Курс на Арктику

Семнадцатого ноября над Чукотским морем окончательно погас тот скудный свет, что ещё теплился на горизонте в полуденные часы. Солнце ушло за край земли и на следующий день не вернулось. Остались только сумерки — угрюмые, тягучие, длящиеся по четыре-пять часов, когда небо на юго-востоке окрашивалось в мутные оранжево-красные тона, а льды вокруг приобретали зловещий синеватый оттенок. А потом наступала ночь, и в этой ночи главным светом становилось северное сияние. Оно полыхало почти каждую ночь — огромные полотнища зелёного, фиолетового, розового света переливались над ледовыми полями, текли, как живые, дрожали, вспыхивали и гасли, чтобы через минуту загореться с новой силой. Льды под этим светом голубели и загорались призрачным пламенем, торосы отбрасывали длинные, фантастические тени, и казалось, что «Заря» стоит не в реальном море, а в какой-то иной вселенной, где время течёт иначе и люди живут по другим законам. Восемнадцатого ноября, в семь часов вечера, в кают-компании собрался весь экипаж. Люди входили, стряхивая с шапок и воротников ледяную крупу, рассаживались за длинными столами, придвинутыми друг к другу, и ждали. Было тесно, накурено, но тепло — печка работала на пределе, и Нина то и дело подкладывала в неё уголь, экономно, но чуть больше, чем следовало. Воронин поднялся первым. Он выглядел усталым. За эти недели капитан постарел, седина в волосах стала заметнее, лицо осунулось, но глаза глядели по-прежнему твёрдо и ясно. — Товарищи полярники, — начал он без предисловий, — наступило время, когда мы должны говорить прямо. Зима пришла. И, судя по всему, надолго. Чистой воды нам не видать, пока льды не тронутся весной. Значит, зимовать будем здесь. По кают-компании пробежал лёгкий шум. Кто-то вздохнул, кто-то переглянулся с соседом, но паники не было. Все давно уже ждали этого — готовились, считали, прикидывали. — Теперь о главном, — продолжил Воронин. — Уголь. Его осталось в обрез. Ещё в Карском море мы отдали «Красину» сотни тонн, чтобы поднять нос. Потом — «Седову». А сколько сожгли сами, пробиваясь сюда, — и не сосчитать. Сейчас уголь для нас дороже золота. Поэтому будем экономить. И жёстко. Он обвёл взглядом притихший зал: — С завтрашнего дня отключаем паровое отопление в штурманской рубке, в моей каюте и в твиндеке, где живут ученые. Вместо этого там поставят камельки. Топить их будем смесью нефти с бензином — Мартисов придумал. Справимся? Машинист Мартисов, худощавый, с вечно маслеными руками, сидевший в углу, кивнул: — Справимся, Владимир Ильич. Конструкция простая, я уже опробовал. Даёт тепла не хуже угля, а расход — копеечный. — Добро, — кивнул Воронин. — Теперь второе, и это посерьёзнее. Научный состав сейчас живёт в каютах спардека. Там холодно — трубы не греют, стены промерзают. Долго так не протянем. Значит, будем уплотняться. Переселяем учёных в нижние каюты, к команде. Там тепло, там можно жить. Да, будет тесновато, но, товарищи, выбора нет. По залу снова пробежал шепоток. Аня сидела рядом с Яковом и чувствовала, как он напрягся. Его рука, лежавшая на колене, сжалась в кулак. Она тихонько накрыла её своей ладонью. — Разрешите, Владимир Ильич? — поднялся Коробейников. Его доброе, усатое лицо светилось какой-то особенной теплотой в эти дни — он всё не мог нарадоваться, что Софья рядом, что всё обошлось с беременностью, скоро роды, и что они вместе. — У нас с Софьей каюта просторная, теплая, на двоих рассчитана. Мы заберем к себе еще двоих ученых... Или кого-то еще. Место найдём, не впервой тесниться. О том, что это будут Аня и Яков, Коробейниковы пока умолчали. Тогда поднялся Лисин. Он сидел молча всё это время, теребя в руках карандаш, и лицо его было непроницаемо. Но когда он заговорил, в голосе зазвучали знакомые, начальственные