Курс на Арктику

Серый свет заползал на льдину медленно, нехотя, словно тоже мёрз в тридцатиградусной мгле. Февральское утро в Чукотском море — это даже не утро, а так, долгие сумерки, когда непонятно, то ли ночь кончается, то ли день никак не начнётся. Пурга, терзавшая лагерь всю ночь, к утру выдохлась, сдулась до умеренного ветра, но снег ещё летел, мелкий, колючий, противный. Лисин сидел на перевёрнутом ящике у входа в новоиспеченную радиопалатку уже часа два. Он не ложился вовсе. Всю ночь ходил по лагерю — проверял, как закреплены палатки, не сдуло ли брезент, не занесло ли входы, не замёрз ли кто насмерть. Заглядывал в палатку к женщинам, там было тесно, тепло, пахло мокрой шерстью и детскими испражнениями. В палатку к матросам — там храпели на все голоса. В только что законченную радиопалатку — там Кренкель, Иванов и Стаханов возились с аппаратурой при свете коптилки, матерясь сквозь зубы на холод, на короткую антенну, на проклятую волну, которая никак не хотела ловиться. Сейчас лагерь просыпался. Из палаток вылезали люди в малицах, в кухлянках, в ватниках — кто в чём успел выскочить и что успел подобрать на импровизированном складе. Фигуры в меховых балахонах казались неуклюжими, смешными, похожими на моржей, выбравшихся на лёд. Но никто не смеялся — слишком холодно, слишком страшно, слишком непонятно, что будет дальше. Рядом с Лисиным, метрах в пяти, дымил наспех собранный очаг. Корабельный кок, пожилой камчадал дядя Миша, колдовал над ведром, подвешенным на железном пруте. Ведро было новое, уже помятое, но целое — утром выловили из полыньи вместе с десятком других полезных вещей. В ведре кипела вода, закинутая снегом, во втором булькала жидкая рисовая каша на молоке. Дядя Миша мешал длинной ложкой, тоже выловленной, погнутой, но пригодной. Время от времени он зачерпывал из банки сгущёнку, плескал в кашу, пробовал, морщился. — Соли бы, — бормотал он. — Соли нету, Кирилл Владимирович. И масла бы хорошо. Масло есть, я видел у Канцына, три ящика вологодского, замёрзло, как камень, но если растопить... — Масло дадут, — коротко ответил Лисин. Голос его звучал ровно, спокойно, хотя внутри всё кипело. — Сначала перекличка, потом завтрак. Не забудьте, припасам строгий учет. А пока накорми всех, дядя Миша. Чтобы горячее было. — Накормлю, — кок кивнул и снова уткнулся в кашу. Лисин взял кружку с чаем — дядя Миша сунул ему первую, как самому главному. Чай был горячий, сладкий — сгущёнки не пожалели. Лисин грел руки о жесть, пил маленькими глотками, и ревностно, с негодованием смотрел на палатку, где ночевали женщины. Он не хотел туда смотреть. Но глаза сами находили этот серый брезентовый бугор, занесённый снегом, с торчащей трубой, из которой курился слабый дымок. Лисин вспоминал ночь. --- Он заглянул туда повторно около трёх часов. Просто проверить, как женщины и младенец. У Софьи Коробейниковой ребёнок едва не замёрз в первые минуты после гибели корабля, все об этом знали, и Лисин, как начальник, обязан был контролировать. В палатке было темно. Коптилка почти догорела, давала только оранжевый дрожащий огонёк в углу. Пахло мокрым, горелым углем и чем-то ещё — сладким, тёплым, человеческим. Люди спали вповалку, как сельди в бочке. Кто на брезенте, кто на спальных мешках, кто прямо на чьих-то ногах. Лисин нашёл глазами Коробейниковых — Софья спала, прижимая к себе Володеньку, муж обнимал их обоих. Ребёнок дышал — Лисин прислушался, уловил слабый, хрипловатый, но живой вдох. Потом он увидел Аню. Она спала на спальном мешке, подстеленном прямо на лёд. Рядом с ней лежал Штольман. Они не просто лежали рядом — они спали в обнимку. Яков обнимал её