Курс на Арктику

В каюте Анны было тихо и душно. Через круглый иллюминатор лился мягкий вечерний свет, окрашивая медные детали в теплое золото. Анна стояла перед небольшим, слегка мутным зеркалом, привинченным к стене, и застегивала платье. Это было черное платье. Не траурное, не театральное, а самое обычное черное шерстяное платье с широкой юбкой-полусолнцем, которое она сама сшила себе прошлой зимой в Ленинграде. Аня покупала ткань на Октябрьском рынке, долго выбирая, ведь нужно было, чтобы платье не мялось, хорошо носилось и стоило в рамках ее скромного бюджета. Потом были долгие вечера в съемной комнате: под треск «тарелки» репродуктора и шум дождя за окном она кроила, сметывала, примеряла. Главной ее гордостью был воротничок. Не покупной, не из ткани, а связанный крючком из тонкой хлопчатобумажной нити. Она нашла схему в старой дореволюционной книге по рукоделию — изящный, ажурный узор из ракушек и листиков. Получилось изумительно. Белоснежный, хрупкий, словно нарисованный морозом на стекле, он оттенял строгость черного платья и линию шеи. Это была маленькая, личная победа — доказательство того, что она может создать что-то красивое и совершенное своими руками, а не только графики и формулы. Анна повернулась перед зеркалом. Платье сидело безупречно — просто, без лишних складок, подчеркивая прямые плечи и тонкую талию. Ей было приятно его надеть. Потому, что это была красивая, хорошо сделанная вещь, и она знала, что выглядит в ней достойно. Это знание давало спокойную, тихую уверенность. На палубе над ее каютой застучали шаги, раздались сдержанные голоса. «Заря» оживала в преддверии торжественного выхода в город. --- В соседнем крыле, в куда более тесной каюте, которую Яков делил с механиком Геннадием Сомовым, царил совершенный хаос. Геннадий, уже облаченный в свой единственный парадный костюм, пахнущий нафталином и далекими провинциальными танцами, сидел на краю койки и с видимым удовольствием наблюдал за мучениями соседа-пилота. Яков стоял посреди каюты, словно зажатый между кроватью и тумбочкой. Он держал в руках свой темно-синий, с иголочки, китель лётчика-испытателя. Золотые крылышки на груди отполированы до ослепительного блеска. Но лицо его выражало не радость, а глубочайшую озабоченность, как перед первым испытанием неизвестной машины. — Ну что, Яков Платонович, замер в предвкушении банкета? — невозмутимо спросил Геннадий, закуривая самокрутку. — Или боитесь, как бы датчанки на танцах не закрутили? Они, говорят, лихие. Яков даже не улыбнулся. Он внимательно разглядывал китель, будто искал в нем изъян. На самом деле мысли его были далеко. Он снова и снова прокручивал в голове вчерашний вечер: их с Аней случайную встречу у фонтана, неловкое мороженое, тихий разговор о Ленинграде, ее настороженную улыбку, которая вернулась, и этот безумный, электрический момент, когда их пальцы коснулись на ремешке ее сумочки. Он сжигал себя за ту вспышку ревности, что случилась несколькими днями раньше. Ругал за слабость, за то, что не может держать дистанцию. Но запрещая себе думать о ней, Штольман думал только о ней. И теперь, готовясь увидеть Анну снова, он чувствовал неловкое, сладкое и мучительное напряжение. — Гена, — сказал он наконец, отрываясь от кителя. — Как ты думаешь… правильно ли будет, если я приглашу ее на танец? Геннадий выпустил струйку дыма и хмыкнул. — «Ее» — это нашу ледяную деву-метеоролога? А что, оттаяла немного после вашей вчерашней прогулки? — Не говори ерунды, — отмахнулся Яков, но щеки его слегка покраснели. — Говорю, как есть. Иванова, конечно, девушка видная. И глаза у нее… как