Курс на Арктику

Раннее утро застилало Копенгагенский рейд молочным, неподвижным и довольно холодным туманом. «Заря», пришвартованная еще на рассвете у длинного гранитного пирса, казалась призрачным серым замком, чьи очертания терялись в сырой дымке. Воздух был густ и своеобразен: солёная сырость Финского залива смешивалась со сладковатым запахом какао из камбуза и едкой краски — где-то рядом, на старой двухмачтовой шхуне, уже кипела работа. Стояла та особая, зыбкая тишина порта, когда ночные шумы стихли, а дневные ещё не начались. На палубе «Зари» было немноголюдно. Вахтенные, зябко кутаясь в бушлаты, лениво перебрасывались словами. Кто-то курил, сплёвывая в воду цвета мокрого асфальта. В шесть утра на набережной, освещённой редкими жёлтыми фонарями, появилось движение. Как будто по незримому сигналу, со стороны города потянулись велосипедисты. Солидные мужчины в кепках, женщины с сетчатыми сумками, подростки. Они подкатывали к пирсу, останавливались, опираясь на педали или руль, и разглядывали советское судно с типично скандинавским, сдержанным любопытством. Первым осмелился подойти упитанный, розовощёкий датчанин лет пятидесяти, безбородый, в аккуратном клетчатом костюме и кепке-восьмиклинке. Он солидно, чуть переваливаясь, подкатил на чёрном велосипеде к самому трапу, пристроил его к тумбе, отвязал от багажника два небольших, поношенных кожаных чемоданчика и, к удивлению вахты, резво и уверенно взбежал по сходням. — Гутен морген! — бодро провозгласил он, ставя чемоданы на палубу рядом с ящиком с тросом. Матросы переглянулись. Датчанин, не смущаясь, щёлкнул замками, распахнул крышки и жестом фокусника, извлекающего кролика, продемонстрировал содержимое. На бархатных подушечках, аккуратно разложенные рядами, лежали резинки для подтяжек всех цветов радуги, перламутровые и роговые пуговицы, галстуки в горошек и в полоску, манжеты, запонки и прочие галантерейные сокровища. Торговец выпрямился, окинул недоумевающих моряков и членов экспедиции, начинавших подтягиваться на шум, победоносным взглядом и разразился пламенной речью на ломаном немецком. — Мейне херрен! Зи хабен эйнен гросен, важнен рейсе фор зих! Капитал! Арктик! Кальт! — Он драматично потер руки, изображая холод. — Абер… абер… — тут его лицо приняло выражение глубокого сострадания, — вер хабен зи хенде, манжетен, кнопфен? Найн! Я, Оскар Мёллер, принёс зи хир аллес! Аллес! Золиде! Шён! Практиш! Яков Штольман, стоявший у поручней с железной кружкой остывающего чая, невольно улыбнулся. Он наблюдал за этой сценой с самого начала. Отставив кружку, Штольман подошёл ближе, чтобы лучше слышать. — Он спрашивает, — перевёл Яков на русский, обращаясь к собравшимся, — готовы ли мы к большому путешествию в Арктику. И сожалеет, что мы, наверное, забыли взять запас пуговиц и подтяжек. Обещает, что у него всё солидное, красивое и практичное. Раздался сдержанный смех. Кто-то из молодых матросов, парень с Волги, не удержался: — Дядь, да мы ж не на бал, а во льды! Там, гляди, такая шуга пойдёт, что не то что пуговицы, корабельный винт оторвёт. Нам бы тёплую фуфайку лишнюю, а он про галстуки печётся! Яков перевёл шутку примерно, опуская специфические детали. Оскар Мёллер нахмурился. Он не понимал юмора, но понимал тон. Его розовое лицо слегка поблёкло. — Нейн? — переспросил он, разочарованно. — Никс кнопфен? Никс хенде? — Никс, — мягко, но твёрдо сказал Яков по-немецки. — У нас всё есть. Спасибо. Датчанин тяжело вздохнул, словно присутствовал при акте вопиющей безответственности. Он начал с театральной медлительностью укладывать свои «сокровища» обратно в чемоданы, щёлкнул замками, взял их в руки. Спускаясь по трапу, он обернулся и выпалил последний аргумент: — Зи вирден зих эриннерн! Вен ди кнопфен капут — зи вирден ан Оскар Мёллер денкен! Он уселся на велосипед и отчалил в туман, оставив на палубе смех и покачивание головой. — Нашлёлся пророк, — проворчал кто-то. Яков снова взял свою кружку. Влажный холод пробирался под одежду. Он собирался было спуститься в кают-компанию за горячим, как к нему подошёл Коробейников. Завхоз выглядел, как обычно, — немного уставшим, но собранным, словно часовой механизм, который даже во сне тикает. Его доброе, усатое, широкое лицо в кепи было озабоченным. — Ну и клоун, — кивнул Антон в сторону удаляющегося велосипедиста. — А ведь в каждой шутке… Яков Платонович, вы же языки хорошо знаете. Английский, немецкий? — Сносно, — подтвердил Яков, гадая, к чему ведёт разговор. — Отлично. Значит, будете нашим гидом-переводчиком. Сейчас Лисин должен собрать, зарплату выдаст в датских кронах, это чтоб не ходить тут нищими. А у нас с вами, — Коробейников понизил голос, приняв деловой вид, — дело есть. Верфь «Бурмейстер и Вайн», что строила «Зарю», здесь, в Копенгагене. Пока судно на гарантии, они обязаны устранить недоделки, там по машине кое-что, по вентиляции, подшипники греются опять же. Я технадзором буду. А параллельно у нас с вами главная задача: купить лимоны, огурцы, еще кое что... Он вытащил из кармана куртки смятый листок. — Вот список от нашего врача. Лимоны, свежие огурцы, лук зелёный, яблоки, консервы датские. Всё, что может храниться хотя бы месяц. Вы знаете, что такое цинга? Я — нет, и не хочу узнать. В Мурманске своё возьмём, но там уже не датское качество. Здесь у нас последний шанс затариться по-человечески. Поможете? Без языка я тут только руками махать смогу. Яков почувствовал знакомый прилив энергии. Конкретное дело, техника, переговоры, это была его стихия. Это отвлекало от тяжёлых мыслей о недавнем разрыве с Аней, от её обиженного, недоумевающего взгляда, который стоял перед глазами всю сегодняшнюю ночь. — Конечно, помогу, — ответил он быстро. — Только когда? — Час-полтора на сборы после инструктажа Лисина. Встречаемся у трапа. Я ещё со старшим механиком, вы с нами. — Договорились, — кивнул Яков. Коробейников хотел уже уйти, но задержался. Он посмотрел на Якова внимательнее, прочитав в его напряжённой позе