Курс на Арктику

Утро первого октября выдалось на редкость ясным. Солнце, поднявшись над горизонтом, залило палубу «Зари» холодным золотом, и миллионы снежинок, покрывавших льдины, вспыхнули ослепительными искрами. Воздух был прозрачен до звона. Казалось, до далёких берегов можно дотянуться рукой. Аня стояла на баке, вцепившись в леерное ограждение, и не могла отвести взгляд от приближающейся земли. Чукотский полуостров вырастал из моря медленно, величаво — гористые берега, покрытые свежевыпавшим снегом, серебрились на солнце, а над ними, в бледно-голубом небе, парили одинокие птицы. — Доброе утро. Как спалось главному метеорологу и по совместительству моей невесте? — раздалось рядом. Аня обернулась и с готовностью подставила щеку для первого за день поцелуя. Яков подошёл, встал рядом, и Байкал, трусивший следом, тут же принялся тереться о её ноги, требуя внимания. — Спала хорошо. Как здесь красиво, Яша! — сказала Аня, не отрываясь от берега. — Знаешь, я читала об этих местах в книгах, смотрела карты, но чтобы увидеть своими глазами... Это невозможно описать. — Понимаю, — кивнул Яков. — У меня такое же чувство было, когда я впервые увидел Аляску с моря. Мне тогда было лет двенадцать. Отец взял меня в рейс на своём судёнышке — мы везли лес в Ном. И вот так же утром вышли из тумана, и вдруг берег. Скалы, снег, и кажется, что ты первый человек на земле. Аня повернулась к нему. Яков смотрел вдаль, и в глазах его было что-то новое — не та привычная настороженность, с которой он ходил первые недели, а спокойная, глубокая умиротворённость. — Расскажи мне об Аляске, — попросила она. — О своей семье. Я так мало знаю о тебе. Штольман улыбнулся и начал рассказывать. Он и до этого рассказывал, но Анне все было мало. Она хотела знать все, и Яков не вредничал, а усердно рассказывал. О доме в Номе, сколоченном из плавника, где в сильные шторма дрожали стены. Об отце — немце, инженере, который всю жизнь мечтал построить самолёт, способный летать в любые морозы. О матери — русской, из семьи эмигрантов, которая тосковала по родине, но никогда не жаловалась, зато у них всегда было многообразие блюд русской, особенно сибирской кухни. О собаках — Ледди, Тандере, Фросте и Близзарде, которые были для него больше чем просто упряжкой. — Фрост был старый, — говорил Яков, и голос его теплел, — когда я уезжал в этот рейс, я думал, что больше не увижу его. Он уже почти ослеп, но всё равно встречал меня у калитки, когда я возвращался из полётов. Тыкался носом в ладонь и скулил от радости. — Как Байкал, — улыбнулась Аня, глядя на щенка, который уже ухитрился зарыться мордой в сугроб, наметённый у борта. — Как Байкал, — согласился Яков. — Только Байкал — мой первый пёс, которого я завёл не для работы, а для души. И он с нами. С тобой. Это наш маленький детеныш. Аня взяла жениха за руку. Пальцы Якова, даже в тёплой рукавице, были сильными и надёжными. — Яша, а ты не пожалеешь? — спросила она тихо. — Что остался? Что связался с этой экспедицией, со мной, со всеми этими сложностями? Там, на Аляске, у тебя дом, семья, дело... — Не пожалею, — ответил Яков сразу, без паузы. — Там прошла моя юность. Здесь — будущее. С тобой. Мама давно поговаривала, что мне пора жениться. Он повернулся к ней, и они стояли так, глядя друг другу в глаза, пока Байкал, выбравшись из сугроба, не принялся отряхиваться, обдав их обоих снежной пылью. Аня рассмеялась, и смех её разнёсся над палубой, лёгкий и счастливый. С мостика за ними наблюдал Воронин. Капитан пил чай, прищурившись на солнце, и на его обветренном лице блуждала лёгкая, понимающая улыбка. — Хорошая пара, — сказал он подошедшему штурману. — Дай бог, чтобы у них всё сложилось. — А Лисин? — осторожно спросил штурман. — Он же... Пасет этого американца. Доносы строчит. — А что Лисин? — оборвал Воронин. — Лисин — начальник экспедиции, а не сердца. Тут, брат, демократия. Кто кого полюбил, того и счастье. Мы, ежели что, за Штольмана горой. Он выпил еще чая, выпустив пар в морозный воздух и добавил тише: — Главное, чтобы льды нас выпустили. А с остальным как-нибудь разберёмся. 