два осколка зимнего неба, только что не смерзаются. Но ты, дружок, смотри не обожгись. Она ж у нас, небось, идейная. Комсомолка. А ты — иностранец, пусть и дружественный. Заигрывай осторожнее. — Я не собираюсь заигрывать, — отрезал Яков, начиная надевать китель. — Я просто хочу… быть учтивым. — Учтивым, — протянул Геннадий с непередаваемой интонацией. — Ну, вежливость — она вещь хорошая. Особенно если подкрепить ее парой томных взглядов. Только смотри, Лисин-то свой томный взгляд уже, поди, наметил. — А причем тут Лисин? — нахмурился Яков. — Так он как начальник строгий и видно, что опекает ее. Имя Лисина заставило Якова поморщиться. Он видел, как тот смотрел на Аню. Этот взгляд, профессионально-заинтересованный на поверхности, казался Якову слишком пристальным, слишком личным. Как оказалось, другие его тоже замечали. Тот же Геннадий. — Лисин — начальник экспедиции. Ему и положено, — пробурчал Штольман, больше для себя, застегивая пуговицы. — То-то и оно, что положено, — философски заметил Геннадий, туша окурок. — Ну, да ладно. Иди уже, красавец. А то опоздаешь, и твое место займет гидрограф. Он, я слышал, тоже на нашу снежную королеву глаз положил. Яков бросил на соседа раздраженный взгляд, поправил воротник и вышел в коридор. Сердце его глухо стучало. Он был готов к переговорам с инженерами, к полетам в шторм, к ремонту двигателя на морозе. Но мысль о том, что через несколько минут он увидит Анну в нарядном платье, заставила его ладони слегка увлажниться. Яков снова почувствовал себя мальчишкой. И, к своему удивлению, это чувство было не только мучительным, но и пьяняще-сладостным. Он ругал себя за непоследовательность, но ноги сами несли его наверх, на шумную палубу, где уже собиралась нарядная толпа. Где среди всех должен был быть ее ясный, спокойный профиль и глаза, в которых он так отчаянно хотел прочесть прощение, а может быть, и нечто большее. ——— Здание полпредства СССР в Копенгагене дышало солидной, внушительной роскошью. Высокие резные потолки, дубовые панели на стенах, поверх которых в идеальном порядке висели портреты чиновников и карты советских республик. Гул голосов переливался волнами, смешивая русскую речь с датской, немецкой, английской. Анна вошла в зал вместе с группой своих коллег. Первое, что она почувствовала — десятки взглядов. Взглядов оценивающих, любопытных, мужских и женских. Она не смутилась, лишь чуть выпрямила спину. Её чёрное платье и белый воротничок казались здесь инородным, но удивительно стойким островком простоты и вкуса. К ним сразу же подошёл Кирилл Владимирович Лисин. Он был безупречен в тёмном костюме, и его появление действовало как магнит. Он обвёл свою делегацию одобрительным взглядом, и его глаза остановились на Ане. — Анна Ивановна, — сказал он, и его бархатный голос прозвучал чуть громче, чем необходимо для простого приветствия. — Позвольте отметить. Вы сегодня по истине украшение не только нашей экспедиции, но, смею думать, и всего этого вечера. Очень элегантно. И при этом строго. Именно так и должен выглядеть советский учёный за рубежом. Это был не личный комплимент, а публичная оценка кадра. Но сказано это было с такой теплотой и одобрением, что Аня почувствовала прилив благодарности. Она кивнула, чуть смущённо: — Спасибо, Кирилл Владимирович. — Ничего. Просто констатация факта, — легко отозвался он и, повернувшись к небольшой группе подошедших датчан, представил её: — Коллеги, наш молодой метеоролог, специалист по ледовым прогнозам, Иванова Анна. Её работа уже сейчас помогает прокладывать наш курс. И вот она оказалась в своей стихии. Датские