нотки: — Товарищи! То, что мы сейчас переживаем, — это не просто зимовка. Это испытание, которое выпадает раз в жизни. Мы должны помнить, что за нами — вся страна. Что каждый наш шаг, каждое решение — это вклад в общее дело. Партия и правительство... — Кирилл Владимирович, — перебил его Воронин негромко, но твёрдо. — Мы тут все свои. Давайте без пафоса. Людям и так тяжело. Лисин дёрнул щекой, но сдержался. Он сел, сжав губы, и больше не проронил ни слова. Аня заметила, как Яков переглянулся с Ворониным — в этом взгляде было что-то такое, отчего ей стало спокойно. Они были все вместе. Они справятся. Собрание закончилось быстро. Люди расходились, обсуждая новые условия, прикидывая, кто куда переедет, как обустроить камельки. Аня и Яков вышли на палубу последними. Ночь стояла тихая и морозная — градусов тридцать, не меньше. Луна, почти полная, заливала льды серебряным светом, и над головой, во всю ширь неба, полыхало северное сияние. Оно было сегодня особенно ярким — огромные зелёные полотнища переливались, текли, дрожали, и в их свете снег казался живым, дышащим. Аня ахнула и замерла, запрокинув голову. Яков встал рядом, обнял её здоровой рукой — вторая всё ещё была перевязана и висела на перевязи. Байкал, закутанный в специально сшитую для него попонку из старого одеяла (Софья постаралась), крутился у ног, тоже задирал морду к небу и тихонько повизгивал — то ли от восторга, то ли от страха перед этим неземным светом. — Красиво, — прошептала Аня. — Господи, как красиво... Я никогда не думала, что такое бывает. На картинках видела, в книгах читала, но чтобы вот так, своими глазами... — На Аляске такое же, — тихо ответил Яков. — Точно такое же. Знаешь, эскимосы верят, что это души умерших играют в мяч черепом моржа. А старики говорят, что если долго смотреть на сияние, можно услышать голоса предков. — А ты слышал? — спросила Аня, поворачиваясь к нему. — Нет, — улыбнулся он. — Но один раз я застрял в пургу в охотничьей избушке. Сияние было такое сильное, что казалось, стены светятся. И мне всю ночь снились какие-то странные сны. Будто я лечу над льдами и вижу всё сразу — и прошлое, и будущее. — И что ты увидел в будущем? — спросила Аня, прижимаясь к нему. — Тебя, — просто ответил Яков. — Я тогда не знал, что это ты. Но я увидел девушку с глазами цвета зимнего неба. И понял, что где-то она есть. И что я её найду. Аня молчала, глядя на него. В свете сияния его лицо казалось нереальным, сотканным из зелёного и серебряного. Она протянула руку, коснулась его щеки — тёплой, живой, настоящей. — Яшенька... — прошептала Аня. — Я знаю, — ответил он. — Я тоже тебя люблю, моя дорогая, умная и отважная девочка. Байкал, уставший от созерцания прекрасного, тявкнул и потянул Аню за полу бушлата — мол, хватит стоять, пойдёмте в тепло, есть хочется. Они рассмеялись и пошли вниз, в каюту Коробейниковых, где их уже ждали с горячим чаем и разговорами о том, как они будут жить дальше. В каюте было тесно, но уютно. Софья, несмотря на большой живот, хлопотала у маленького столика, разливая чай по кружкам. Антон что-то рассказывал про устройство камелька, который собирался ставить в углу. Пахло хлебом, теплом и домом. Аня села на матрас, который ей выделили, и вдруг почувствовала, что устала — страшно, до ломоты в костях. Но это была хорошая усталость. Усталость человека, который знает, что завтра будет новый день, и в этом дне будет работа, и забота, и любовь, и северное сияние над головой. — Ну что, — сказал Коробейников, поднимая кружку, — давайте, товарищи, выпьем за нашу зимовку. За ваш переезд. Чтобы зимовка прошла благополучно.. — И за тех, кто с нами, — добавила Софья, глядя на Аню и Якова. — И за тех, кто с нами, — эхом отозвались все. Чай был горячий, крепкий, сладкий, с баранками и малиновым