэн работал с квотербеками, а Эммета окружала группа защитников, пока он показывал технику прохода.       — Ты ел? Перед тем, как приехать?       Я оторвал взгляд от поля, от Эммета, и посмотрел на Лендона.       — Нет. — Я не ел с тех пор, как проигнорировал половину своего салата за ланчем.       — Есть остатки еды, — он кивнул в сторону спортивного центра. — Сейчас там, наверное, как на посиделках за кофе. Все обычно берут тарелки и болтают до конца тренировки.       — Ты не смотришь за Боуэном?       — Иногда смотрю. Но Боуэн оберегает эти тренировки. Он стесняется того, что здесь делает. Даже не включил их в свои заявки в колледж.       — Боуэн стесняется? Чего?       Лендон кивнул.       — Он мой сын.       — Ты стесняешься?       Его улыбка стала неуверенной.       — Если голоден, что скажешь, если мы пойдем в место потише? Ты только что получил большую дозу футбола. Не хочешь перерыв?       Будто Лендон читал мои мысли. Или, может, я не так уж хорошо скрывал, что творится внутри. Неужели я уже выглядел, будто отчаянно ищу выход? Как и мой сын, я не был любителем тусовок. Большие сборища заставляли меня искать укромный уголок. А вот это, с Лендоном, мне всегда нравилось больше всего: найти кого-то, с кем можно сблизиться, и исследовать потаенные алмазные жилы друг друга.       Мой желудок заурчал так громко, что мы оба это услышали. Лендон улыбнулся.       — Ага. Пойдем отсюда.