метеорологи и океанологи, мужчины в возрасте и молодые, быстро окружили её. Зазвучал английский. Вопросы были конкретными, профессиональными: о методах расчёта дрейфа, об использовании аэрологических зондов, о специфике данных со станции «Северный полюс-1». Аня отвечала. Сначала сдержанно, подбирая слова, но быстро вошла в ритм. Её английский был неидеален, но довольно точен. Она оперировала цифрами, терминами, названиями приборов. Её голос звучал ровно, глаза теряли отстранённость и загорались знакомым холодным, ясным огнём увлечённости. Аня ловила на себе взгляд Лисина, он стоял вполоборота, беседуя с полпредом, но время от времени кивал в её сторону, словно представляя её успех как свой собственный. Затем подошёл журналист, представившийся корреспондентом «Берлингске Тиденде». У него была привычка прищуриваться. — Фрёкен Иванова, не страшно ли молодой женщине ехать на год в ледовую пустыню? Это же не женскоя дело. Вопрос был ожидаемым. Аня почувствовала, как на её щеках выступает лёгкий румянец, но голос не дрогнул. — Страшнее, на мой взгляд, — остаться в стороне от главного дела своей страны и своей науки. Арктика не спрашивает, мужчина вы или женщина. Она требует знаний. И я их имею. В моей стране женщины трудятся наравне с мужчинами». Ответ был отрепетированным где-то в глубине души, но прозвучал искренне. Журналист что-то записал в блокнот. Лисин, услышав это, обменялся с полпредом одобрительными улыбками. --- Яков Штольман стоял у высокого окна, за которым синели сумерки датского вечера. Он держал в руках бокал с минеральной водой, которую так и не потянулся попробовать. Его роль на этом приеме была понятной и неловкой: «американский специалист, символ сотрудничества». С ним вежливо здоровались, задавали несколько поверхностных вопросов об Аляске, о самолётах, и отходили. Он чувствовал себя чужим в этом тщательно выстроенном мире дипломатических улыбок и подтекстов. Его внимание, как железные опилки к магниту, притягивалось к Ане. Она сияла. Не ярко, а именно что светилась изнутри тем самым спокойным, уверенным светом профессионала, который нашёл свою аудиторию. Он видел, как белый воротничок оттеняет её шею, как мягкий свет люстр играет в её собранных волосах. И Яков чувствовал одновременно и гордость за Аню и невыносимую боль от этой дистанции. К нему подошёл немолодой мужчина в безукоризненном английском костюме. — Мистер Штольман? Я слышал о вашем отце. Блестящий инженер. Я был с ним знаком в Детройте в двадцатых. Фредерик Коллинз, «Таймс». Яков насторожился, но вежливо пожал протянутую руку. — Отец всегда с теплотой вспоминал годы работы в Детройте. — А вы? — Коллинз прищурился. — Вам тут, в этом ледяном раю, не холодно? Говорят, ваш самолёт уже ждёт вас на каком-то острове. Надеюсь, русские вам его вернут в целости, а не по винтику. Яков почувствовал, как по спине пробежал холодок. — У нас есть договорённости, мистер Коллинз. И я верю слову тех, с кем мне довелось работать в небе надо льдами. — Договорённости, — англичанин усмехнулся, сделал глоток виски. — С Советами это… интересная категория дел. Пока ветер дует в вашу сторону, всё прекрасно. Но ветер имеет свойство меняться. — Его взгляд, быстрый и пронзительный, скользнул по залу, остановился на Анне, потом вернулся к Якову. — Держите ухо востро, молодой человек. Особенно насчёт того, что вам дорого. Большевики ценности понимают… весьма специфически. Не дожидаясь ответа, Коллинз кивнул и растворился в толпе. Яков застыл, сжимая прохладный бокал. Слова журналиста упали на благодатную почву его собственных сомнений и ревности. Его взгляд