Курс на Арктику

К началу декабря вокруг «Зари» образовался настоящий песцовый тракт. Следы зверьков испещряли снег во всех направлениях. Ученые то и дело замечали тонкие цепочки, уходящие к торосам, к полыньям, к самым бортам судна. Голодные, отчаянные в своей борьбе за жизнь, песцы подходили совсем близко — их привлекал запах еды, который даже сквозь мороз и железо пробивался наружу. Первым идею охоты подал кочегар Громов. За обедом, когда Нина разносила дымящийся суп, он вдруг хлопнул ложкой по столу: — Ребята! А чего мы сидим сложа руки? Вон сколько песцов вокруг бродит! Давайте капканы ставить! — Где ж мы тебе капканы возьмём? — лениво отозвался кто-то из матросов. — У зимовщиков есть, — оживился Громов. — Гуревич говорил, что они на остров Седой брали с собой. Мало ли, а вдруг пригодятся? Гуревич, худощавый, молчаливый зимовщик, кивнул, не поднимая глаз от тарелки: — Есть. Двадцать четыре штуки. Можете брать. — Ура! — заорал Громов так, что Байкал, дремавший под столом у Ани, подскочил и заливисто залаял. С этого дня охота стала всеобщим помешательством. Капканы расставили на льду, приманивая их кусками мяса от той самой мёрзлой бычьей туши, что всё ещё валялась на кормовой палубе. Каждый день в свободное время охотники отправлялись проверять свои ловушки, и каждый день возвращались разочарованными. — Ходят, паразиты, рядом, — жаловался Громов, вытирая замёрзшие усы. — Следов — тьма, а в капканы не идут. Чуют, что ли? — Умные они, — философски замечал капитан Воронин. — Их просто так не возьмёшь. Антон Андреевич Коробейников поначалу относился к этой затее скептически. Он, как завхоз, больше думал о сохранности продуктов, чем о добыче песцовых шкурок. Но когда Громов в очередной раз вернулся с пустыми руками и не посчитал нужным скрывать свое разочарование, Коробейников вдруг задумался. — А что, — сказал он вечером Софье, укладываясь на свой матрас, — Сонюшка, может, и мне попробовать? Шкурка песцовая — вещь тёплая. А у нас вон ребёнок скоро... пригодится. Софья, лежавшая на своей половине, приподнялась на локте: — Ты серьёзно, Антоша? Из шкурки же ещё сшить надо, выделать... — А что, — оживился Коробейников. — Я в детстве у деда в деревне видел, как шкурки выделывают. Может, и тут сумею. Главное — добыть. — Только осторожно, — вздохнула Софья. — Не замёрзни там. И палец не прищеми. На следующее утро Коробейников отправился к Гуревичу за капканом. Тот молча выдал ему один, показал, как ставить, и предупредил: — Смотри, Антон Андреич, песцы хитрые. Если раз почуют опасность — больше не подойдут. Коробейников выбрал место подальше от остальных капканов — у самого большого тороса, где следов было особенно много. Приманку положил щедро, эдакий кусок мяса с ладонь размером. И стал ждать. Три дня ничего не было. Он ходил проверять ловушку утром и вечером, но каждый раз находил только нетронутую приманку и свежие следы вокруг. — Не идёт, — вздыхал он, возвращаясь в каюту. — Хитрый зверь. — Может, не судьба, — утешала Софья. Но на четвёртый день, когда Коробейников, как обычно, отправился на лёд, его встретило нечто необычное. Ещё издали он заметил, что вокруг капкана суетится что-то белое. Он прибавил шагу, проваливаясь в снег, и когда подошёл ближе, сердце его радостно ёкнуло. В капкане бился песец. Небольшой, пушистый, с чёрным носом и настороженными чёрными глазами. Он дёргался, пытаясь освободиться, но ловушка держала крепко. — Попался, голубчик, — прошептал Коробейников, и в голосе его смешались радость и жалость. Он не знал, как правильно поступить. Охотники из матросов объясняли: надо быстро, чтобы зверь не мучился. Коробейников наклонился, действуя неумело, но решительно. Через минуту всё было кончено. Песец висел у него на плече, когда он возвращался к судну. Лёгкий, пушистый, с безжизненно свесившейся головой. Навстречу попались Громов и Фетин — те шли проверять свои капканы, и при виде Коробейникова