что-то кроме готовности к работе. — Дело-то житейское, Яков Платонович, — сказал он вдруг, по-свойски. — Все мы на нервах. Не грустите. Плавание, оно ведь не только море качает. И люди… они тоже качаются, с полюса на полюс. Сегодня стены, завтра опять мосты. Не принимайте близко к сердцу. Работа для думающего человека лучший лекарь от хандры. Особенно наша, арктическая. Она эгоизм и индивидуализм выжигает. Антон Андреевич хлопнул Якова по плечу и зашагал к носовому трюму, где уже слышались голоса и звон железа — механики готовили к выгрузке несколько ящиков с бракованными деталями для замены на верфи. Яков остался один. Он посмотрел на рассеивающийся туман. Из него проступали островерхие крыши, шпили церквей, силуэты кранов. Чужой город. Последний большой порт перед бескрайними, безлюдными льдами. И где-то здесь, на этой же палубе, была она. Девушка, которая стала для него загадкой и болью. Он сжал холодные поручни. Через час предстояло идти в город. Делать конкретное, полезное дело. Закупать лимоны и огурцы для людей, которым предстоит целый год бороться со льдом и темнотой. Яков глубоко вдохнул влажный воздух и пошёл собираться. Пусть сегодня всё будет просто. Кают-компания «Зари» к девяти утра была полна. Стоял густой, тёплый гул голосов, смешанный с запахом свежего хлеба, жареных яиц и влажного сукна. Весь цвет экспедиции собрался здесь: молодые учёные в просторных рубашках, механики в тельняшках, матросы, побрившиеся и аккуратно одетые по случаю. Все ждали Лисина. Глава экспедиции назначил общее собрание на девять, и пунктуальность была его вторым «я». Анна стояла у большого иллюминатора, глядя на уже полностью проступивший в солнечных лучах город. Она пришла одной из первых, заняла место в стороне, чтобы не быть в центре. Сегодня на ней была не обычная рабочая двойка, а тёмно-синий, почти чёрный костюм из грубоватой шерсти, сшитый по её эскизу портнихой на Васильевском. Крой был строгим, матросским: широкие брюки, короткий бушлат с отложным воротником и двумя рядами деревянных пуговиц. Он дисциплинировал фигуру, подчёркивал прямоту плеч и тонкую талию, но при этом был удобен и практичен. Её тёмно-русые, почти каштановые волосы, обычно собранные в простой узел, сегодня были заплетены в тугую, толстую косу. Это открывало длинную, изящную линию шеи и делало её лицо, с высокими скулами и большими, слишком серьёзными для её возраста глазами цвета зимнего неба, ещё более хрупким и отстранённым. Она чувствовала себя защищенной. После недавней молчаливой грубости Якова, после его ледяного, намеренного отворота, ей нужна была защита. Одежда - лучшая защита. Она превращала её в сотрудника экспедиции, в метеоролога Иванову, стирая урожденную дворянку Анну Миронову с её обидой и непонятной тоской. Дверь открылась. Вошёл Кирилл Владимирович Лисин. Он был, как всегда, безупречен: тёмно-серый английский костюм, белоснежная сорочка, галстук с едва уловимым бордовым отливом. Его появление действовало как заклинание — гул стих почти мгновенно. «Красивая картинка», — мелькнуло у него в голове, когда взгляд скользнул по собравшимся и на секунду задержался на Ане. Он оценил костюм, отметил про себя изящный намёк на морскую форму и индивидуальный пошив. «Вкус есть. Не барышня-мещанка, стремится к стилю, к лаконичности. Хорошо. Очень хорошо». — Товарищи, доброе утро, — начал Лисин своим бархатным, негромким голосом, который, однако, был слышен в каждом углу. — Поздравляю с благополучным прибытием в Копенгаген. Это наш первый заход в иностранный порт, но отнюдь не туристическая вылазка. Он обвёл всех спокойным, властным взглядом. — Стоянка — шесть суток. Задачи две. Первая: судостроительная верфь «Бурмейстер и Вайн», где строилась «Заря», устранит по гарантии выявленные за время перехода из Ленинграда недоделки. В основном по главной машине и системе вентиляции. Работой будет руководить товарищ Коробейников. Вторая задача — пополнение запасов. Особый упор на на свежие овощи, фрукты, квашеную капусту, некоторые консервы. Профилактика цинги не пустой звук. Закупками займётся тоже завхоз, при необходимости с привлечением помощников. Просьба всей команде оказывать посильную помощь. В комнате пронёсся одобрительный шёпот. Лимоны, огурцы, яблоки, другие вкусные и полезные продукты — это звучало как музыка. — Теперь о приятном, — тон Лисина стал чуть теплее, почти отеческим. — По случаю захода в капиталистическую страну и во избежание… гм, неловких ситуаций, руководством Главсевморпути принято решение произвести первую выплату судового содержания. В датских кронах. Он сделал паузу, давая словам достичь цели. В глазах многих вспыхнул неподдельный, живой интерес. Иностранная валюта! Для большинства это были первые в жизни «настоящие» заграничные деньги. — Курс установлен при содействии нашего полпредства, он справедливый. Суммы выдаются согласно штатному расписанию. Подходите по одному, товарищи. Он кивнул своему помощнику из полпредства, молодому человеку с портфелем, и тот встал за один из столов, выложив пачку конвертов. Началась нестройная, но организованная очередь. Лисин остался стоять в стороне, наблюдая. Он видел, как загорались глаза у молодого радиста Вадима, как сдержанно улыбнулся пожилой доктор Никитин, пересчитывая хрустящие банкноты. Нина подошла одной из первых. Получив конверт, она задержалась, прижав его к груди. Её глаза, подведённые сегодня особенно тщательно, искали взгляд Лисина. Поймав его, она сделала едва заметный шаг вперёд и прошептала так, чтобы слышал только он: — Кирилл Владимирович… а мне? Всё… как обычно? Лисин не изменился в лице. Его губы чуть тронула та самая, идеально отрепетированная полуулыбка. — Твоё у меня, Нина. Не волнуйся, — сказал он тихо, но в голосе прозвучала сталь, отрезающая дальнейшие вопросы. Он видел, как вспыхнула в её глазах обида, быстро сменившаяся пониманием и ядовитой покорностью. «Мелкая дура, — подумал он без малейшей нежности. — Нет, моя дорогая. Ты