Курс на Арктику

Четыре дня «Заря» пробивалась сквозь льды к Северной Земле. Остров, который они открыли, уже нанесли на карты, назвали островом Уединения — за его оторванность от всего мира. Но впереди были новые испытания, и требовалось точно знать, куда идти. 28 сентября утром Якова вызвали на мостик. — Яков Платонович, сегодня полетите с начальником экспедиции, — коротко сказал Воронин. — Нужно обследовать остров Уединения с воздуха, сделать снимки. Лисин сам хочет. Пока недалеко ушли. Яков внутренне напрягся, но кивнул: — Понял. Когда вылет? — Через час. Готовьте машину. Самолёт спустили на лёд. Яков проверил мотор, лыжи, приборы — всё работало. Лисин появился, когда подготовка уже заканчивалась. На нём была шикарная меховая куртка, в руках — фотоаппарат «Лейка», новенький, блестящий. — Готовы, Штольман? — спросил Кирилл Владимирович сухо. — Готов, — ответил Яков, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Они забрались в кабину. Яков — за штурвал, Лисин — сзади. Взлетели легко — лёд был ровный, старый, держал хорошо. С высоты остров Уединения открылся во всей своей суровой красоте. Обрывистые берега, изрезанные бухтами, тёмные скалы, белые шапки снега на вершинах, и вокруг — бескрайнее ледяное море, уходящее до горизонта. — Левее, — скомандовал Лисин, прижимаясь к окуляру фотоаппарата. — Ещё левее. Теперь прямо. Сбавьте скорость. Яков выполнял команды молча, сосредоточенно. Летели низко, чтобы Лисин мог делать детальные снимки. В кабине было тесно, холодно, пахло бензином и морозом. — Хорошо, — сказал Лисин после получаса съёмки. — Теперь разворот, пойдём вдоль западного берега. Яков развернул машину. Некоторое время летели молча, только мотор гудел да ветер свистел за тонкими стенками кабины. — Знаете, Штольман, — вдруг заговорил Лисин, не отрываясь от фотоаппарата, — вы неплохой пилот. Профессионал. — Спасибо, — коротко ответил Яков. — И человек вы, в общем, неглупый. Должны понимать, что ваши отношения с Ивановой... они ни к чему хорошему не приведут. Яков стиснул штурвал, но голос его остался спокойным: — Мои отношения с Анной — моё личное дело. Ничего предосудительного в них нет. — Есть, — жёстко сказал Лисин. — Вы — иностранец. Она — советский гражданин, ответственный работник. Это нарушение всех писаных и неписаных правил. — А правила запрещают любить? — усмехнулся Яков. — Странные у вас правила. — У нас правила защищают государство от чуждых влияний, — отчеканил Лисин. — И вам бы следовало это понять. Яков промолчал. Спорить в воздухе, на высоте пятьсот метров, было глупо и опасно. Он просто вёл самолёт, глядя вперёд, на бескрайние льды. — Вы мне не ответили, Штоль — мрачно напомнил Лисин. — А что отвечать? — сказал Яков. — Я люблю Анну. Она любит меня. Я готов просить советское гражданство, готов жить и работать здесь. Если это для вас проблема — решайте её сами. Но нас вы не разлучите. Лисин хотел что-то сказать, но промолчал. До конца полёта они не обмолвились больше ни словом. Когда вернулись на «Зарю» и вылезли из кабины, Лисин, даже не взглянув на Якова, ушёл в рубку проявлять снимки. А Яков долго стоял у самолёта, глядя на льды и думая о том, что этот человек теперь будет мстить. Будет давить. Но они выдержат. Подошла Аня. Молча взяла его за руку, прижалась плечом. Байкал крутился у ног. — Тяжёлый полёт? — спросила она. — Нет, — ответил Яков. — Лёгкий. Самый лёгкий в моей жизни. Потому что я знаю: после него я вернусь к тебе. Еще двое суток «Заря» пробивалась сквозь льды к Северной Земле. Разводья, по которым они шли, постепенно уходили на север, и Воронин всё чаще хмурился, глядя на карту. — Если ветер переменится, нас зажмёт, — сказал он на утреннем совещании. — Нужна разведка. — Снова самолёт? — спросил Лисин. — Снова самолёт, — подтвердил Воронин. — Я полечу сам. Хочу видеть своими глазами. В 12:00 Яков с Ворониным поднялись в воздух. Капитан, в отличие от Лисина, не командовал, а смотрел — жадно, внимательно, запоминая каждую деталь. — Смотрите, Владимир Ильич, — Яков показывал рукой, — вон там, видите тёмную полосу? Это разводье. А дальше, за ним — сплошной лёд. Многолетний пак. — Вижу, — кивнул Воронин. — А слева? — Слева то же самое. Мы в ледяном мешке. Единственный выход — обратно, по тому разводью, которым пришли. — А если попробовать севернее? — Бесполезно, — покачал головой Яков. — Там поля десятибалльного льда. «Заря» не пройдёт. Воронин надолго замолчал, вглядываясь в ледяную пустыню. Потом сказал: — А вон там, видишь