непроизвольно нашёл Лисина. Тот как раз был в центре небольшой группы иностранных гостей, куда входил и пожилой норвежский полярник. «…да, обеспечение команды ученых — наш приоритет, — слышался спокойный, уверенный голос Лисина. — Ещё в Ленинграде мы разместили заказ на специальную партию экипировки у одной очень серьёзной канадской фирмы. «Арктик». Надеюсь, вам знакома продукция?» Норвежец одобрительно закивал: — О, да! Лучшие парки для высоких широт. Чрезвычайно умно. — Именно, — улыбнулся Лисин. — Когда речь идёт о здоровье и безопасности людей, экономия неуместна. Мы сделали всё, чтобы наши люди были защищены, особенно ученые, особенно хрупкие женщины. Яков слушал и невольно кивал про себя. «Арктик Про». Он знал эту марку. Это был золотой стандарт. Такой подарок экипажу… это было по-настоящему дальновидно и по-мужски щедро. В нём боролись два чувства: профессиональное уважение к такому шагу и чёрная, едкая змея ревности, которая шептала: «А для кого на самом деле эта «особая забота»? Для экипажа? Или для одного конкретного человека, на которого ты, Лисин, сейчас смотришь?» Он видел, как Лисин, закончив разговор, вновь бросил взгляд в сторону Ани. И в этом взгляде было не только начальственное одобрение. Было что-то присваивающее, оценивающее, удовлетворённое. Яков отвёл глаза, чувствуя, как в груди закипает знакомая, беспомощная ярость. Он сделал глоток воды, но комок в горле не исчез. Вечер только начинался, а он уже чувствовал себя в ловушке — между холодной и циничной прозорливостью знакомого журналиста и тёплой, удушающей «заботой» советского начальника. Оркестр, устроившийся на небольшом возвышении в углу зала, заиграл вальс. Плавный, мелодичный, слегка ностальгический. Это был сигнал начала танцевальной программы. Пространство в центре зала очистилось, сверкающий паркет напоминал отдельный остров. Первым подошёл Лисин. Он выбрал Анну. Его движение было не предложением, а отданной вслух командой, исполненной, однако, с безупречной светской лёгкостью. — Анна Ивановна, позвольте? Она не могла отказать. Его рука, тёплая и сухая, легла на её талию с точностью. Другой он принял её руку. И они закружились. Лисин танцевал так же, как руководил – безупречно, расчётливо, предсказуемо. Каждый шаг, каждый поворот, даже угол наклона головы были отточены до автоматизма. Он вёл Аню уверенно, почти без усилий, оставляя ей ровно столько свободы, сколько требовалось для иллюзии партнёрства. Они двигались как два идеально смазанных механизма, соединённых для выполнения задачи. Говорил Кирилл Владимирович тихо, наклоняясь чуть ближе, чем того требовал этикет. — Вы сегодня блестящи. Просто бриллиант молодой страны Советов. Я горжусь. Видите, как наши датские коллеги смотрят? Они видят будущее нашей науки, нашей страны. И оно прекрасно. Его слова были комплиментом, но звучали как отчёт о выполненной миссии. Аня чувствовала неловкость. Близость Лисина была и физической, и психологической, и от этого удушающей. Она отвечала односложно, сосредоточившись на шагах, на том, чтобы не наступить ему на ноги, хотя он и не дал бы ей этого сделать. Следующим был капитан Воронин. Его приглашение было простодушным и громким: — Анна Ивановна, не погубите старика, пожалуйте! Аня смущенно кивнула. Он танцевал, как водил корабль, широко, основательно, с лёгкой раскачкой, будто под ним всё ещё качалась палуба. Рука капитана, привыкшая сжимать штурвал, лежала на её спине тяжело и по-отечески бережно. Он не пытался делать сложные па, просто шагал в такт, изредка покручивая её, и громко насвистывал мелодию. — Вы у нас, Анна, как живой