теперь — наблюдатель. А моя награда требует терпения». Нина, отлично поняв, что ветер неуловимо меняется, отвернулась, сжав конверт так, что бумага смялась. «Ну хорошо, — ядовито подумала она, спускаясь вниз по коридору. — Не зайду. Все эти шесть дней. Спать буду одна. Пусть помучается. Посмотрим, как надолго его хватит». Аня подходила, когда очередь почти растаяла. Она двигалась легко и тихо, её коса лежала тяжёлым, глянцевым шнуром. Протянула руку. Помощник вручил ей конверт. — Спасибо, — тихо сказала она. — Хорошей прогулки на берегу, — улыбнулся молодой человек. Она почувствовала на себе взгляд. Тяжёлый, изучающий, влажный. Взгляд Лисина. Не оборачиваясь, Анна сунула конверт в глубокий карман бушлата. Деньги её не радовали. Они были просто ещё одним фактом этой новой, чужой жизни. На что их тратить? На книгу? На ещё одну пару тёплых носков? Мысли путались. Главное — пройти сейчас мимо Штольмана, не встретиться глазами, не выдать того смятения, которое клокотало внутри уже несколько дней. Она быстро кивнула в сторону Лисина и вышла в коридор, к еще прохладному воздуху открытой палубы. Яков получил свой конверт одним из последних. Он взял его, сунул во внутренний карман лётной куртки, даже не взглянув. У него, помимо скромного советского содержания, в потайном отделении чемодана лежала пачка американских долларов — его собственные сбережения и часть денег отца «на всякий случай». Эти датские кроны были для него просто бумажками. Яков подумал, что, может, купит в городе какую-нибудь редкую техническую книгу на английском или новый, точный микрометр. Вещь. Предмет. Нечто, что не имеет отношения к чувствам. Проходя мимо Лисина, Яков почувствовал тот же оценивающий взгляд, что и Аня. Он встретил его прямо, нейтрально. Лисин слегка кивнул. — Штольман. Я слышал, вы помогаете Коробейникову. Отлично. Ваше знание языков для нас большое подспорье. — Дело нужное, — коротко ответил Яков. — Именно, — согласился Лисин. И добавил, уже обращаясь ко всем оставшимся, повышая голос: — Товарищи! Ещё одно напоминание. Вы находитесь за границей. Каждый ваш шаг, каждое слово могут быть истолкованы определённым образом. Ведите себя достойно. Помните, что вы — лицо не только экспедиции, но и своей страны. Отдыхайте, смотрите, совершайте покупки, но без излишеств и эксцессов. Удачи! Кирилл Владимирович повернулся и вышел в свою каюту, оставив после себя смесь облегчения и возбуждения. Кают-компания взорвалась говором. — Наконец-то! Зарплата! — радостно сказал Вадим-радист. — Думаю, мороженого стоит попробовать. Говорят, тут отличное! — А я жену по приезду сувениром приличным порадую, — мечтательно произнёс один из матросов. — Фарфоровую кошечку какую-нибудь. Яков стоял в стороне, наблюдая за этим оживлением. Его взгляд сам собой искал в толпе тёмно-синий костюм и светлое лицо. Он увидел Аню — она уже была на палубе, прислонившись к поручням, глядя на город. Солнце золотило её косу, играло на деревянных пуговицах её странной, красивой формы. Недавняя обида в её глазах, его собственная глупая, ревнивая грубость — всё это вдруг показалось ему мелким и ничтожным на фоне этого утра, этого города и долгого, опасного пути, что ждал их впереди. Но мост был сожжён им самим. И Яков не знал, как, и даже — нужно ли, начинать строить его заново. Штольман развернулся и пошёл к трапу, навстречу Коробейникову, верфи, ящикам с лимонами и простому, понятному делу. Город встретил их ослепительным, но нежарким солнцем и пронзительной чистотой. Воздух, смешанный с запахом моря, свежей выпечки и дёгтя, казался гуще ленинградского. Две группы покинули борт «Зари» почти одновременно, но, не сговариваясь, выбрали разные маршруты. В первой группе были Штольман и Коробейников. Они шли по набережной Лангелинье, минуя ряды старинных складов из красного кирпича, превращённых в мастерские и кафе. Коробейников, с деловым видом сверяясь со списком и картой, был сегодня не столько завхозом, сколько мужем и будущим отцом. — Вот здесь, кажется, поворот на верфь, — пробормотал он, но в голосе не было обычной сосредоточенности. Он помолчал, глядя на чайку, неподвижно замершую на фонарном столбе. — Яков Платонович… а вам в небе страшно бывало? Яков, шагавший рядом в лётной куртке и кепке, удивлённо взглянул на него. — В полёте? Бывало. Особенно когда мотор чихать начинает над горами. — А если не в полёте, — Антон махнул рукой. — А за другого. За того, кто от тебя зависит целиком и полностью. Яков понял. Он замедлил шаг. — Софья? — спросил он тихо. Коробейников кивнул, его доброе лицо стало вдруг усталым и потерянным. — Она у меня крепкая. Духом как сталь. Но врачи-то что говорят? «Первая беременность, условия экстремальные, предсказать невозможно…» И эта зимовка. Темнота, холод, изоляция. А если что-то пойдёт не так? На острове Седов, где мы сменим зимовщиков, станция есть, но она полевая. Не роддом. Никитин, наш врач, молодец, но он не акушер-гинеколог. И как я ей, Софье, скажу, что я её в такую… в такую западню привёл? Ведь это у нее гормоны, в я здравомыслящий человек... был. Голос Коробейникова дрогнул. Он отвернулся, делая вид, что разглядывает парусник вдали. Яков молчал несколько секунд, подбирая слова. Он вспомнил Аляску, стойбище инуитов у мыса Ном, куда летал с почтой и медикаментами. — На Аляске, в стойбищах, — начал Штольман медленно, — женщины рожают в ярангах. Из удобств там только шкуры, тёплая вода, да старая женщина-повитуха, которая помнит всех. Мороз за сорок за стеной, ветер воет. И ничего. Рожают. Дети крепкие появляются. Знаете почему? Коробейников смотрел на него с надеждой, смешанной с недоверием. — Почему? — Потому что это не болезнь, — твёрдо сказал Яков. — Это самая древняя сила. И когда вокруг не больничные стены, а твои люди, твой дом, пусть даже это временный дом во льдах… эта сила только крепчает. Софья не одна. Вы с ней. Вся экспедиция с ней. Мы, мужики, может, и не поможем прямо, но обеспечим тепло, еду, безопасность. А