вареньем. Байкал, получив свою долю, улёгся у ног Штольмана и довольно засопел. А за бортом всё так же полыхало северное сияние, и льды вокруг «Зари» светились призрачным голубым пламенем, и где-то далеко, за сотни миль, спала Большая земля, не зная, что здесь, во льдах, сто пять человек готовятся встретить зиму — и встретить её достойно. ——— Утро двадцать первого ноября ничем не отличалось от предыдущих десяти — та же непроглядная темень за иллюминаторами, тот же тридцатиградусный мороз, та же позёмка, стелющаяся по льду белыми змейками. Но на палубе «Зари» с раннего утра кипела работа — непривычная, почти забытая за долгие месяцы плавания, но от этого не менее радостная. На левом борту спардека печники Николаев и Березин уже второй день колдовали над сооружением, которому суждено было стать главным источником жизни на время зимовки. Из красного кирпича, найденного в трюмных запасах (Коробейников, как всегда, предусмотрел всё), они сложили основательную печь, в которую был вмурован огромный котёл — его смастерили из двухсотлитровой бензиновой бочки. От котла внутрь судна тянулись системы шлангов и труб — «снежно-ледовый водяной завод», как окрестили это сооружение остряки из машинной команды, был готов к запуску. Воронин появился на палубе, когда работа уже шла полным ходом. Капитан был в своей неизменной меховой куртке, шапке-ушанке с опущенными ушами и огромных валенках, в которых его обычно стремительная походка становилась чуть неуклюжей, но от этого не менее внушительной. — Ну, как успехи, орлы? — крикнул он, подходя к печникам. — Готово, Владимир Ильич! — отрапортовал Николаев, вытирая руки ветошью. — Сейчас первую пробу пустим. Если не потечёт — значит, простоит до самой весны. — А если потечёт? — усмехнулся Воронин. — Значит, переделаем, — философски ответил Березин. — Не боги горшки обжигают. В этот момент из дверей столовой вылетела Нина. Она была в своём обычном белом фартуке, надетом поверх толстого шерстяного свитера и ватных штанов — мода здесь давно уступила место здравому смыслу. В руках она держала несколько больших кастрюль и чайник, и вид у неё был такой озабоченный, что Воронин невольно улыбнулся. — Владимир Ильич! — закричала Нина ещё издали. — Владимир Ильич, когда же вода будет? У девочек моих посуда немытая горами стоит, а народ скоро обедать придёт! Чай заварить не из чего! Воронин повернулся к ней, и в глазах его мелькнуло что-то тёплое, почти нежное — то самое выражение, которое Нина ловила на его лице всё чаще в последнее время. — Будет вода, Нина Аркадьевна, — сказал он спокойно, но с какой-то особенной, успокаивающей интонацией. — Сейчас первую партию льда загрузим, затопим печь — и через час пойдёт вода. Вам в столовую первую очередь. — Прямо первую? — недоверчиво переспросила Нина. — А как же котлы? Им же тоже надо... — Котлы подождут, — твёрдо сказал Воронин. — А люди без горячего обеда не должны оставаться. Вы уж простите, Нина Аркадьевна, что раньше не предупредили, сами только вчера печь доделали. Нина вспыхнула, то ли от мороза, то ли от этого простого, человеческого внимания. Она уже привыкла, что на «Заре» к ней относятся уважительно, но сам капитан был таким внимательным... да ещё с такой заботой... — Спасибо, Владимир Ильич, — сказала она тихо, пряча глаза. — Я тогда пойду, всем дам команду ждать воду в скором времени. Чайники вскипячу сразу, как вода пойдёт. — Идите, Нина Аркадьевна, — кивнул Воронин. — И... спасибо вам. За работу вашу. Знаю, что нелегко вам тут, кухонной команде, на камбузе, со всем управляться. А вы особенно молодцом держитесь. Нина подняла на него глаза, и в них блеснуло что-то. Она быстро отвернулась и почти бегом бросилась обратно в столовую, прижимая к груди пустые кастрюли. Воронин смотрел ей вслед, и