их лица вытянулись. — Антон Андреич?! — выдохнул Громов. — Это вы... добыли? — Я, — с достоинством ответил Коробейников. — А вы как хотели? — Ну, дела, — только и сказал Фетин. — Завхоз наш, а туда же — охотник. Через два часа Громов и Фетин тоже вернулись с добычей: один песец попался в их капкан. Но радость их была уже не такой бурной, ведь слава первого охотника досталась Коробейникову. В каюте Коробейниковых в тот вечер был праздник. Аня и Яков после прогулки оценили трофей. Антон Андреевич, сияющий, разложил тушку на газете и с гордостью демонстрировал: — Глядите, какой красавец! Мех густой, пушистый — загляденье. Софья говорит, что на конверт для ребёнка как раз хватит. Аня смотрела на мёртвого зверька, и сердце её сжималось от жалости. Нет, конечно они в деревне и не такое видели, но песец... Песец был действительно красивый — чисто-белый, с тёмными бусинками глаз, которые теперь ничего не видели. Она вспомнила, как совсем недавно видела живых песцов, игравших у торосов, и как они, заметив людей, мгновенно исчезали в снежной мгле. — Жалко его, — тихо сказала она. — Такой красивый... и вот. Яков, стоявший рядом, услышал. Он обнял её за плечи и тихо, чтобы не слышали Коробейниковы, шепнул на ухо: — Дорогая моя, вчера ты говорила, что песцы тебя пугают, когда по ночам воют. А сегодня уже жалеешь? — То вой, Яшенька, — смутилась Аня. — А это — живое существо. И такое красивое. — Ну, для ребёнка — не жалко? — с хитринкой спросил Яков. Он знал, что Аня очень трепетно относится к беременности подруги. Аня посмотрела на Софью, которая сидела у стола, поглаживая живот, и с умилением разглядывала шкурку. И вдруг поняла, что жалость отступила. — Для ребёнка не жалко, — призналась она. — Странно, да? — Нормально, — улыбнулся Яков. — Это жизнь. Мы здесь все — часть одной большой цепочки. Песцы едят леммингов, мы добываем песцов, ребёнок будет греться в шкурке. Ничего личного, просто природа. — Ты так спокойно об этом говоришь... — Я жил на Аляске, — напомнил Штольман. — Там охотятся с детства. Инуиты верят, что дух песца благодарит охотника, если тот использует каждую часть туши с уважением. Мясо — в пищу, шкуру — на одежду. Ничего не пропадает. Аня задумалась. Потом подошла к столу и осторожно погладила шкурку. Мех был невероятно мягкий, тёплый даже на ощупь. — Красивый, — повторила она. — Пусть теперь ребёночку тепло будет. Коробейников, услышав это, просиял ещё больше: — Вот и я говорю! Я эту шкурку выделяю, потом Софья сошьёт конвертик. Самый тёплый и красивый будет! — А вы умеете выделывать? — спросил Яков с интересом. — Не очень, — честно признался Коробейников. — В детстве у деда видел, как он зайцев обрабатывал. Но там процесс долгий. Сначала шкурку отмокнуть надо, потом мездру очистить, потом квасить... Но на морозе-то хорошо — можно законсервировать, а потом уж, в тепле, доделать. — Это вполне реально, — кивнул Яков. — У нас на Аляске тоже так делают. Главное — чтобы шкурка не испортилась. — Не испортится, — уверенно сказал Коробейников. — Я её сейчас на мороз вывешу, промёрзнет как следует, а там видно будет. Он завернул тушку в чистую тряпицу и вышел на палубу — пристраивать добычу на временное хранение. Аня и Яков остались вдвоём с Софьей. Та сидела, положив руки на живот, и улыбалась каким-то своим мыслям. — Вы не думайте, — вдруг сказала она, — что Антон у нас такой кровожадный. Он просто заботится. О нас и о ребёнке. В Арктике иначе нельзя, сами знаете. — Знаю, — ответила Аня. — Знаешь, — уверенно сказала Софья. — Мы все тут привыкаем. К темноте, к холоду, к тому, что жизнь, она не только красивая, но и жестокая. Главное — чтобы те, кого ты любишь, были рядом. А там можно выдержать многое. Яков сжал руку Ани. Та улыбнулась ему в ответ. Вечером, когда все уже легли, и только маленький огонёк камелька освещал каюту, Аня долго не могла уснуть. Она лежала, прижавшись к Якову, и думала о песце, о