врач Никитин… Я с ним разговаривал. Он опытный, умный и руки у него золотые. Он не растеряется. И вы не растеряетесь. Яков говорил без пафоса, просто констатируя факты. И в этой простоте была такая убеждённость, что Антон почувствовал, как тяжёлый камень у него на груди слегка сдвинулся. — Вы думаете? — спросил он, уже почти веря. — Я в этом уверен, — отозвался Яков. — А тревожиться будущему отцу, это нормально. Значит, любите. И это лучшая защита для Софьи Андреевны и для ребёнка. Они дошли до кафе с маленькими круглыми столиками на тротуаре. Зашли, заказали по чашке крепкого кофе. Сидели молча, наблюдая за городским потоком: велосипедисты, извозчики, редкие автомобили. — Спасибо, Яков Платонович, — наконец сказал Коробейников. — Вы… вы удивительно зрелый для своих лет. Яков усмехнулся, размешивая сахар. — Научила жизнь между мирами. Когда ты нигде не свой до конца, начинаешь смотреть на вещи иначе. Видеть суть, а не оболочку. Штольман чувствовал себя с Коробейниковым легко. Здесь не было ни любовного треугольника, ни скрытых угроз, ни игры в кошки-мышки. Были двое мужчин, говорящих о жизни, работе и ответственности. Это было исцеляюще просто. ——— Во второй группе были: Аня, Софья и Вера Липина. Путь девушек лежал в сторону старого города, к узким улочкам и маленьким паркам. Софья, уже слегка округлившаяся, но по-прежнему легкая в движениях, взяла Аню под руку ещё у трапа. — Аня, пойдём со мной. Пройдёмся, воздухом подышим. Для здоровья. — Мне бы данные проверить, синоптические карты… — машинально начала отнекиваться Аня. У неё действительно не было настроения. Образ Якова, холодно отвернувшегося от неё пару дней назад, стоял перед глазами, как незаживающая царапина. — Работа подождет, — мягко, но настойчиво перебила Софья. Её тёмные глаза смотрели умно и тепло. — А я хочу присмотреть кое-что для малыша. Антон весь в работе, на верфь ушёл. А мужской взгляд на распашонки… он своеобразный. Аня хотела отказаться, но увидела в глазах Софьи тихую просьбу. Она кивнула. К ним тут же присоединилась Вера Липина, молоденькая медсестра экспедиции, круглолицая блондинка с толстыми косами, невероятно говорливая. Она вспорхнула к ним, как птичка. — Ой, вы в город? Я с вами! Я тут уже вчера разведала, где лучшие булочные! Три девушки бодро зашагали по мощёным улицам. Сначала Аня шла молча, отгораживаясь от мира стеной собственных мыслей. Но город брал своё. Яркие вывески, улыбающиеся прохожие, запах жареного миндаля из кондитерской, смех Веры, без устали комментировавшей всё вокруг, всё это понемногу размывало её оборону. — Смотрите, какая церковь! Прямо как игрушечная! — Ой, Аня, посмотри на того щенка! Он на нас так смотрит! Какой милый! — Давайте зайдём в этот сквер, там, кажется, фонтан! Аня нехотя позволяла вести себя, но постепенно её плечи распрямились, а скованность в лице растаяла. Она даже улыбнулась, когда Вера, пытаясь догнать голубей, чуть не угодила в лужу. Они вышли на небольшую площадь, где располагался рынок. Это был ряд аккуратных прилавков под зонтами: цветы, овощи, вязаные вещи, простенькие сувениры. Софья сразу потянулась к лотку, где лежала детская одежда. Она перебирала крохотные шерстяные носочки, шапочки, слюнявчики с вышивкой. Её лицо светилось таким трепетным, таким чистым счастьем, что Аня застыла, глядя на неё. — Вот эта, — прошептала Софья, поднимая тонкую хлопковую распашонку, белую, с едва заметной голубой вышивкой у горловины. Она прижала её к щеке, закрыла глаза. — Какая мягкая… Продавщица, пожилая датчанка, что-то ласково сказала, улыбаясь. Софья смутилась, словно пойманная на чём-то очень личном, но глаза её продолжали сиять. Она заплатила несколько монет, и женщина бережно завернула покупку в тонкую бумагу. Аня смотрела на этот маленький, интимный ритуал, и в её душе что-то болезненно дрогнуло. Это была такая простая, такая земная радость, выбирать вещи для своего нерождённого ещё ребёнка. Радость, в которой не было места ни государственным тайнам, ни украденным метрикам, ни сложным отношениям с коллегой-американцем. Это была жизнь в её самом ясном, самом настоящем проявлении. И ей, Анне, было до боли завидно. Не по-чёрному, не со зла, а от осознания собственной чудовищной оторванности от таких простых вещей. У неё не было семьи. Не было дома. Не было человека, с которым можно было бы разделить такую тихую, сокровенную надежду. И тогда, движимая внезапным, острым порывом, желанием хоть как-то прикоснуться к этому тёплому миру, хоть на минуту стать его частью, она подошла к прилавку. — Это… для малыша? — спросила она у продавщицы по-немецки, указывая на вязаные пинетки и крохотный теплый конверт. — Да, конечно, фройляйн. Всё ручной работы, из самой мягкой шерсти, — ответила женщина. — Я возьму это. И это. И эти шапочки, пожалуйста. И этот комплект, — Аня говорила быстро, почти лихорадочно, указывая на вещи одну за другой. Она не думала о цене. Она думала о том, как Софья будет разворачивать эти свёртки где-нибудь в каюте «Зари», как будет улыбаться, показывая Антону. Она вытащила свой конверт с датскими кронами, только что полученный от Лисина. Когда продавщица назвала сумму, Вера ахнула. Это была почти три четверти месячного содержания Ани. Но та, не моргнув глазом, отсчитала купюры. У неё в кошельке осталась лишь небольшая часть, «на книгу и кофе», как она мысленно оправдалась перед собой. — Аня, что ты делаешь! Это же целое состояние! — шепотом воскликнула Софья, увидев пакет с покупками. Аня повернулась к ней. Её лицо было серьёзным, но в голубых глазах светилась редкая, тёплая искорка. — Это подарок. От всех нас. От ученых экспедиции, — сказала она тихо. — Чтобы малыш знал, что его ждут не только родители. Чтобы ему было тепло. Софья посмотрела на неё, и её глаза наполнились слезами. Она не смогла ничего сказать, только обняла Аню крепко, по-сестрински, прижавшись щекой к её плечу. Вера стояла рядом и утирала носовым платочком внезапно навернувшиеся слёзы