на обветренном лице его играла редкая улыбка. Через десять минут на палубе собрались почти все свободные от вахт. Люди выходили, зябко кутаясь в бушлаты, поправляя шапки, дыша в кулаки. Мороз был злой, цепкий — за несколько минут на ресницах вырастала ледяная бахрома. — Товарищи! — крикнул Коробейников, перекрывая ветер. — Разбиваемся на три группы! Заготовщики — на лёд! Возчики — к саням! Грузчики — к лебёдке! Заготовщики — человек десять самых крепких мужиков во главе с боцманом — спустились по трапу на лёд. В руках у них были ломы и пешни — тяжёлые, заострённые инструменты, которыми можно было долбить даже самый прочный многолетний лёд. Яков, несмотря на всё ещё перевязанную руку и заживающие рёбра, тоже рванулся было за ними, но Аня поймала его за здоровую руку: — Яша! Ты куда? Тебе же нельзя! — Я уже здоров, — упрямо набычился он. — Рука почти не болит, рёбра — тоже. Не могу я сидеть сложа руки, когда все работают. — Можешь, — отрезала Аня. — И будешь. Твоё дело сейчас беречь себя, а не геройствовать. Если надорвёшься — как потом работать будешь? Яков хотел возразить, но, встретив её решительный взгляд, сдался: — Ладно. Тогда я с грузчиками. Это не так тяжело. — Тоже мне, нашёл лёгкую работу, — покачала головой Аня, но спорить не стала. — Ладно, иди. Только осторожно. Они подошли к лебёдке, где уже суетились грузчики. Механик Валавин, оставшийся без самолёта и теперь с удовольствием применявший свои руки к чему угодно, проверял тросы и крепления. — Штольман! — обрадовался он. — А ну-ка, становись к лебёдке! Будешь сигналы подавать. У тебя глаз острый, сверху всё видно. Яков встал у лебёдки, Аня пристроилась рядом. Снизу, со льда, уже доносился грохот — заготовщики вгрызались в торос. Самый огромный ропак, возвышавшийся метрах в пятидесяти от борта, они облюбовали первым. Боцман Загорский, здоровенный детина с рыжими усами, размахнулся ломом и с хрустом вогнал его в лёд. Кусок откололся — килограммов на двадцать, не меньше. — Давай! — заорал он. — Грузи! Возчики — матросы с санями, переделанными из старых нарт, — подкатили, навалили глыбу и поволокли к борту. Сани вязли в снегу, проваливались, но мужики тянули, увязая по колено, ругаясь, но не бросая. — Эй, на лебёдке! — крикнул Коробейников, когда сани подъехали. — Принимай! Яков дёрнул рукоятку, трос натянулся, и специальная сетка, сплетённая из старых тросов, опустилась вниз. Возчики сгрузили в неё ледяные глыбы, махнули — готово! Яков снова включил лебёдку, и сетка поползла вверх, раскачиваясь, готовая в любой момент выскользнуть. — Держи! — крикнул Валавин, подхватывая край сетки. Ещё двое матросов помогли ему, и через минуту глыбы с грохотом ссыпались в деревянный ящик, установленный прямо у печи. — Есть! — выдохнул Яков, вытирая пот со лба, хотя на морозе это было бесполезно — пот тут же замерзал. — Молодец, Штольман! — крикнул снизу боцман. — Работаем! А то замёрзнем тут! Работа закипела с новой силой. Заготовщики откалывали всё новые глыбы, возчики таскали их к борту, грузчики поднимали на палубу. Вокруг стоял грохот, скрежет, смех — и во всём этом чувствовалась такая энергия, такая жизнь, что казалось, никакая полярная ночь не страшна. Аня, забыв о своей роли наблюдателя, тоже включилась в работу. Она помогала грузчикам — подтаскивала верёвки, подавала сигналы лебёдочнику, откидывала в сторону мелкие куски, которые высыпались из сетки. Байкал, закутанный в свою неизменную попонку, носился между людьми, пытался утащить маленький кусочек льда, смешно давился им, отплёвывался и снова бежал за следующим. — Глядите, — засмеялся кто-то, — пёс наш водохлёбом заделался! — Это он не пьёт, это он играет! — возразил другой. — Играет он, как же! Вон, язык на морозе чуть не примерз! Яков, услышав это, отвлёкся от лебёдки