4 октября. В кают-компании было накурено и душно. Воронин развернул на столе карту, придавив углы тяжёлыми медными пепельницами. Рядом стояли Лисин, старший механик Геннадий Тонкин и боцман. — Итак, — начал Воронин без предисловий, — давайте сразу к делу. Корпус в таком состоянии, что дальше некуда. Тонкин, докладывай. Тонкин — плотный, коренастый мужик с вечно перемазанными маслом руками, развернул помятый листок. — Вмятина по левому борту в районе второго трюма, глубина до пятнадцати сантиметров. По правому — то же самое, но мельче. Потеряна треть лопасти гребного винта. Пробоина с правого борта заделана временно, держится на честном слове и молитвах. Форштевень треснул — после ударов в перемычки. В трюмах вода, помпы работают круглосуточно. Срезанных заклёпок — не сосчитать. Шпангоуты гнутые, но пока держат. — Пока, — мрачно повторил Воронин. — А нам ещё через Чукотское море пробиваться до Берингова пролива. Лисин, стоявший у стола с непроницаемым лицом, поджал губы: — Какие будут предложения, Владимир Ильич? — Предложения? — Воронин усмехнулся. — Предложение одно: идти дальше. Другого нет. Но идти осторожно, не геройствовать. Если потеряем винт — всё, финиш. Зимовка обеспечена. — А если ускорить ход? — наседал Лисин. — Времени почти нет, через месяц здесь всё замёрзнет наглухо. — Кирилл Владимирович, — Воронин повысил голос, — я капитан этого судна. И я отвечаю за жизни людей. Если мы ускорим ход и налетим на льдину на полной скорости, корпус развалится, как гнилой орех. Вы этого хотите? Лисин промолчал, но желваки на его скулах заходили. Воронин вздохнул, подошёл к иллюминатору, глянул на льды: — Сюда бы «Сибирякова»... Разве я стал бы церемониться с таким льдом. А эта посудина — она, конечно, крепкая, но не ледокол. Приходится выжимать, что есть. Он повернулся к Тонкину: — Геннадий Гаврилыч, сколько у нас угля? — Тысяча двести тонн осталось, — ответил механик. — Если будем жечь, как сейчас, то на месяц хватит. Если в авральном режиме — на две недели. — Значит, будем экономить, — подытожил Воронин. — Все свободны. Тонкин, готовь машину к малым оборотам. Пойдём тихо и аккуратно. Когда все вышли, Лисин задержался у двери: — Владимир Ильич, я надеюсь, вы понимаете, что Москва ждёт от нас результатов. — А я надеюсь, Кирилл Владимирович, — не оборачиваясь, ответил капитан, — что вы понимаете: Москва получит результаты только в том случае, если мы доплывём. А если мы утонем, не получит ничего. Дверь за Лисиным захлопнулась. Воронин долго стоял у иллюминатора, глядя на льды, потом достал папиросу, закурил и тихо, одними губами, выругался. Три дня спустя. В машинном отделении «Зари» было жарко, как в аду. Грохот стоял такой, что, казалось, сами переборки вибрируют в такт ударам винта. Тонкин носился от телеграфа к рычагам управления, и каждые несколько минут его коренастая фигура мелькала то у одного прибора, то у другого. — Полный вперёд! — рявкнула переговорная труба голосом Воронина. Тонкин рванул рычаг. Машины взревели, и судно рванулось вперёд, вгрызаясь форштевнем в ледяное поле. Секунда, другая — и глухой удар сотряс всё судно. — Стоп! — заорал Тонкин, бросаясь к рычагу обратно. — Стоп, мать вашу! Винт взбурлил воду, разбивая ледяное крошево. Тонкин вытер пот со лба и перевёл дух. Рядом, у пульта, стоял Яков. Он уже третий день спускался в машинное отделение, чтобы помогать, учиться, просто быть рядом с людьми, которые делали невозможное. — Тяжело? — спросил Яков, перекрикивая гул. — А ты думал! — Тонкин усмехнулся. — Это тебе не в небе летать. Тут каждая секунда как