умиления. В этот момент, держа в руках тяжёлый пакет с шерстяными вещами, пахнущими овечьей шерстью и свежестью, Аня почувствовала странное облегчение. Она потратила почти все свои деньги. Но впервые за долгое время она потратила их не на выживание, не на поддержание маски, а на что-то настоящее. На добро. И это чувство было сладким и горьким одновременно. Горьким — потому что это был подарок в чужую жизнь, в которую ей самой не было пути. Сладким — потому что хоть на миг она перестала быть одинокой Аней Ивановой, а стала просто женщиной, делающей доброе дело для другой женщины. Это было мало. Но это было хоть что-то. Центральная площадь, украшенная цветущими клумбами и бронзовым фонтаном в виде тритона, стала точкой нелепого и неизбежного пересечения двух групп. Яков с Коробейниковым, возвращавшиеся с верфи с чувством выполненного долга (недоделки были приняты в работу, закупка овощей организована), решили срезать путь к порту через этот зелёный сквер. Аня, Софья и Вера, уставшие, но довольные, с покупками в руках, искали тенистую скамейку, чтобы передохнуть. И вот, обогнув чашу фонтана, две группы оказались лицом к лицу. Замерли. На несколько секунд воцарилась напряжённая, неловкая тишина, нарушаемая лишь плеском воды. Яков и Аня, словно по команде, опустили глаза. Он увидел её туфли, покрытые городской пылью. Она — его прочные, поношенные полусапоги. Между ними висело незримое облако недавней обиды и его собственной глупой гордости. Первыми пришли в себя Коробейниковы. — Софа! Здравствуй, жена! — радостно воскликнул Антон, широко улыбаясь и делая шаг вперёд. — Антон! Вот встреча! — лицо Софьи просияло. Она потянула за руку Аню. — Смотри, кто у нас! И мы тебя не искали, само так вышло! Неловкость немного рассеялась, сместившись на периферию, но не исчезнув. Коробейников, заметив объёмистый пакет у жены, взял его. — Что это у тебя? Небось, пол-Копенгагена скупила? — Не я одна, — с лёгким смущением сказала Софья и кивнула на Аню. — Вот наша благодетельница. Практически всё своё жалованье потратила на приданое нашему бутузу. Смотри. Она приоткрыла пакет, показав мужу свёртки с шерстяными вещами. Антон заглянул внутрь, и его лицо, всегда немного озабоченное, смягчилось до неузнаваемости. Он повернулся к Ане, которая стояла, потупив взгляд, чувствуя себя неловко от этого внимания. — Анна Ивановна… Это… я слов не нахожу. Спасибо вам. Огромное, человеческое спасибо. — Да бросьте, — сдавленно проговорила Аня, махнув рукой. — Это же… это для общего дела. Чтобы все были в тепле. Яков, стоявший в стороне, наблюдал за этой сценой. Он видел смущение Ани, её попытку отшутиться, и в его сердце что-то болезненно сжалось. Он вспомнил её одинокую фигуру на палубе, её строгую, закрытую красоту. И свою собственную грубость. «Вместо тысячи слов», — повторил про себя слова Коробейникова. Да. Именно так. Вера Липина, не выносящая пауз, тут же встряла в разговор, чтобы окончательно развеять остатки напряжения. — Ой, а вы видели того полицейского на углу? Такой важный, усы колечками! Прямо как из книжек! — А на верфи, между прочим, тоже интересно, — подхватил Коробейников, переходя на деловой тон. — Датчане работу знают. Чётко, без суеты. Обещают к четвергу всё сдать. — Говорили, мороженое здесь отличное, — вдруг, неожиданно для себя, вставил Яков. Он сказал это, обращаясь в пространство, но все поняли, к кому в основном был направлен этот мирный, бытовой комментарий. — В том кафе, на углу. Предложение повисло в воздухе. Коробейников тут же его подхватил: — Отличная идея! Давайте все вместе. Я угощаю! В честь… в честь удачных покупок и семейной встречи! Решение было принято. Неловкость, не изжитая до конца, но отодвинутая в сторону общим движением, привела их в небольшое кафе с металлическими столиками под полосатыми тентами. Коробейниковы сели рядом, Вера напротив них, Яков и Аня — друг напротив друга, что было неизбежно, но от этого не менее напряжённо. Первые минуты говорили о еде, погоде, впечатлениях от города. Аня отвечала односложно, перемешивая ложкой ванильное мороженое в высоком бокале. Яков чувствовал, как каждый его нерв натянут, как струна. Он должен был что-то сказать. Сделать первый шаг. Но не извинение, оно было бы слишком личным, слишком рискованным здесь, при всех. Нужен был первый шаг. Профессиональный, нейтральный. — Облака сегодня интересные, — сказал он наконец, глядя не на неё, а куда-то поверх её головы. — Высокая перистая облачность. Но барометр на «Заре» перед выходом показывал падение. Как думаете, долго продлится это затишье? Аня медленно подняла на него глаза. В её взгляде был холодный, аналитический интерес. Вопрос был на её территории. — По данным, которые я видела вчера, над Северным морем формируется циклон, — ответила она ровно, без эмоций. — Но он смещается медленно. У нас есть дня три, не больше. Потом в проливе Каттегат может основательно качать. — Значит, датчанам надо поторопиться с ремонтом, — заметил Яков, и в его голосе прозвучала тень старой, доброй иронии. — Они всегда торопяться, — неожиданно парировала Аня, и в уголках её губ дрогнуло что-то, очень отдалённо напоминающее улыбку. — Больно погода переменчивая. Лёд тронулся. Не растаял, но дал первую трещину. — Вы в Ленинграде, в Арктическом институте, с кем в основном работали? — спросил Яков уже смелее, переходя на почву общих знакомых. — Я там, помню, встречал профессора Жукова. Удивительной эрудиции человек. Аня оживилась. Профессор Жуков был её учителем и покровителем, человеком, ценившим талант без скидок и подвохов. — Да, он руководил моей дипломной работой. Он… он многому научил. Не только формулам. Видеть лёд, как он говорил. Чувствовать его. Разговор пошёл. Они говорили об институтских семинарах, о новых методах аэрологической разведки, о сложностях расчёта дрейфа. Яков, как пилот и инженер, задавал точные, умные вопросы. Аня, увлекаясь, забывала о смущении, её голос креп, глаза начинали гореть тем самым