и посмотрел на Байкала. Щенок, действительно, пытался схватить особенно большой кусок, но тот был ему не по зубам, и пёс с обиженным видом тёрся мордой о снег. — Байкал! — крикнул Яков. — Иди сюда! Щенок радостно подбежал, виляя хвостом. Яков наклонился, потрепал его за ухом: — Глупый ты ещё, маленький. Лёд не едят, понял? Холодно. Байкал лизнул его руку и снова умчался к сугробам. Аня смотрела на них и улыбалась. Она очень любила Якова — вот таким человеком, который возится со щенком, ругается на лебёдку, смеётся вместе со всеми. Он был настоящим. К обеду на палубе выросла порядочная гора льда — запас воды на несколько дней. Печники разожгли печь, и из трубы повалил густой дым, смешанный с паром. Котёл загудел, забулькал — вода начала таять. — Идёт! — закричал Николаев, прильнув к смотровому окошку. — Вода пошла, товарищи! — Ура! — заорали все, кто был на палубе. — Ура-а-а! Нина, услышав этот крик, вылетела из столовой как ошпаренная: — Где?! Где вода? Мне в столовую! Владимир Ильич обещал первую очередь! — Будет вам, Нина Аркадьевна, будет, — успокоил её Коробейников. — Сейчас шланги подсоединим и польётся! Через полчаса, когда система была налажена, Нина стояла у камбуза и смотрела, как из крана, специально проведённого в столовую, тонкой струйкой течёт вода — мутноватая, правда, после таяния, но вода, настоящая вода! — Господи, — прошептала она, подставляя ладони. — Какое счастье... В дверях появился Воронин. Он стоял, облокотившись о косяк, и смотрел на неё с той самой теплотой, от которой у Нины всё переворачивалось внутри. — Ну что, Нина Аркадьевна, — сказал он негромко, чтобы слышала только она, — довольны, душенька? — Довольна, Владимир Ильич, — ответила она, не оборачиваясь. — Очень довольна. Спасибо вам. — Не за что, — улыбнулся он. — Это не мне спасибо, это ребятам нашим, печникам. И вам спасибо, что кормите нас всех, заботитесь. Нина наконец обернулась. В полумраке столовой её лицо казалось особенно мягким, почти юным — морщинки, нажитые годами нелёгкой жизни, разгладились, глаза сияли. — Владимир Ильич, — сказала она вдруг, — а может, зайдёте сегодня вечером чаю выпить? Я баранки достану, сгущёнку. Посидим, поговорим... А то всё работа да работа. Воронин помедлил секунду, потом кивнул: — Зайду. Спасибо за приглашение. Он вышел, а Нина ещё долго стояла, глядя на закрывшуюся дверь, и в груди у неё разгоралось то самое забытое тепло, которое она не чувствовала уже много лет. Вечером, когда работы были закончены, и «снежно-ледовый завод» работал на полную мощность, Аня и Яков снова вышли на палубу. Северное сияние сегодня было особенно ярким — зелёные и фиолетовые полотнища переливались, текли, дрожали, и казалось, что само небо живёт своей, неведомой людям жизнью. — Устала? — спросил Яков, обнимая её. — Нет, — ответила она. — Знаешь, когда я работаю, когда вижу, что все вместе, что мы справляемся, мне становится легче. Страх уходит. — Страх всегда уходит, когда есть дело, — сказал Яков. — И когда есть ради кого это дело делать. Она повернулась к нему, и в свете сияния её глаза казались двумя бездонными озёрами, в которых отражались все цвета неба. Штольман поцеловала её — долго, нежно, забыв о холоде. Байкал, сидевший у ног, деликатно отвернулся и принялся грызть ледышку, которую стащил-таки с груды. Внизу, в столовой, Воронин пил чай с Ниной, и разговор их лился неторопливо, как та самая вода из нового крана — о жизни, о прошлом, о будущем. И впервые за долгие годы Нина чувствовала, что она не одна, что есть человек, которому можно верить. --- Двадцать шестого ноября полярная ночь достигла той степени абсолютности, когда время перестаёт ощущаться. Четыре часа угрюмых сумерек, когда небо на юго-востоке окрашивалось в грязно-оранжевые тона, и двадцать часов