ребёнке Коробейниковых, о том, как странно устроен мир. Байкал, устроившийся в ногах, тихонько посапывал во сне. — Не спишь? — прошептал Яков. — Нет. — О чём думаешь? — О том, что ты сказал. Про цепочку. Про то, что всё связано. Я раньше как-то не задумывалась. Хотя в деревне мы часто выживали лишь на собственном мясе и том, что отец... приемный отец добывал в тайге. Голодно было. В городе всё по-другому. Купил мясо в магазине, и не думаешь, откуда оно взялось. — А здесь думаешь, — кивнул Яков. — Здесь думаешь, — согласилась Аня. — И понимаешь, что всё это — часть тебя. И песец этот, и лёд, и холод. Мы тут все вместе. Яков поцеловал её в макушку: — Настоящая инуитка из тебя получается. Спи. Завтра новый день... Ммм... и новые песцы. — Тьфу на тебя, — рассмеялась Аня. — Не каркай. Но засыпала она с улыбкой. Наутро Коробейников сходил проверить капканы и вернулся с ещё одним песцом. Охотничья удача прочно поселилась в его каюте. — Двух за неделю! — хвастался он за завтраком. — Теперь точно на конверт хватит, да ещё на рукавички останется! Громов, сидевший через стол, только вздыхал и завидовал. Но зависть была доброй, беззлобной, ведь в конце концов, песцов вокруг хватало на всех. А Яков, глядя на сияющего Коробейникова, тихо сказал Ане: — Видишь, как природа устроена. Кому-то удача, кому-то — учёба. Но всем — польза. — Какая же тут польза для нас? — удивилась Аня. — А нам — урок, — улыбнулся Яков. — Что даже в самой тёмной ночи можно найти свет. Даже в самом холодном месте — тепло. И даже в смерти зверя — жизнь для нового человека. Аня посмотрела на него долгим взглядом, потом наклонилась и поцеловала в щёку: — Ты у меня мудрый. — Я у тебя счастливый, — ответил Штольман. — Это главное. Нина в это время разносила дымящиеся кружки с чаем, ловко лавируя между столами. Настроение у неё было хорошее — последние дни она чувствовала себя почти счастливой. Воронин заходил к ней каждый вечер, они пили чай, говорили о жизни, и в этих разговорах было что-то такое, от чего у Нины теплело внутри. Дверь распахнулась, впуская клуб морозного пара. На пороге стоял капитан. Он был в своей неизменной меховой куртке, шапке, опущенной до самых бровей, и сжимал в руке что-то пушистое. — Нина Аркадьевна! — крикнул он через всю столовую. — Принимайте гостинец! Он подошёл к её столику и с победным видом водрузил перед ней тушку песца. Зверёк был не крупный, но пушистый, с густым белым мехом и чёрным носом. — Владимир Ильич! — ахнула Нина. — Это вы... сами? — Сам, — довольно кивнул Воронин, отряхивая снег с рукавиц. — Вчера вечером капкан поставил, сегодня утром — пожалуйста. Иди, думаю, порадую нашу главную кормилицу. В столовой засмеялись: — Капитан-охотник! Воронин — наш Брем! — Тише вы, — отмахнулся Воронин, но видно было, что похвала ему приятна. — Нина Аркадьевна, вы не смотрите, что невелик. Мех знатный, я уж разбираюсь. Я из него вам рукавички сделаю. Сам выделяю, сам сошью. Таких ни у кого не будет. Нина стояла красная, как маков цвет. Она переводила взгляд с песца на Воронина и обратно, и глаза её сияли. — Владимир Ильич... да что вы... спасибо вам огромное... — Не за что, — улыбнулся капитан. — Вы тут для нас стараетесь, вот и я для вас. По-простому, по-нашему. Он взял её руку в свою огромную, мозолистую ладонь и легонько пожал. Нина совсем смешалась, но руку не отняла. В углу столовой, за отдельным столиком, сидел Лисин. Он не завтракал, только пил собственный чёрный кофе маленькими глотками и смотрел на эту сцену. Смотрел и молчал. Но Аня, случайно перехватившая его взгляд, похолодела. Глаза Лисина были страшны. В них горела такая ненависть, такая лютая злоба, что у Ани перехватило дыхание. Она никогда не видела, чтобы человек так смотрел, словно готов был убить одним взглядом. Руки его, лежавшие на столе, побелели от напряжения. — Яша, — тихонько шепнула Аня, толкнув Якова локтем. — Посмотри на Лисина. Яков, который