холодным, ясным огнём, который когда-то поразил Якова на площади. Он видел не обиженную девушку, а блестящего ученого, увлечённого своим делом. И это восхищало его ещё больше. — Помните, на Дворцовой набережной, всегда такой ветер с Невы? — сказал Яков как бы между прочим, делая глоток кофе. — Да, преподаватели шутили, что это — дыхание Арктики, оно за нами следит. Штольман упомянул Зимний дворец. Ту самую площадь. Мимолётно, косвенно, но он это сделал. Их взгляды встретились на долю секунды, и в глазах Ани мелькнуло понимание, вспышка памяти о том мимолётном пересечении год назад. Она быстро опустила глаза к бокалу, но щёки её слегка порозовели. Разговор снова стал общим, вернулся к планам на оставшиеся дни в порту. Когда мороженое было съедено и кофе допит, Коробейников, посмотрев на часы, предложил возвращаться на судно. Все встали. Аня, торопливо забирая свою лёгкую сумочку из коричневой кожи, неловко задела ею за спинку стула. Сумочка выскользнула из её рук и упала на каменную плитку. Содержимое рассыпалось: носовой платок, небольшой блокнот, карандаш, тот самый тонкий конверт с оставшимися деньгами. «Не двигайся. Пусть кто-то другой. Коробейников рядом», — промелькнула у Якова мгновенная, резкая мысль. Приказ самому себе, отданный ещё недавним вечером: держи дистанцию, не усложняй, ей же будет только хуже. Но его тело уже действовало помимо воли. Мышцы спины и ног напряглись и сработали быстрее, чем успел догнать их сознательный запрет. Он уже наклонялся, его руки сами ловили рассыпавшиеся вещи. «Идиот. Непоследовательный идиот. Ты же сам решил...» — внутренний голос язвил, но пальцы уже собирали её блокнот, карандаш, касались конверта. Выпрямившись, Яков протянул сумочку, и в тот же миг её пальцы обхватили ремешок с другой стороны. Коснулись. Электрический разряд от точки касания прошёл по руке прямо в грудную клетку, заставив сердце сделать неровный, тяжёлый удар. «Вот. Вот оно. Именно этого и нужно было избежать. Самый простой контакт, а ты...» Штольман чувствовал, как кровь приливает к лицу, предательски выдавая его смущение. Недавно он грубо отвернулся, чтобы оградить её и себя. Сегодня он, как мальчишка, краснеет от случайного прикосновения. Какая жалкая непоследовательность. Какое слабоволие. Не мимоходом, не случайно. Их пальцы — его, сильные, со следами машинного масла и мелкими шрамами, и её, длинные, тонкие, холодные — встретились на тёплой коже. Пульсация, мгновенная и жгучая, пробежала от точки касания по всему телу каждого. Они замерли, словно поражённые током. Время остановилось. Шум площади, голоса спутников — всё отступило, осталась только эта точка контакта, невероятно малая и невероятно огромная. Аня первой одёрнула руку, как обожжённая. Её лицо залила густая, постыдная краска, она покраснела до корней волос, до самой своей аккуратной косы. Аня чувствовала, как горит каждый миллиметр кожи. — Спасибо, — выдавила она, глядя куда-то в сторону фонтана. Яков, ощущая, как жар поднимается и к его собственным щекам, старался сохранить внешнее спокойствие, но уши предательски горели. — Всегда пожалуйста, — пробормотал он, и его голос прозвучал чуть хрипло. Их глаза встретились снова, на этот раз в обоюдном, растерянном, ужасно стыдливом понимании того, что только что произошло. Этот миг неловкости, этой детской, внезапной краски на лицах, был красноречивее любых слов. Стена ещё стояла, но в ней появилась брешь. Сквозь неё пробивался свет, тёплый и пугающий, почти горячий. Они быстро отвернулись друг от друга, поспешив догнать ушедших вперёд Коробейниковых и Веру, которая что-то опять оживлённо рассказывала. Но между ними уже витало новое, трепетное напряжение, такое стыдливое, смущённое, но живое. Лёд тронулся. Течение унесло его прочь. —— Сумерки опускались на Копенгаген мягко, окрашивая кирпичные фасады в сизо-лиловый цвет, а воду в гавани в свинцово-серый, с золотыми дорожками от редких фонарей. Возвращаясь к «Заре», герои услышали звуки ещё издали. Сначала это был просто далёкий гул, но по мере приближения в нём начали проступать мелодия, ритм, голоса. Сплочённые, певучие, настойчивые. У причала, у самого трапа советского парохода, собралась толпа человек в двести. Это были молодые парни и девушки в простой, но опрятной одежде, рабочие в кепках, несколько пожилых мужчин с интеллигентными лицами. Они стояли плотным полукругом. В центре несколько человек держали аккордеон, скрипку, гитару. И пели. Пели на датском, но мелодия была узнаваема с первых тактов. «Заводы, вставайте, шеренги смыкайте!..» Анна остановилась, заворожённая. Она стояла чуть в стороне от своей группы, её фигура в тёмном морском костюме чётко вырисовывалась на фоне светлого борта «Зари». Вечерний ветерок шевелил мелкие пряди волос, выбившиеся из тугой, безупречной косы, обвивавшей её голову, словно корона. Её профиль, с высоким чистым лбом, прямым носом и мягкой, но твёрдой линией подбородка, был обращён к поющим. Большие голубые глаза, обычно такие отстранённые и холодные, теперь были широко открыты, в них отражались огни судна и тёплый свет человеческой солидарности. В этой сосредоточенной, почти строгой позе была такая пленительная, неземная красота, что мимо проходившие датчане замедляли шаг, чтобы взглянуть на неё. Яков видел Анну. Он стоял чуть позади, прислонившись к тумбе для швартовки, и не мог отвести взгляда. Но в этот момент он смотрел не как влюблённый, а как человек, увидевший родственную душу в её наивысшем, самом чистом проявлении. Он сам был в тени, его лицо с резко очерченными скулами, упрямым подбородком и глубоко посаженными глазами казалось высеченным из тёмного камня. Широкая грудная клетка, чёткий силуэт в лётной куртке, уверенная, расслабленная поза, во всём этом читалась не показная, а внутренняя, природная мужественность, сила, которая не ломает, а строит. Штольман слушал песню, и что-то давно забытое, тёплое шевельнулось в груди — воспоминание о молодости, о вере в общее дело, которое