барометр, – говорил он, и его голос гудел у неё над ухом, как дизель. – Только я по глазам вашим научился погоду предсказывать. Спокойные, ясные – значит, шторм мимо прошёл. Задумчивые – циклон где-то рыщет. Сегодня – ясные. И это правильно. Это верно. В его уважительном «Анна» и простом «правильно» не было иезуитского подтекста. Была искренняя человеческая симпатия. С Ворониным она наконец расслабилась, позволила себе улыбнуться. Аня отдохнула и чувствовала к капитану огромную благодарность. Когда зазвучал фокстрот, она уже знала, кто подойдёт. Она видела, как Яков оторвался от колонны, с которой сливался всё это время, и сделал несколько решительных шагов через зал. Его лицо было серьёзным, почти строгим. — Аня. Разрешите? Он не сказал «Анна Ивановна». Просто «Анна». И в его тоне был не светский шик, а простая, мужская просьба, в которой слышалось напряжение. Аня кивнула, задержав дыхание от волнения. Его рука легла на её талию, уже совсем иначе. Не как властный Лисин и не как грубоватый, но по-отечески опекающий Воронин. Яков положил руку твердо, но с какой-то вопросительной осторожностью, будто он прикасался к чему-то хрупкому и невероятно ценному. Пальцы Ани легли на его плечо, и она почувствовала под тонкой шерстью кителя напряжение мышц. Они начали двигаться. И случилось чудо. Там, где с Лисиным была вымученная и обязывающая синхронность, а с Ворониным просто милая неуклюжесть, с Яковом возникла гармония. Они не знали заранее оговоренных па. Яков вёл её едва заметными, интуитивными движениями: лёгкий нажим ладони, почти неосязаемый толчок, едва уловимый кивок головы. И Аня, к собственному изумлению, понимала его с полуслова. Её тело, обычно скованное контролем и настороженностью, откликалось само. Они скользили по паркету не как две отдельные единицы, а как единое целое, двигаясь плавно, изящно, без малейшей суеты. Штольман молчал. И Анна молчала. Звучала только музыка, да лёгкий шелест платья и шерох подошв её туфель. Она смотрела куда-то в область его ворота, чувствуя на себе тепло кожи мужчины рядом, вдыхая запах мыла, лёгкой табачной дымки и чего-то неуловимого, что было просто волнующим. Аня видела, как бьётся пульс у Якова на шее – часто, неровно. И поняла, что он так же взволнован, как и она. Когда музыка затихла, они замерли. Яков всё ещё держал её, словно хрустальную. Она не отстранялась. Казалось, прошла вечность. Потом он тихо, только для неё, выдохнул: — Вы… вы невероятно танцуете. И в этот момент вспыхнула магниевая вспышка. Потом ещё одна. Они оба вздрогнули и разомкнули руки, ослеплённые. К ним подступали журналисты с фотокамерами. — Ещё один кадр, пожалуйста! — Фрёкен, мистер Штольман, здесь, посмотрите сюда! Их вынужденно поставили рядом. Аня поймала взгляд Якова. В его глазах уже не было суровой напряженности, что преследовала его целый вечер. Там было изумление, ещё не растаявшая неловкость и что-то новое, тёплое и сильное, от чего у неё перехватило дыхание. Они стояли, не касаясь друг друга, под вспышками камер, и пространство между ними было заряжено тишиной, более красноречивой, чем любой разговор. Лисин, наблюдавший с бокалом в руках из-за спины полпреда, очень хорошо видел это. Его лицо оставалось невозмутимым, даже одобряющим. Но пальцы, обхватывающие ножку бокала, побелели от напряжения. Его план работал – они производили прекрасное впечатление, символизируя сотрудничество. Но в этой гармонии на паркете было что-то слишком настоящее, слишком опасное для его тонко выстроенных расчётов. Лисин сделал небольшой глоток, и вкус вина показался ему вдруг отвратительно кислым.