по-хозяйски, уверенно, прижимая к себе всю, целиком. Одна его рука была под её головой, другая — поверх её талии, под малицей, прямо на свитере. Аня уткнулась лицом ему в шею, в ложбинку между ключицами, и спала так крепко, как спят только в полной безопасности, когда знаешь, что тебя защищают. Она что-то шептала во сне, чуть шевелила губами, и Лисин видел, как Яков, даже во сне, чуть сжимает её крепче, будто отвечая. А потом, через минуту, Аня приподняла голову, не открывая глаз, нашла его губы своими и поцеловала — коротко, легко, как целуют во сне, на автомате, от нежности, которая не отпускает даже когда сознание спит. Яков ответил — тоже не просыпаясь, тоже на автомате. Поцелуй длился секунду, может, две. Потом Аня снова уткнулась ему в ключицу, вдохнула запах его кожи, и затихла. Лисин стоял в проёме палатки, вцепившись в брезент, и смотрел. Внутри у него всё оборвалось. Не ревность даже — нет. Что-то более страшное. Чувство, что он опоздал. Что это не его. Что эта женщина, которую он... к которой он... Он резко развернулся и вышел в пургу. И до самого утра не мог найти себе места. Ходил по лагерю, считал ящики, проверял собак, ругался с Канцыным, пилил дрова, только бы не думать. Только бы не видеть перед глазами эту картину: лицо Анны, прижатое к чужой шее, её губы на чужих губах. --- — Кирилл Владимирович, — дядя Миша снова сунул ему кружку. — Ещё чайку? Лисин мотнул головой, отгоняя воспоминания. Взял кружку, отпил. Чай обжёг горло, прочистил мысли. — Людей будить пора, — сказал он. — Перекличку делать. Он поднялся с ящика, одёрнул малицу, поправил шапку. Надо было выглядеть начальником. Спокойным, уверенным, надёжным. Таким, на кого можно положиться в этой ледяной пустыне. Из палатки вылез Воронин. Капитан, в отличие от Лисина, спал — пару часов, но спал. Выглядел помятым, но бодрым. — Ну что, Кирилл Владимирович? — спросил он, подходя к очагу. — Как ночь? — Нормально, — Лисин кивнул на ведро. — Каша будет. Масло есть, сгущёнка есть. Людей накормим. — Это хорошо, — Воронин взял кружку у дяди Миши, отхлебнул. — Связь? — Кренкель обещает к полудню. Антенна короткая была, но удлинили. Должны поймать. — Должны, — Воронин вздохнул. — Ладно. Я пойду будить. Перекличка через час. Потом завтрак и собрание. Надо решать, что дальше. Он ушёл к палаткам. Лисин остался у очага, глядя, как дядя Миша снимает ведро с кашей, ставит остывать, как подходят первые матросы, трут руки, принюхиваются к запаху еды. Лагерь просыпался. Из палатки вылез Штольман. Взъерошенный, заспанный, молодой, в малице нараспашку, из-под которой виднелся грубый шерстяной свитер. Красивый, как чертов греческий бог. Штольман потянулся, хрустнул плечами, огляделся. Увидел Лисина, кивнул спокойно, дружелюбно. — Доброе утро, Кирилл Владимирович. Кашей пахнет так славно. Лисин не ответил. Только сжал кружку так, что побелели костяшки. Яков, не заметив напряжения, пошёл к ящикам, где уже возились с имуществом. Из-за палатки выскочил Байкал — пёс явно ночевал в снегу, вырыл себе нору, теперь отряхивался, прыгал вокруг хозяина, радовался жизни. Яков присел на корточки, потрепал его по загривку, почесал за ухом. Пёс довольно жмурился, тыкался мокрым носом в лицо. — Есть хочешь? — спросил Яков. — Сейчас, сейчас, дадут тебе. Вон моржа куски лежат, иди грызи. Он показал в сторону, где на снегу чернела туша — остатки моржа, добытого неделю назад. Собаки уже облепили её, грызли с хрустом, рычали друг на друга. Байкал метнулся туда, вклинился в стаю, вырвал кусок и отбежал в сторону, жуя на ходу. Яков засмеялся как мальчишка — легко, открыто, как умел только он. Лисин смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает тёмная, липкая волна. Анна была ему никем, но он ревновал. Ревновал так, что сводило челюсти. — Дядя Миша, — позвал он, не оборачиваясь. — Каша готова? — Готова, Кирилл Владимирович. Раздавать? — Раздавай. Кок засуетился, зачерпывая кашу в банки, в кружки, в помятый тазик. Люди подходили, получали порции, рассаживались прямо на ящиках, на бочках, на снегу. Ели жадно, обжигаясь, прихлёбывая чай из общих кружек. Посуды не хватало — пили по очереди, передавая друг другу. — Масла бы ещё, — сказал кто-то. — Масло будет, — отозвался дядя Миша. — Вон три ящика, вологодское. Замёрзло, как кирпич, но мы его растопим. — Эх, сейчас бы горячей картошки... — Мечтать не вредно. Кашу ешь. Лисин отошёл от очага, пошёл к складу. Надо было проверить, что Канцын насчитал. Но ноги сами несли его к женской палатке. Он остановился в двух шагах, прислушался. Изнутри доносились голоса, детский плач, женское утешение. Потом брезент откинулся, и вышла Аня. Она была в той самой малице, что Яков добыл для неё ночью. Меховая, длинная, смешная, но тёплая. Волосы выбились из-под шапки, щёки раскраснелись после сна. Она увидела Лисина, и лицо её на секунду изменилось — мелькнуло что-то, испуг или тревога, но тут же исчезло, сменилось вежливым вниманием. — Доброе утро, Кирилл Владимирович. — Доброе, Анна Ивановна. Как спалось? Вопрос прозвучал нейтрально, даже заботливо. Но внутри, под кожей, у Лисина всё горело. Аня отвела взгляд. — Нормально. Тепло. Спасибо, что печку дали. — Это не я, это Яков Платонович постарался, — Лисин не сдержал иронии. — Он вообще много старается. Для вас. Аня промолчала. Только сжала губы. — Завтрак там, — Лисин кивнул в сторону очага. — Каша рисовая, я распоряжусь чтобы с маслом. И чай. Идите есть. — Спасибо. Я сейчас, только Володеньку проверю. Она нырнула обратно в палатку. Лисин остался стоять, глядя на колышущийся брезент. Внутри у него боролись два человека. Один — холодный, расчётливый начальник, который знал, что Аня ему нужна для каких-то своих, далёких целей. Другой — живой, ревнующий мужик, которому просто хотелось, чтобы она смотрела на него так, как смотрит на этого... этого чертового летуна. Чтобы она прижималась к нему во сне. Чтобы вдыхала запах его кожи. Чтобы родила ему ребенка. Но она не смотрела. И не прижималась. И Лисин знал, что просто так это не оставит. — Товарищи! — Воронин влез на ящик из-под консервов, поднял руку. — Давайте собираться! Общее собрание у склада! Все, кто может, подходите! Народ потянулся к груде ящиков, прикрытых брезентом. Кто-то тащил с собой кружку с чаем, кто-то дожёвывал кашу на ходу. Аня пристроилась с краю, рядом с Яковом. Софья осталась в палатке с Володенькой — ребёнок опять раскапризничался, и Нина вызвалась посидеть с ним, чтобы Софья могла поесть спокойно. Коробейников прибежал на собрание, но то и дело оглядывался на палатку. Лисин стоял у самого склада, опираясь на штабель досок. Вид у него был собранный, даже торжественный — начальник экспедиции, несмотря на ночь без сна, держался идеально. Только тёмные круги под глазами выдавали усталость. — Товарищи! — начал он, когда народ немного угомонился. — Ночь мы пережили. — Но нам надо жить дальше, — Лисин повысил голос. — Сейчас мы проведём перекличку по отсекам, а потом распределим обязанности. Работы — по горло. Надо обустраивать лагерь, утеплять палатки, вылавливать из полыньи всё, что может пригодиться. И главное — связь. Кренкель, докладывай. Кренкель вылез из радиопалатки — высокий, сутулый, с обледенелыми усами. В руках он держал какие-то бумажки. — Связи пока нет, — сказал он хрипло. — Антенна была короткая, но мы её