когда-то было и у него. Пение захватило всех. С «Зари» на палубу высыпали матросы, механики, учёные. Они выстраивались у борта, сначала просто слушая, а потом тихо, но уверенно начинали подпевать на русском. Возник потрясающий, двухъязычный хор, где сердца бились в унисон поверх языковых различий. К поющим датчанам присоединялись другие — кто-то из прохожих, кто-то из стоявших поодаль безработных, которые сначала просили сигарету у наших матросов, а теперь, получив её, слушали, задумчиво куря. Словно сама музыка на время стирала границы между «ими» и «нами», между сытыми и голодными, между теми, кто плывёт в неизвестность, и теми, кто остаётся на берегу. Анна не пела. Она стояла неподвижно, и по её щеке, очерченной мягким светом фонаря, скатилась одна-единственная, быстрая, как роса, слеза. Она смахнула её тыльной стороной ладони с таким резким движением, будто стыдилась этой слабости. Яков заметил этот жест. И в этот миг их взгляды встретились через толпу, через музыку, через вечерние сумерки. Не было ни стыда, ни смущения, как днём у фонтана. Был тихий, безмолвный диалог. Он видел её растроганность. Аня видела в его взгляде не насмешку, а глубокое, безмолвное сочувствие. Он слегка, почти незаметно кивнул, как бы говоря: «Да, я понимаю». И она, после секундной паузы, ответила едва уловимым движением головы. Этот миг длился не больше трёх секунд. Но в нём растворились остатки недавней стены. На краю толпы, не смешиваясь с ней, стоял полисмен в тёмно-синей форме, методично переминаясь с ноги на ногу. Он не вмешивался, лишь бдительно наблюдал, словно оценивая потенциал этого мирного сборища. Когда песня смолкла, раздались аплодисменты, крики «Ура!» на обоих языках, смех. Началось стихийное общение. Датские ребята тянули руки к трапу, наши матросы помогали им подняться на палубу, чтобы показать корабль. Яков видел, как Анну обступили несколько датских девушек-работниц, жестикулируя, что-то спрашивая. Она, преодолевая смущение, пыталась отвечать на ломаном немецком, и на её лицо вернулась та самая, редкая и прекрасная улыбка, которая преображала её. На палубе «Зари» поздно вечером царила умиротворённая тишина, нарушаемая лишь привычными звуками: далёким гулом города, всплесками воды о борт, скрипом снастей. Гости разошлись, команда почти вся спустилась в кубрики. На носу, у самого форштевня, где темнота была гуще, а звёзды над мачтами казались ближе, стояла одна фигура. Аня сбросила свой тёмный бушлат, осталась в простой светлой рубашке, навыпуск, подпоясанной ремнём. Руки она сложила на холодных поручнях, глядя не на огни Копенгагена, а в сторону чёрного, невидимого ещё моря — на север. Коса её слегка растрепалась от ветра, и несколько прядей падали на шею и щёки, смягчая строгость её силуэта. В этой ночной тишине, в полумраке, она казалась нежной и беззащитной, как девочка, и в то же время невероятно сильной в своём одиночестве. Шаги позади были настолько тихими, что она услышала их, только когда они смолкли в двух шагах. Она не обернулась. Узнала по лёгкому скрипу подошвы и по тому, как изменилось воздушное пространство вокруг — стало плотнее, теплее. — Не спится? — спросил Яков. Его голос в тишине прозвучал глухо, но мягко. — Нет, — ответила Аня, не поворачиваясь. — Слишком много впечатлений. Их нужно… разложить по полочкам. Он подошёл и встал рядом, также опершись на поручни, но сохраняя дистанцию в полметра, достаточно, чтобы не нарушать её границы, достаточно близко, чтобы чувствовать её присутствие. Он был в расстёгнутой куртке, под ней — тёмная фланелевая рубашка. Мускулистые предплечья, лежащие на холодном металле, казались выкованными из того же материала, что и корабль. В его позе была не просто мужская сила, а спокойная, непоколебимая устойчивость, словно он был частью этого судна, частью самой стихии, в которую им предстояло войти. Они молчали несколько минут. Слушали ночь. — Красиво, — наконец сказал Яков, глядя на огни города. — Да, — тихо согласилась Аня. — Но как-то… не по-нашему. Слишком аккуратно. Слишком тихо. — А что по-нашему? — спросил он, повторив её же слова, произнесённые когда-то в Ленинграде, но вложив в них новый, более глубокий смысл. Аня обернулась и посмотрела на него. В темноте его лицо было скрыто тенями, светили только глаза. — Чтобы было дело, — сказала она, и голос её прозвучал твёрже. — Чтобы не было стыдно. Чтобы даже здесь, в этой красоте, не забывать, зачем мы плывём. — У тебя дело есть, — отозвался Яков. Он сказал «ты», не «вы», и это прозвучало не как панибратство, а как естественное признание равенства. — Ты его не бросишь. Не сможешь. Аня удивлённо взглянула на него. Как он мог быть так в ней уверен? — А вы? — спросила она, возвращаясь на «вы», но уже без прежней ледяной формальности. — Я тоже, — просто ответил он. — Самолёт, долг… и кое-что ещё. Он не стал объяснять, что это «кое-что». Но в тишине, повисшей между ними, это невысказанное витало в воздухе, тёплое и тревожное. — Я купил в городе книгу, — сменил тему Штольман, вытащив из внутреннего кармана куртки тонкий томик в тёмной обложке. — По аэродинамике, на английском. Там есть интересные расчёты обледенения. Если интересно… могу дать почитать. Это был мирный, конкретный жест. Мост из области невысказанных чувств в сферу общего профессионального интереса. Аня чуть улыбнулась. В свете звезды, глядящей с мачты, эта улыбка была едва видна, но он почувствовал её. — Спасибо. Да, интересно было бы взглянуть. Они просто стояли рядом, два сильных, одиноких человека на носу корабля, уносящего их от последнего островка привычного мира в царство льда и непредсказуемости. Когда Анна улыбнулась в темноте и согласилась, Яков почувствовал новый виток внутреннего конфликта. Потому что эта улыбка, едва видимая в звёздном свете, была для него дороже всех разумных доводов. И он стоял рядом, слушая тишину, и в нём бушевала тихая буря: одна часть ликовала от этой близости, от этого хрупкого понимания, другая