тьмы — вот всё, что осталось от привычного деления на день и ночь. Но научная жизнь на «Заре» не остановилась. Она просто переместилась в иную плоскость, туда, где единственным источником света служили переносные фонари и бесконечные всполохи северного сияния. В один из таких вечеров (впрочем, вечером это можно было назвать лишь условно, ибо часы показывали одиннадцать утра) Аня выбралась на лёд вместе с физиком Факидовым. Он собирался устанавливать новую серию приборов для изучения колебаний ледяного покрова, и ему требовался помощник. Аня вызвалась сама — научная работа была единственным, что спасало от щемящего чувства бесконечной ночи. Факидов, невысокий, сухопарый человек с вечно взлохмаченной шевелюрой и очками, которые постоянно запотевали на морозе, уже возился у проруби. Рядом с ним на льду стояла переносная керосиновая лампа, дававшая ровно столько света, чтобы не провалиться в трещину, но недостаточно, чтобы разглядеть детали приборов. — Анна Ивановна, — обратился он к Ане, не оборачиваясь, — подержите-ка вот этот щуп. Только осторожно, не уроните в воду — тогда всё. Аня взяла длинный металлический стержень и замерла, стараясь не дышать на руки — дыхание тут же превращалось в ледяную корку на варежках. Факидов колдовал над своим оборудованием, то и дело чертыхаясь сквозь зубы. — Чёрт бы побрал этот мороз, — бормотал он, пытаясь отогреть пальцы. — Металл к рукам примерзает, винты не крутятся, смазка дубеет... Анна Ивановна, вы не могли бы посветить чуть левее? Аня поправила лампу. В её неверном свете лицо Факидова казалось высеченным из камня — резкие тени, глубокие морщины, сосредоточенный взгляд. — Готово, — сказал он наконец, устанавливая последний датчик. — Теперь будем знать, дышит ли лёд под нами. Если начнётся подвижка — прибор покажет за сутки. — А если сжатие? — спросила Аня. — И сжатие покажет, — кивнул Факидов. — Только тогда нам уже не приборы нужны будут, а ноги. Быстрые ноги. Он усмехнулся своей шутке и начал собирать инструменты. Аня помогала ему, и в этот момент из-за торосов показалась ещё одна фигура с фонарём. Инженер-химик Юлия Володарь — женщина лет тридцати пяти, с острым, породистым лицом и невероятной, почти фанатичной увлечённостью своим делом — брела по льду, то и дело останавливаясь и рассматривая что-то в свете ручного фонарика. В руках у неё была ручная пила-ножовка. — Юлия Львовна! — окликнула её Аня. — Вы что ищете в такой темноте? Володарь подняла голову и, узнав Аню, оживилась: — Анна Ивановна! Какая удача, что я вас встретила! Пойдёмте со мной, я вам кое-что покажу. Это невероятно интересно! Аня вопросительно посмотрела на Факидова. Тот махнул рукой: — Идите, идите. Я сам управлюсь. А вы, Юлия Львовна, смотрите, не провалитесь в полынью. — Не провалюсь, — отмахнулась Володарь и, схватив Аню за рукав, потащила её в сторону нагромождения торосов. Они шли минут десять, лавируя между ледяными глыбами, пока не оказались у подножия огромного ропака, который в свете фонаря переливался всеми оттенками синего и зелёного. — Смотрите! — Володарь поднесла фонарь вплотную ко льду. — Видите эти слои? Это же летопись, Анна Ивановна! Настоящая летопись Арктики! Аня всмотрелась. Лёд действительно был неоднородным — тёмные прослойки чередовались со светлыми, а кое-где виднелись вкрапления пузырьков воздуха. — Каждый слой — это год, — объясняла Володарь с жаром. — Тёмный — летний лёд, пористый, с примесями. Светлый — зимний, плотный, чистый. А эти пузырьки — атмосфера тех лет, понимаете? Воздух, который законсервирован тысячелетия назад! — Тысячелетия? — не поверила Аня. — Ну, может, не тысячелетия, но десятилетия точно, — поправилась Володарь. — Я здесь такие образцы нашла! Сейчас отпилю кусочек — и в лабораторию. Будем изучать состав, примеси, всё-всё! Она