удлинили. Сейчас волна где-то на четыреста пятьдесят метров. Береговые станции нас должны услышать, но пока молчат. Я и Иванов всю ночь слушали — остров Седой и мыс Северный переговариваются, про нас говорят, но нас не слышат. Будем работать дальше. К обеду, думаю, свяжемся. — Слышали? — Лисин обвёл взглядом собравшихся. — Радио — задача номер один. Кренкелю — лучших помощников. Иванов, Стаханов, вы с ним. И ещё двоих дайте, кто руками работать умеет. Антенну надо укрепить, мачту поставить нормальную. Из толпы выдвинулись двое плотников. — Теперь — по хозяйству. — Лисин кивнул Коробейникову. — Докладывай, что имеем, . Коробейников и Канцын, пожилой снабженец с блокнотом в обледенелых рукавицах, шагнули вперёд и Антон Андреевич начал зачитывать: — Продукты: рис — три мешка по пуду. Крупа гречневая — два мешка. Сублимированная картошка — пять мешков, это килограммов сто пятьдесят где-то. Мясо — мороженая говядина, полтуши, килограммов сто. Свиньи четыре туши по десять пудов. Масло сливочное — три ящика, вологодское, замёрзло, как камень, но целое. Сгущёнка — сорок банок. Консервы мясные — сто двадцать банок. Рыбные — восемьдесят. Чай — ящик выловили, правда, подмокший, но полпачек можно просушить. Сахар — полмешка. Мука — мешок, подмок сильно, но если быстро использовать — пойдёт на лепёшки. Можно сделать еще лапшу. Он перевернул страницу и дан слово помощнику. Канцын продолжил: — Из непищевого: палатки — восемь, но две порваны при выгрузке, чинить надо. Печки походные — восемь. Топоры — три на всех, ломы — три, пила — одна. Доски и брёвна — сколько выловим. Пока штук двадцать наскребли. Спальные мешки — шестьдесят. На всех не хватит, будем спать по двое. Малиц и кухлянок — пятьдесят, но многие в чём выскочили, так что распределять придётся по очереди. — Собаки? — спросил кто-то из толпы. — Собаки все целы, — ответил Канцын. — Пятнадцать голов. Упряжки тоже. Кормить их будем моржом — туша есть, дня на три хватит. Потом надо будет охотиться. — Ну что ж, — Лисин подытожил. — Продуктов при разумном потреблении нам на пару недель хватит. Может, и на три, если экономить. Москва за это время нас обязательно найдёт. Самолёты пришлют, ледоколы. Наше дело — продержаться. И лагерь оборудовать так, чтобы не замёрзнуть. Он сделал паузу, оглядывая людей. — Распределяю задачи. Первая бригада — радисты. Кренкель, ты главный. Вторая бригада — плотники и строители. Боцман, ты отвечаешь. Ставите дополнительные палатки — под кухню, к примеру, утепляете существующие. Доски, брёвна — всё, что выловите из полыньи, пускайте на настилы. Чтобы спать не на голом льду. Третья бригада — добытчики. Ребята помоложе, с баграми, с верёвками. Всё, что плавает у полыньи — тащите на лёд. Ящики, доски, бочки, верёвки, посуду, инструменты. Всё пригодится. — А четвёртая бригада? — спросил Тонкин. — Четвёртая — хозяйственная. — Лисин кивнул на Канцына. — Помогать ему с сортировкой, с учётом. Склад организовать, чтобы всё не растащили. Женщин тоже привлекать — они за питанием будут следить, шитьем, починкой вещей. Кстати, — он повысил голос, — сегодня вечером проведём смотр. Лично проверю каждую палатку. Кто лучше всех обустроится — тому премия. Дополнительная порция сахару, например. Или тёплые вещи. В толпе зашумели. Кто-то засмеялся. — А по какому критерию судить будем, Кирилл Владимирович? — крикнул боцман. — По всем, — Лисин позволил себе лёгкую улыбку. — Чтоб тепло было, чтоб сухо, чтоб порядок. Чтоб не как в курятнике, а по-человечески. Женщины с младенцем — отдельно, там свои условия. Им дополнительную печку. Но остальные — давайте, покажите, на что способны. Народ зашевелился, загудел. В