сурово осуждала за непоследовательность, за слабость, за то, что он снова позволил себе надеяться там, где нужно было наглухо закрыть дверь. Яков был своим собственным строгим начальником и непослушным подчинённым одновременно. И в этом противостоянии не было победителя — только мучительная, сладкая растерянность, заставившая его сердце биться чаще в такт тихому плеску воды о борт «Зари». Каюта Лисина. Каюта начальника экспедиции тонула в мягком свете настольной лампы с зелёным абажуром. Лисин заполнял отчётные бумаги, его перо скользило по листам с почти бесшумным шуршанием. Дверь приоткрылась без стука — привилегия, которую он позволял лишь одной Нине. Она вошла, закрыла дверь и прислонилась к ней, скрестив руки на груди. На ней был простой казённый халат, под которым угадывалось ночное бельё, а лицо, смытое от косметики, казалось усталым и по-кошачьи недовольным. — Концерт окончен, народ разошёлся, — произнесла она без предисловий, глядя на него с ленивым интересом. — Довольны? Ваши пролетарские контакты установлены. Датчане в восторге от русских морских волков. — Не «мои», а наши, — поправил Лисин, не отрывая глаз от бумаги. — И концерт — лишь фон. Важнее, что видели люди на борту. Единство, солидарность. — О, они видели, — протянула Нина, и в её голосе зазвучала странная, игривая нотка. — Особенно наша красная девица, Иванова. Прямо сияла от переполнявших её чувств интернационализма. И не одна, между прочим. Лисин медленно положил перо. Он поднял на неё взгляд, спокойный, вопрошающий. — В смысле? — А в том смысле, что её американский телохранитель, Штольман, весь вечер крутился неподалёку, — Нина усмехнулась, но в усмешке не было ревности, только какое-то лёгкое, едкое злорадство. — Стоял, смотрел на неё, как на икону. А она… ну, вы знаете, она девушка скромная, комсомолка образцовая. Никак не реагировала, конечно. Ровно так, как и полагается. Она сделала паузу, наслаждаясь его вниманием. Нине нравилось иногда встряхивать его мнимую, ледяную невозмутимость. — Зато зрелище было трогательное, — продолжала Нина, уже явно дразня Лисина. — Он — весь мужественный порыв и тоска, она — неприступная чистота и преданность делу. Прямо готовая агитка: «Советская женщина, недоступная для чуждых влияний». Как думаете, ваш высокий покровитель, которому вы её прочите, будет доволен таким имиджем своей будущей невесты? Вот оно. Нина, как всегда, всё видела и всё истолковала по-своему, в рамках своих циничных, но ограниченных представлений. Она давно решила, что Лисин так опекает Аню не из личного интереса, а чтобы подобрать «правильную» жену какому-нибудь восходящему партийному функционеру — молодая, красивая, умная, с безупречной, хоть и простой биографией. Идеальное карьерное вложение. И относилась к этому с полным равнодушием, как к части рутинной подковёрной игры. Лисин не стал её разубеждать. Эта версия была удобным прикрытием. — Как раз то, что нужно, — сухо ответил он. — Чистота, преданность. И дистанция с иностранцем лишь подчёркивает её благонадёжность. Всё идёт по плану. — Ну, насчёт дистанции я не уверена, — с фальшивой задумчивостью сказала Нина. Она подошла к столу, взяла со столешницы его серебряный портсигар, вытащила папиросу. — После того как все разошлись, я видела их на носу. Стоят рядышком. Молчат. Она закурила, выпустила струйку дыма в сторону абажура. В её глазах играли зелёные искорки из смеси скуки, скрытой насмешки и того самого, мелкого женского злорадства. Ей нравилось думать, что она видит чуть больше. Нравилось этой своей догадкой о «покровителе» слегка колоть его самолюбие, напоминать, что и он всего лишь винтик в системе. А самой закрыть глаза на мимолётное сближение Ани с американцем… почему бы и нет? Во-первых, это мелкая пакость Лисину, срыв его идеально выстроенных планов. Во-вторых, в ней говорила какая-то утробная, спонтанная женская солидарность. Пусть эта «серая мышка» хоть немного почувствует, что она живая женщина, а не карточка в кадровом деле. Первая любовь. Это было почти мило. — Твоя задача — наблюдать, а не делать выводы и уж тем более не покрывать кого-либо, — произнёс он ледяным тоном, в котором впервые за вечер прозвучала сталь. — Иванова — ценный кадр. Её репутация должна быть кристальной. Любые, даже невинные на твой взгляд, «многословные тишины» с иностранцем — это пятно. И если ты в следующий раз «пройдёшь мимо», я найду глаза и уши, которые не будут проходить мимо. Понятно? Нина слегка отстранилась, почувствовав резкую смену атмосферы. Её злорадство потухло. — Понятно, — буркнула она, сделав ещё одну затяжку. — Кристальная репутация. Будет вам хрустальная девственница. Только вряд ли ваш московский или ленинградский жених оценит, если она в Арктике в истерику впадёт от одиночества. Но вам виднее. Ниеа развернулась и вышла, не попрощавшись, оставив за собой шлейф новых духов и чувство досады. Лисин остался один. Он откинулся в кресле, закрыл глаза. Глупая, самодовольная женщина. Но её глупость теперь стала фактором риска. Он мысленно перебирал варианты: усилить наблюдение за Аней через других, может быть, через того же болтливого радиста Володю? Или, наоборот, дать этой истории с американцем чуть развиться, чтобы потом, в нужный момент, использовать её как дополнительный рычаг давления? Владея её тайной, он мог позволить себе некоторый «брак» в её поведении — это лишь сделало бы её более уязвимой и зависимой от его молчания. Лисин открыл глаза. Их выражение было холодным и расчётливым. Игра действительно усложнилась. Появились непредсказуемые переменные: глупая женщина с мнимым сочувствием и американец с его наивными чувствами. Но это лишь добавляло азарта. Анна была уже не просто фигурой на его шахматной доске, а призом, который предстояло отвоевать в сложных, многоходовых условиях. И это делало будущее ещё более увлекательным. Лисин взял перо и снова погрузился в отчёт, но теперь в его движениях была новая, острая энергия. Охота продолжалась.