последняя. Замешкаешься — и прощай, винт. А без винта мы — не корабль, а корыто. Яков подошёл к пульту, всмотрелся в приборы: — А если немного сбавить обороты? Чтобы не так сильно бить по льдинам? — Так и делаем, когда можно, — ответил Тонкин. — Но Воронин требует скорости. Сам понимаешь, время не ждёт. Они проработали вместе всю вахту. Яков помогал следить за давлением, подсказывал, когда лучше притормозить, а когда можно и добавить газу. К концу смены Тонкин, обычно скупой на похвалу, хлопнул его по плечу: — Молодец, Штольман. Из тебя бы вышел толковый механик. Если с лётным делом не сложится, то приходи, научу. — Спасибо, — улыбнулся Яков. — Но я уж лучше в небе. Когда он поднялся на палубу, было уже темно. Аня ждала его у входа в машинное отделение, кутаясь в старый бушлат. Байкал, сидевший рядом, радостно бросился к хозяину. — Замёрзла, милая? — спросил Яков, обнимая её. — Немного, — призналась Аня. — Но я хотела тебя дождаться. Ты где пропадал? — Помогал Гене, — ответил он. — Там такое творится... Если бы не он, мы бы уже сто раз винт потеряли. Они пошли по палубе, держась за руки. Байкал бежал следом, изредка взлаивая на проплывающие мимо льдины. — Яша, — сказала Аня, — я так рада, что ты с нами. Что ты есть. — Я тоже рад, — ответил он. — Знаешь, когда я летал над Аляской, я часто думал: вот бы был рядом человек, с которым можно разделить эту красоту. Этот холод. Эту жизнь. Теперь он есть. Они остановились у борта. В темноте льдины светились призрачным голубоватым светом — фосфоресцировали миллионы микроорганизмов, попавших в ловушку. Небо было чистое, звёздное, и северное сияние, лёгкое, едва заметное, переливалось над горизонтом. — Смотри, — прошептала Аня. — Какая красота... — Красота, — согласился Яков. — Но главная красота — это ты, моя Анюта. Он поцеловал её. Байкал, обиженный, что на него не обращают внимания, тявкнул и принялся рыть снег у их ног. Аня рассмеялась прямо в поцелуй. — Пойдём в каюту, — сказала она. — Замёрзнем тут. — Пойдём, — улыбнулся Яков. Они ушли вниз, а над палубой всё плыло и плыло северное сияние, и льды вокруг корабля мерцали в его призрачном свете, и «Заря» медленно, сантиметр за сантиметром, пробивалась вперёд. ——— Двое суток «Заря» простояла на месте. Лёд был так сплочён, что даже попытки пробиться не имели смысла — уголь летел бы в топки, а результат был бы нулевой. Воронин принял решение: ждать, пока ветер не разведёт льды или не начнётся дрейф в нужном направлении. Ночь на девятое октября выдалась тихая и морозная. Луна, почти полная, заливала палубу серебряным светом, и тени от мачт и вант лежали на снегу чёткими, графичными линиями. Аня вышла на палубу с метеорологическим планшетом. Нужно было измерить температуру, влажность, скорость ветра. Ветер, к счастью, стих почти полностью — редкое затишье в этих широтах. Она подошла к анемометру, закреплённому на поручнях, записала показания, потом подняла голову к небу. Луна сияла так ярко, что казалось, можно читать газету. Звёзды, вмороженные в чёрную бездну, горели не мигая. Яков вышел на палубу без шапки, в расстёгнутой куртке. Аня ахнула: — Ты с ума сошёл! Замёрзнешь! — Не замёрзну, — улыбнулся он. — Я закалённый. И потом, я знаю, когда ты выходишь, и не мог не прийти. Она укоризненно покачала головой, но улыбнулась: — Иди сюда, грейся. Яков подошёл, и Аня прижалась к нему, спрятав лицо в его куртку. Байкал, выскочивший следом, с любопытством обнюхивал сугробы. — Знаешь, — сказал Яков, глядя на луну, — на Аляске я часто в такие ночи выходил с собаками. Мы запрягали упряжку и мчались по льду — быстро, как ветер. Луна светила, снег искрился, и казалось, что мы летим по звёздам. — А сейчас не хочется? — спросила Аня. — Сейчас? — Яков посмотрел на неё. — Сейчас я хочу только одного: чтобы ты была рядом. Всегда. Чтобы мы прошли уже этот