этом соревновании было что-то от прежней жизни — от авралов, от соцсоревнований, от нормальной работы. Это поднимало дух. — А теперь — перекличка по отсекам! — рявкнул Воронин, перекрывая гул. — Команда — ко мне! Научный состав — к Лисину! Остальные — ждать распределения! --- Через полчаса лагерь зажил своей жизнью. У полыньи, на месте гибели «Зари», собралась бригада добытчиков. Человек десять молодых матросов и практикантов с баграми, с верёвками, с крючьями вылавливали из чёрной воды всё, что ещё держалось на плаву. Доски, бочки, ящики, обломки шлюпок, какие-то тюки — всё это тащили на лёд, отволакивали подальше от края, складывали в кучи. — Эй, там ящик плывёт! — заорал кто-то. — Давай багор! Ящик выловили, вскрыли — внутри оказались банки со сгущёнкой. Ржавые, подмокшие, но целые. Радости не было предела. — Ещё сгущёнка! Двадцать банок! — Тащи на склад, Канцын запишет! Рядом двое возились с бочкой — тяжёлой, дубовой, явно с чем-то ценным. Еле выволокли, открыли — солонина. Замёрзшая, как камень, но солонина. — Мясо! Ребята, мясо! — Тащи, тащи. Байкал крутился тут же, совал нос в каждую щель, пока Яков не отогнал его: — Не лезь, зараза! Сейчас дадут тебе, погоди. Он сам работал в бригаде добытчиков — здоровый, сильный, с багром управлялся ловко. Аня видела его от палатки, куда пошла помогать Нине с ребёнком, и не могла отвести взгляд. Яков работал азартно, весело, будто не было ни страшной ночи, ни гибели корабля, ни тридцатиградусного мороза. — Хороший он, — тихо сказала Нина, перехватив её взгляд. — Надёжный. Аня только кивнула. --- В палатке было почти тепло. Печку растопили с утра, теперь добавили вторую, и теперь внутри можно было сидеть без малиц. Софья кормила Володеньку — на этот раз он взял грудь, хотя сосал вяло, часто останавливался. Нина возилась с пелёнками — развешивала их на верёвке, натянутой под потолком. На улице пелёнки тут же замерзали, превращаясь в ледяные доски, но Нина не унывала: — Ничего, оттают. Ты, главное, корми ребенка, Соня. Сама ешь. Вон каша есть, чай. — Не лезет, — Софья покачала головой. — Как вспомню, что корабля больше нет... и Володенька... я думала, ночью не доживём. — А вот и дожили. — Нина присела рядом, положила руку ей на плечо. — И дальше проживём. Вон, Лисин сказал — продуктов на недели хватит. А там Москва поможет. — А если не поможет? — Поможет. — Нина говорила уверенно, хотя внутри у самой всё дрожало. — Не может не помочь. Сто четыре человека — это тебе не шутки. --- К полудню лагерь преобразился. Палатки укрепили, подтянули оттяжки, обложили снегом снаружи — для тепла. Внутри, где успели, настелили доски поверх льда. У склада вырос аккуратный штабель ящиков, прикрытых брезентом. У очага постоянно толпился народ — грелись, пили чай, перекидывались шутками. Из полыньи выловили целый ящик чая — подмокший, но внутри пачки оказались сухими. Радости не было предела. Чай здесь ценили выше золота. — Эх, сейчас бы самовар! — мечтательно сказал кто-то. — Ага, и баранок к нему. И варенья. — Мечтать не вредно. Давай лучше доски тащи, вон ещё одна плывёт. Собаки, наевшись моржа, разлеглись у палаток, дрыхли, изредка вздрагивая во сне. Байкал устроился у входа в женскую палатку — караулил, видимо. Яков, проходя мимо, потрепал его по голове, и пёс довольно зажмурился. К вечеру Лисин обещал смотр. И люди старались — кто лучше утеплит палатку, кто аккуратнее сложит вещи, кто интереснее придумает, как сушить одежду. В этом соревновании было что-то детское, но оно отвлекало от страха, от неизвестности, от холода. А жизнь на льдине продолжалась. Аня с Яковом дообустраивали палатку. Яков вбивал колышки, натягивал брезент