узкую полоску? Между теми двумя полями? Яков присмотрелся. Действительно, между двумя огромными льдинами чернела едва заметная щель — перемычка, ведущая на юг. — Есть, — сказал он. — Но она узкая. Очень узкая. — Пролезем, — уверенно сказал Воронин. — Если аккуратно. Давай ближе, посмотрим. Яков снизился, и они прошли над перемычкой на бреющем полёте. Воронин делал пометки в блокноте, прикидывал ширину, глубину, направление. — Хватит, — наконец сказал он. — Пройдём. А за ней — чистая вода, видишь? — Вижу, — кивнул Яков. — Если успеем до темноты. — Успеем, — Воронин хлопнул его по плечу. — Разворачивай, Яков Платонович. Летим назад. Обратный путь был труднее — температура упала, брызги от лыж замерзали на стекле. Якову пришлось снять очки — лёд мешал смотреть. Солёная вода заливала глаза, но он вёл машину, ориентируясь по приборам и по тому внутреннему чутью, которое вырабатывается у пилотов только после тысяч часов в воздухе. — Держись! — крикнул он Воронину, когда самолёт провалился в воздушную яму. Капитан только крякнул, вцепившись в сиденье, но промолчал. Через сорок минут они были на месте. Когда «Ш-2» коснулся льда и пробежал до остановки, Воронин выбрался из кабины и долго стоял, глядя на небо. — Спасибо, Яков Платонович, — сказал он наконец. — Ты спасаешь нас. Без разведки мы бы прямо тут застряли до весны. — Я делаю свою работу, — ответил Яков. — Ты сделал больше, — возразил Воронин. — Ты стал своим. И запомни: если что — я за тебя горой. И за Анну Ивановну тоже. Мы, полярники, своих не бросаем. Они пожали друг другу руки — крепко, по-мужски, и в этом рукопожатии было больше, чем в любых словах. Через три часа «Заря», ведомая Ворониным, прошла по найденной перемычке и вышла на чистую воду. Льды остались позади, впереди лежал свободный путь к Северной Земле. Вечером на палубе было тихо и морозно. «Заря» шла по чистой воде, оставляя за кормой светящийся след. В небе, впервые за много дней, зажглись звёзды — редкие, яркие, как алмазы на чёрном бархате. Аня и Яков стояли у борта, держась за руки. Байкал, уставший от дневных приключений, спал у них в ногах, свернувшись клубком. — Ты видишь, какие сегодня звёзды? — спросила Аня. — Вижу, — ответил Яков. — На Аляске такие же. Кажется, что до них можно дотянуться. — А мне кажется, что они светят специально для нас, — улыбнулась она. — Чтобы мы, участники экспедиции, не боялись темноты. Они помолчали, слушая, как вода плещется о борт, как поскрипывают снасти. — Яша, — сказала Аня, — сегодня, когда ты летал с Ворониным, я смотрела на небо и думала: как же я горжусь тобой. Ты настоящий герой. Не потому что летаешь, а потому что ты — человек. Такой честный, сильный, надёжный. — Я просто люблю тебя, — ответил Штольман. — Это и есть моя сила. — А я люблю тебя, — сказала Аня. — И ничего не боюсь. Пусть Лисин угрожает, пусть НКВД, пусть что угодно. Мы вместе. Из темноты вынырнула фигура — Воронин. Он шёл с мостика, видимо, решил тоже подышать перед сном. — Не помешаю? — спросил он, заметив их. — Нет, Владимир Ильич, — ответила Аня. — Мы как раз любуемся. — Красиво, — согласился Воронин, глядя на звёзды. — Знаете, я много лет в море, а каждый раз, когда вижу такое небо, думаю: как же хорошо, что мы есть. Что мы здесь. Что мы живы. Он помолчал, потом повернулся к Якову: — Я слышал, ты хочешь советское гражданство просить? — Хочу, — просто ответил Яков. — Правильно, — кивнул Воронин. — Такие люди нам нужны. И я, когда вернёмся, сам пойду куда надо, скажу. Что ты — наш. Что мы, моряки, за тебя ручаемся. — Спасибо, Владимир Ильич, — растроганно сказал Яков. — Не за что, — отмахнулся капитан. — Я за правду. А правда — она всегда простая: кто работает честно, кто рискует жизнью за других, тот и свой. Где бы ни родился. Он кивнул им и ушёл в рубку. А Аня с Яковом остались стоять у борта, глядя на звёзды, на воду, на бескрайнее небо, которое теперь было их общим домом. — Знаешь, — сказала Аня, — когда я смотрю на всё это, я понимаю, что мы не зря здесь. Не зря терпим холод, страх, не зря боремся. Потому что такая красота стоит всего. — Стоит, — согласился Яков. — И мы ещё увидим много красоты, Аня. Вместе. Ты и я. Они впервые поцеловались — легко, невесомо, под звёздным небом, и Байкал, проснувшийся от этого движения, довольно выдохнул, словно благословляя их. Губы у Ани были точно такими же, какими их и представлял в своих мечтах Яков — нежными, мягкими и сладкими. «Заря» шла на север, к новым льдам, к новым испытаниям.