лед. Они стояли молча, глядя на луну. Где-то вдалеке треснула льдина — звук разнёсся над морем, как далёкий выстрел. — Яша, — вдруг сказала Аня, — а если мы зазимуем? Если не успеем до холодов? — Значит, зазимуем, — спокойно ответил он. — Люди зимовали и не в таких условиях. Главное, что мы будем вместе. — А Лисин? Он же... — она запнулась. — Лисин — не проблема, — твёрдо сказал Яков. — Мы справимся. Все вместе. Ты видела, как команда относится к нам? Воронин, Коробейников, Хмыхников, Гаккель, Тонкин, даже Нина — они за нас. Они не дадут нас в обиду. — Я знаю, — кивнула Аня. — Но всё равно страшно. — Не бойся, — он поцеловал её в макушку. — Я рядом. Они ещё долго стояли на палубе, пока Байкал не начал поскуливать от холода. Тогда они спустились в каюту Ани, пили чай, говорили о всякой ерунде и чувствовали себя почти счастливыми — несмотря на лёд, на опасность, на неизвестность. ——— Вахтенный на марсе закричал в полночь: — Лёд! Сплошной лёд по курсу! Торосы до неба! Воронин, дремавший в рубке, вскочил мгновенно. Через минуту он уже стоял на мостике, вглядываясь в темноту. Луна скрылась за облаками, и видно было плохо, но опытный глаз капитана различал: впереди — стена. Многолетний пак, нагромождения торосов, из которых не выбраться без взрывов. — Стоп машина, — тихо сказал он. — Отдать якорь. «Заря» вздрогнула и замерла. В наступившей тишине было слышно, как где-то далеко скрежещут льдины, трущиеся друг о друга. К утру картина прояснилась. «Заря» стояла в ледяном мешке — огромные поля пака окружали её со всех сторон, а единственный выход, узкий канал, по которому они пришли, уже начал затягиваться молодым льдом. — Будем взрывать, — сказал Воронин собравшейся команде. — Другого выхода нет. Аня стояла у борта, глядя, как члены команды спускаются на лёд. Яков был среди них — в меховой куртке, с топором в руках. Сердце её сжималось от страха, но она знала: он должен быть там. Это его работа. Его долг. — Осторожнее! — крикнула она, когда он ступил на лёд. Яков обернулся, улыбнулся ей и махнул рукой. Байкал, оставленный на палубе, жалобно заскулил, провожая хозяина взглядом. На льду работа закипела. Люди пробивали полынью — долбили лёд топорами, расширяли проход, чтобы спустить в воду банки с аммоналом. Яков работал наравне со всеми, и видно было, что физический труд ему привычен — он орудовал топором легко и умело. — Эй, Штольман! — крикнул кто-то из матросов. — А ты не боишься, что взорвёт раньше времени? — Боюсь, — ответил Яков, не прекращая работы. — Но без этого не выбраться. Через час полынья была готова. В неё спустили банки, подсоединили провода, и все отошли на безопасное расстояние. — Рааз, дваа, три! — заорал подрывник, соединяя провода. Грохот разнёсся над морем, многократным эхом отразился от прибрежных скал. Фонтан ледяных осколков взметнулся в небо — огромный, ослепительно белый в лучах солнца. Аня зажмурилась. Когда дым и лёд осели, стало видно: на месте взрыва образовалась яма, но трещин, которые могли бы расколоть лёд, не было. Ещё одна попытка — тот же результат. — Мало, — констатировал Воронин, глядя на результаты. — Аммонала надо больше. Но у нас его не так много. — Будем пробовать ещё? — спросил подрывник. — Будем, — кивнул капитан. — Другого выхода нет. Яков вернулся на борт уставший, но довольный. Аня бросилась к нему, обняла, прижалась: — Я так переживала... — Всё хорошо, — успокоил он. — Я же сказал: я вернусь. Я же мужик, а не тряпка какая-то. — А мужиков всегда тянет на подвиги. Они стояли, обнявшись, а вокруг кипела работа — готовились новые взрывы, тащили новые банки с аммоналом, и Байкал крутился у их ног, радостно повизгивая от счастья, что хозяин вернулся. А вдалеке, на горизонте, уже маячил мыс Ванкарем — последний ориентир перед Беринговым проливом. Но до него ещё нужно было дойти. А лёд не пускал.