покрепче. Аня внутри расстилала спальные мешки, стараясь, чтобы каждому досталось место помягче. Доски, выловленные из полыньи, уже лежали на льду — поверх них настелили брезент, потом мешки. Получилось сносно. — Яша, — позвала она, выглядывая наружу. — А где спальный мешок для Воронина? Тут только три, а нас шестеро. — Сейчас принесу, — Яков отряхнул рукавицы. — У Канцына ещё есть, я договорился. Ты пока внутри командуй. Он ушёл к складу. Аня вернулась в палатку, где уже возилась Нина, развешивая над печкой очередную порцию пелёнок. — Соня спит? — спросила Аня. — Уснула наконец. Володенька тоже, — Нина кивнула в угол, где Софья лежала, прижимая к себе ребёнка. Коробейников сидел рядом, смотрел на них и молчал. — Антон, ты бы тоже прилёг, — тихо сказала Аня. — Ночь была тяжелая. — Потом, — Коробейников мотнул головой. — Сейчас помогу вам. Что надо делать? — Доски бы ещё подстелить под мешки. В ногах холод чувствуется. Он вышел за досками. Аня и Нина продолжили возиться с внутренним убранством. Палатка постепенно приобретала жилой вид — по крайней мере, не казалась уже просто куском брезента на льду. --- Аня вышла наружу. Надо было проверить, как там научное имущество — она вспомнила, что не все ящики пересчитала, а Гаккель ждал её у склада с оборудованием. Она пошла между палатками, обходя ящики, собак, людей. Лагерь жил своей жизнью — у полыньи кричали добытчики, у склада суетился Канцын с блокнотом, плотники пилили доски, пахло дымом и варёной кашей. У штабеля с научным имуществом она остановилась. Ящики стояли в два ряда, прикрытые брезентом. Аня приподняла край, заглянула — теодолит, журналы, барографы. Всё на месте. Она выдохнула с облегчением. — Анна Викторовна. Голос раздался сзади, и Аня вздрогнула. Лисин стоял в двух шагах, смотрел на неё в упор. Лицо его было спокойным, даже доброжелательным, но глаза — холодные, изучающие. — Кирилл Владимирович, — она выпрямилась, поправила малицу. — Я проверяю оборудование. Гаккель просил пересчитать. — Пересчитаете позже. — Он шагнул ближе. — Мне нужно с вами поговорить. Аня почувствовала, как внутри шевельнулась тревога. Но вида не подала. — Слушаю. Лисин помолчал, глядя на неё. Потом заговорил — негромко, внятно, чтобы никто посторонний не услышал. — Я видел, как вы спали сегодня ночью. Вы и Штольман. Аня опустила глаза, но тут же подняла снова. Нечего ей стыдиться. — Мы спали в одной палатке, Кирилл Владимирович. Там было десять человек, может больше. Мы просто... — Вы спали в обнимку. — Лисин перебил её без нажима, но твёрдо. — В одном спальном мешке, насколько я понял. Вы целовались. Это черт знает что, Анна. Вы ведёте себя неподобающе. Аня почувствовала, как кровь приливает к щекам — от стыда или от злости, она и сама не поняла. — Мы не делали ничего постыдного. Нам было холодно, мы грели друг друга. И вообще... — Вообще? — Лисин усмехнулся. — Вы не расписаны с ним, Анна. Вы даже не зарегистрированы. Вы просто живёте с мужчиной на глазах у всей экспедиции. Это разврат. Это разлагает коллектив. — Это не разврат, — Аня сжала кулаки в рукавицах. — Мы любим друг друга. Лисин шагнул ещё ближе, теперь между ними было меньше метра. — Я за вас отвечаю. Потому что я поручился за вашу благонадёжность перед Москвой. Помните, Анна? Помните, что я сказал вам два месяца назад? Она помнила. Тот разговор, когда он сообщил ей, что метрику забрало НКВД, что её происхождение всплыло, и только его личное поручительство держит её на плаву. Что если она допустит хоть один неверный шаг — её ждёт тюрьма. А может, и хуже. — Помню, — тихо сказала она. — Тогда поймите. — Лисин говорил теперь почти ласково, увещевающе. — Вы