как раз доедал кашу, поднял глаза. Он увидел этот взгляд, и лицо его стало серьёзным. — Вижу, — так же тихо ответил он. — Не смотри на него, Анюта. Не надо. — Что с ним? — Аня говорила едва слышно, боясь, что Лисин услышит. — Почему он так... — Догадайся, — усмехнулся Яков, но усмешка была горькой. Аня перевела взгляд на Нину. Та стояла у стола Воронина, всё ещё держа в руках песца, и улыбалась. Улыбка у неё была счастливая, почти девичья — такой Аня никогда у неё не видела. И вдруг её осенило. — Ты хочешь сказать... — начала она. — Я ничего не хочу сказать, — перебил Яков. — Но ты сама всё видишь. Нина была с Лисиным. Теперь она с Ворониным. Лисин этого не прощает. Аня почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она вспомнила ту ночь в Копенгагене, когда столкнулась с Ниной в коридоре у каюты Лисина. Вспомнила её заплаканное лицо, её злые слова. Вспомнила, как Нина потом утешала ее настойкой. — Боже мой, — прошептала она. — Я и не думала... Я думала, они просто... — Просто не бывает, — тихо сказал Яков. — Лисин — человек, который привык владеть. Всем. Людьми, вещами, обстоятельствами. Когда Нина ушла от него, он этого не пережил. А теперь ещё и Воронин... — Но Владимир Ильич же не знает! — Конечно, не знает, — кивнул Яков. — И не узнает, если мы не скажем. Да и не наше это дело. Пусть сами разбираются. Но Лисин... Лисин опасен. Ты это запомни. Аня снова посмотрела на начальника экспедиции. Лисин уже отвернулся и смотрел в иллюминатор, за которым клубилась тьма. Но напряжение в его фигуре, в том, как он сжимал подлокотники стула, говорило само за себя. — Он нам отомстит, — вдруг поняла Аня. — За всё. За то, что мы вместе. За то, что Нина ушла. За то, что Воронин... что все его не слушают. — Отомстит, — спокойно согласился Яков. — Если сможет. Но мы сильные и находчивые. Правда? Он взял её руку и сжал. Аня посмотрела на него — на этого человека, который рисковал жизнью, который сломал рёбра, но не сдался, который любил её так, как никто никогда не любил. И страх отступил. — Правда, — сказала она твёрдо. За соседним столом Воронин всё ещё стоял рядом с Ниной, и они о чём-то тихо говорили. Капитан что-то объяснял про выделку шкур, Нина слушала, и на лице её было написано такое счастье, какого Аня у неё никогда не видела. — Знаешь, — вдруг сказала Аня, — я рада за неё. Правда. Нина столько пережила... рассказывала мне. Она заслужила счастье. — Заслужила, — кивнул Яков. — Как и все мы. Кто честно работает и не желает зла другим. Они допили чай и вышли из столовой. В коридоре было темно, только тусклые лампочки горели через каждые несколько метров. Байкал, дремавший у двери каюты, радостно бросился им навстречу. — Пойдём гулять? — спросил Яков. — Пойдём, — улыбнулась Аня. На палубе их встретила ночь — та самая, полярная, бесконечная. Но сегодня она не казалась такой уж страшной. Где-то над головой начинало разгораться северное сияние — первые зелёные сполохи уже лизали край неба. — Смотри, — показал Яков. — Опять играет. Аня подняла голову и замерла. Красота была неземная — зелёные и фиолетовые полотнища переливались, текли, дрожали, и в их свете льды вокруг казались живыми, дышащими. — Яша, — тихо сказала она, — как ты думаешь, мы справимся? — Справимся, — ответил он, обнимая её. — Мы уже справляемся. Каждый день. Просто не замечаем. — С Лисиным... — И с Лисиным справимся. Вместе. Они стояли обнявшись, глядя на сияние, и Байкал сидел у ног, тоже задрав морду к небу. Где-то вдалеке слышался лай песцов. Хитрые звери, не попавшиеся в капканы, перекликались во тьме. А в столовой Воронин и Нина всё ещё сидели вдвоём. Капитан рассказывал что-то смешное, и Нина смеялась — легко, свободно, забыв о всех своих горестях. А Лисин уже ушёл к себе в каюту и сидел там в темноте, сжимая кулаки и думая о том, что когда-нибудь он всем припомнит. Но это будет потом. А пока был вечер, и сияние, и любовь, и надежда.