ловко орудовала пилой, и вскоре в её руках оказался увесистый кусок синеватого льда. Володарь спрятала его в мешок и довольно улыбнулась: — Вот теперь можно и назад. Спасибо вам, Анна Ивановна, что составили компанию. — Мне самой было очень интересно, — призналась Аня. — Я как-то не думала, что лёд может столько рассказать. — О, лёд — это целая книга, — сказала Володарь, когда они шли обратно к судну. — Надо только уметь её читать. Цвет, структура, прозрачность — всё имеет значение. Синеватый лёд — старый, многолетний. Белый, матовый — молодой, этого года. А если лёд зеленоватый — значит, в нём много соли, он морского происхождения. Они вышли к открытому пространству, где Хмызников и Гаккель устанавливали теодолиты. Геодезисты, укутанные в меха по самые уши, возились с приборами, то и дело сверяясь с хронометрами. — Точность нужна до сотых, — донёсся до них голос Гаккеля. — Если мы ошибёмся в определении дрейфа, все наши карты — коту под хвост, Ивановой насмех. — Знаю, — буркнул Хмызников. — Не учи учёного. Аня улыбнулась и помахала им рукой. Те ответили короткими кивками — им было не до разговоров. У самого борта «Зари» её ждал Яков. Он стоял, прислонившись к ледяному нагромождению, с фонарём в одной руке и блокнотом в другой. На плече у него висел термос, а у ног, как всегда, крутился Байкал. — Замёрз? — спросила Аня, подходя. — Нормально, — улыбнулся он. — Я тут Факидову помогал, потом тебя ждал. Володарь опять со своими льдами? — Опять, — рассмеялась Аня. — Она удивительная. Столько энтузиазма, столько страсти к науке... Я завидую. — Не завидуй, — Яков обнял её здоровой рукой. — У тебя своей страсти хватает. И таланта... красоты. — Льстец, — сказала Аня, но щёки её порозовели — то ли от мороза, то ли от его слов. Они пошли вдоль борта, туда, где льды уходили в бесконечную темноту. Они вернулись на борт, когда сумерки уже начали сгущаться в полноценную ночь. В каюте Коробейниковых было тепло и тесно — именно так, как дома. Софья, уже заметно округлившаяся, хлопотала у маленького столика, разогревая паужин на камельке. Антон сидел на единственном табурете и чинил какой-то инструмент. Когда Аня и Яков вошли, оба подняли головы и улыбнулись. — Замерзли, поди? — спросила Софья. — Идите грейтесь. Сейчас чай будет. — Спасибо, — ответила Аня, стаскивая с себя мокрый от снега бушлат. Жили они теперь все вместе — четверо взрослых и Байкал в крошечном пространстве, рассчитанном на двоих. Койки не хватало, поэтому спали на полу, на толстых матрасах, набитых сеном и старой одеждой. Постелили так, чтобы было тепло и поближе к камельку. Ночью, когда свет погасили и только маленький огонёк в печи освещал каюту, Аня и Яков лежали рядом, укрытые одним одеялом. Она прижималась к нему спиной, чувствуя тепло его тела сквозь толстые свитера. Он обнимал её здоровой рукой, уткнувшись носом в её волосы. В углу на коврике посапывал Байкал, изредка вздрагивая во сне. — Спишь? — прошептал Яков. — Нет, — так же тихо ответила Аня. — Я тебя люблю, Анечка моя. — Я знаю, Яша. Я тоже тебя люблю. В полуметре от них спали Коробейниковы. Слышно было, как Софья ворочается, устраивая поудобнее живот, и как Антон что-то бормочет во сне. В этой тесноте, в этом общем тепле было что-то первобытное, настоящее — люди, сбившиеся в кучу, чтобы выжить среди льдов и тьмы. — Яша, — вдруг сказала Аня, — мне хорошо. Очень хорошо. Даже странно — здесь, в этой темноте, в холоде... а мне хорошо. — Мне тоже, — ответил Штольман. — Потому что ты рядом. Где-то далеко, за толстыми стенами, за льдами, за тьмой, снова полыхнуло северное сияние, но они этого уже не видели. Они спали — четверо людей и один пёс, сбившиеся в тесную каюту посреди ледяной пустыни, и сон их был крепок и спокоен, потому что они были вместе.