не имеете права на такие... вольности. Вы под надзором. За вами следят. И если о вашем поведении станет известно — я не смогу вас защитить. Меня самого могут снять. Аня молчала, глядя в сторону. Она видела, как вдалеке Яков возится с собаками, как Байкал прыгает вокруг него. Ей хотелось быть там, рядом с ним, а не здесь, под этим тяжёлым взглядом. — Я требую, — Лисин сделал ударение на этом слове, — чтобы вы прекратили любые физические контакты со Штольманом. Спать вы будете раздельно. В разных спальных мешках, в разных углах палатки. Никаких объятий, никаких поцелуев прилюдно. Вы поняли? Совсем стыд потеряли. — А если я не согласна? — спросила Аня тихо, но твёрдо. Лисин посмотрел на неё с интересом. Потом усмехнулся. — Тогда мне придётся доложить о вашем поведении. И заодно — о недостаче оборудования. Вы знаете, что не все приборы удалось спасти? Аня вздрогнула. — Я спасла всё, что могла. Вы сами помогали. — Да, помогал. — Лисин кивнул. — Но часть оборудования всё же утонула. Гидрологические приборы, например. Кто-то должен за это ответить. Если я дам заключение, что вы проявили халатность, что из-за вашей нерасторопности... — Это неправда! — вырвалось у Ани. — Я делала всё, что могла. — Успокойтесь. — Лисин поднял руку. — Я не говорю, что это правда. Я говорю, что такую оценку можно дать. А можно — другую. Всё зависит от меня. И от вашего поведения. Аня смотрела на него и вдруг поняла: он не шутит. Кирилл Владимирович действительно может это сделать. У него есть власть, есть связи, он за нее поручился. — Я не буду с вами спорить, — сказала она устало. — Я поняла. — Вот и умница. — Лисин удовлетворённо кивнул. — Я знал, что вы разумная женщина. Идите, работайте. И помните: я слежу. Он развернулся и ушёл к складу. Аня осталась стоять у ящиков, вцепившись в брезент. Руки дрожали, в глазах щипало от непролитых слёз. Она не знала, сколько простояла так. Очнулась от голоса Гаккеля: — Анна Ивановна! Вы здесь? Я вас ищу, пойдёмте пересчитывать. Она выдохнула, вытерла глаза рукавицей, повернулась к нему. — Идём, Гриша. Идём. --- Вечером, когда солнце уже село и лагерь погрузился в сумерки, Аня сидела в палатке и смотрела, как Яков возится с печкой. Рядом Коробейников баюкал Володеньку, Нина штопала рукавицы, Воронин читал какие-то бумаги при свете коптилки. Было тепло. Почти уютно. — Ань, — позвал Яков, — ты чего молчишь? Устала? — Немного, — ответила она. Он подсел ближе, взял её руку. Аня отдёрнула. — Что? — удивился он. — Ничего. Просто... — она замялась. — Яков, нам надо поговорить. Но говорить при всех она не могла. Только посмотрела на него — и он понял: что-то случилось. — Выйдем? — предложил он. — Нет. — Она покачала головой. — Не сейчас. Воронин оторвался от бумаг. — Анна Ивановна, я всё хотел спросить. Вы со Штольманом... Вы же вместе? Аня покраснела. Яков нахмурился. — Да, Владимир Ильич. Вместе. — Так, — Воронин задумчиво почесал подбородок. — А расписаться не хотите? Чтоб по-человечески? Аня переглянулась с Яковом. Тот пожал плечами. — А вы можете зарегистрировать? — спросила Аня с надеждой. — Вы же капитан. Воронин усмехнулся грустно. — Капитан без корабля, Анна Викторовна. Сейчас здесь главный Лисин. Без него никакой регистрации не будет. Да и не имею я таких полномочий на льдине. Это на судне — да, капитан может. А тут... — он развёл руками. — Тут мы просто люди. Выживаем. Аня кивнула, пряча глаза. Яков сжал её руку под мешком, которым они были накрыты. Она не отдёрнула — но и не ответила на пожатие. — Ничего, — тихо сказал он. — Выберемся — распишемся. В Москве. Или в Ленинграде. Где скажешь. Она кивнула, не поднимая глаз. А в голове стучало: «Если выберемся. Если он меня не сгноит раньше». За стеной палатки выл ветер. Льдина дрейфовала в темноте, унося их всё дальше от Большой земли. А где-то в другой палатке Лисин сидел над бумагами и думал о ней. О том, как она смотрела на него сегодня — испуганно, но дерзко. О том, что он её не отпустит. —— Через час, когда дядя Миша разлил по кружкам горячий чай и разложил кашу с тушенкой, Воронин поднялся на ящик. — Товарищи! — крикнул он, перекрывая гомон. — Прошу внимания! Народ притих. Кто с кружками, кто с ложками — все повернулись к капитану. — Дело у нас сегодня необычное. Двое наших товарищей — Яков Платонович Штольман и Анна Ивановна Иванова — хотят перед всеми вами объявить, что они отныне муж и жена. По закону мы их расписать не можем, потому что нет на то полномочий. Но по совести — можем быть свидетелями их обещания. Кто за то, чтобы признать их семьёй? Люди зашумели, закивали, заулыбались. Кто-то крикнул: «Правильно! Давно пора!» Кто-то засвистел, зааплодировал. Яков взял Аню за руку, и они подошли к Воронину. Просто, без всякой торжественности, в обледенелых малицах, при свете керосиновой коптилки и догорающего костра. — Я, Яков, — сказал он громко, чтобы все слышали, — беру тебя, Анна, в жёны. Обещаю быть с тобой в беде и в радости, в холоде и в голоде. Аня подняла на него глаза, полные слёз, и сказала: — Я, Анна, беру тебя, Яков, в мужья. Обещаю быть с тобой везде, куда бы ты ни пошёл, и ждать, сколько нужно. И любить всегда. Воронин положил руки им на плечи: — Объявляю вас мужем и женой перед лицом товарищей. Живите долго и счастливо. А там, на Большой земле, бумаги оформите. Кто-то закричал «Горько!», кто-то засмеялся. Яков обнял Аню и поцеловал — крепко, при всех, не таясь. Народ захлопал, заулюлюкал. Дядя Миша полез с кастрюлей: — А ну, молодожёнам добавки! Самые лучшие куски! Коробейников снял шапку и запустил в неё, собирая «на подарок» — кто сухарь кинет, кто кусок сахара, кто просто похлопает по плечу. Нина обнимала Софью, и обе плакали — от умиления, от усталости, от надежды. Только один человек стоял в стороне, в темноте, и смотрел на всё это с каменным лицом. Лисин. Он пришёл к ужину позже всех, когда церемония уже закончилась. Увидел, как люди обнимают Якова и Аню, как кто-то кричит «Поздравляем!», как дядя Миша наливает им чай в общую кружку — на двоих. — Что здесь происходит? — спросил он у Канцына, словно проходя мимо. — Так свадьба, Кирилл Владимирович! Штольман и Иванова поженились. Воронин объявил. Лисин остановился. Лицо его не изменилось, только желваки заходили под кожей. — Нашли время. Воронин? — переспросил он тихо. — По какому праву? — Да так, по-человечески, — Канцын пожал плечами. — По закону-то нельзя, а по совести можно. Народ за них, все рады. Лисин ничего не ответил. Он повернулся и ушёл в темноту, к своей палатке. Внутри у него всё кипело. Эта девчонка, которую он держал на крючке, которой он угрожал, которую он хотел... Она выскользнула. Пришла к Воронину, к этому старому морскому волку, и тот взял да и устроил этот балаган. Теперь она — «жена», при всех, перед всей командой. Теперь её не обвинишь в разврате — народ за неё горой. Но метрика. Прошлое. Утрата оборудования — это всё ещё в его руках. Он сжал кулаки и вошёл в палатку. Там было темно и холодно, печка не топилась. Он сел на ящик, обхватил голову руками и долго сидел так, глядя в одну точку. — Ничего, — прошептал он наконец. — Ничего. Это ещё не конец. А в лагере, у костра, продолжалось веселье. Кто-то затянул песню, кто-то пустил по кругу фляжку со спиртом, найденную в ящиках. Яков и Аня сидели рядом, прижавшись друг к другу, и улыбались.