Курс на Арктику

Черная вода сомкнулась над кормой «Зари», и наступила тишина. Точнее, не совсем тишина, ведь вой ветра никуда не делся, пурга продолжала хлестать в лицо ледяной крупой, но исчез тот чудовищный, раздирающий душу скрежет металла, который последние два часа висел над льдиной. Теперь остался только ветер, снег и сто четыре растерянных человека, стоящие на обломке льда посреди Чукотского моря. Первым опомнился Воронин. — Стоять! — рявкнул он так, что перекрыл пургу. — Никуда не расходиться! Перекличка по отсекам! Доложить самочувствие! Главному по отсеку посмотреть, во что одета его команда. Кто раздет, кто мокрый. Люди зашевелились. Матросы, учёные, механики, все начали строиться, выкрикивать фамилии, хлопать друг друга по плечам, проверять, все ли живы. Счёт шёл на секунды, на минуты, но холод уже брал своё. Тридцатиградусный мороз и семибалльный ветер — это не шутки. Мокрая одежда начала леденеть на теле. Аня стояла, вцепившись в Якова. Она промокла насквозь когда они с Лисиным тащили теодолит по коридору, вода в трюме доходила ей до груди. Теперь, на ветру, её ватник превращался в ледяной панцирь. Волосы обледенели, ресницы слиплись, пальцы не слушались. — Яков, — прошептала она, — я сейчас... я не могу... Штольман с большой тревогой вгляделся в её лицо, такое родное, но белое, застывшее, с синими губами. И понял: ещё полчаса, и Аня не дойдёт до палатки. Если палатки вообще будут. — Антон! — заорал Яков, оглядываясь. — Где Коробейников? Коробейников нашёлся в десяти метрах. Он сидел на корточках прямо на снегу, прижимая к себе Софью и закутанного в меховые одежки Володеньку. Младенец не кричал — он уже охрип за время выгрузки и теперь только всхлипывал, судорожно открывая рот, но звука не было. — Антон! — Яков подбежал, таща за собой Аню. — Соня, вставайте! Нельзя сидеть! Замёрзнете! — Она не может, — Коробейников поднял лицо, и Яков увидел в его глазах тот самый ужас, который сам старательно загонял внутрь. — Она ноги отморозила... и Володька... — Вставай! — Яков рванул Софью за руку, поднимая почти силой. — Сейчас ставить палатку будем. Ты нам нужна, поняла, Соня? Ты будешь ребенка греть. Аня, держись за меня. Он оглянулся на кучу выгруженного имущества. Ящики, тюки, бочки — всё это лежало в беспорядке на льду, заносимое снегом. Где-то там были палатки. Где-то были печки. Где-то были спальные мешки. — Боцман! — заорал он. — Где палатки? Кто отвечает? — Канцын! — донёсся голос из пурги. — Заместитель завхоза Канцын! Он там, у ящиков! --- Лисин уже был там. Он не бегал, не метался, он работал. Методично, жёстко, без единого лишнего движения. Рядом с ним суетился Канцын, пожилой снабженец с плохо прооперированной заячьей губой. — Палатки — в первую очередь, — диктовал Лисин, перекрикивая ветер. — Две больших — для женщин, ребенка и для радио. Остальные — для команд. Печки ставить сразу. Кто у нас плотники? — Есть трое, — Канцын тыкал пальцем в список, начертанный карандашом на мокрой фанере. — Решетников, Мартисов, ещё Паша... — Хорошо. Бочки с углём немедленно к палаткам. Рацию — Кренкелю. Где Кренкель? — Здесь! — Из темноты вынырнул радист, высокий, сутулый, с обледенелыми усами. — Кирилл Владимирович, мне топор нужен. И люди. Антенну ставить. — Топор дайте вне очереди, — Лисин кивнул Канцыну. — Дай ему лучший. Людей дай сколько скажет. И запомни: радиосвязь — это сейчас главное. Без неё мы здесь все ляжем. Кренкель исчез в пурге. Лисин повернулся к груде ящиков и начал вскрывать первый попавшийся, выламывая доски голыми руками, не чувствуя холода. --- Яков тащил Аню к месту, где уже разворачивали первую палатку. Там работали четверо матросов. Они растягивали брезент, вбивали в лёд колышки. Лёд был твёрдый, как камень, колышки не лезли, гнулись, выскакивали. — Давай я! — Яков подхватил тяжёлый лом и с размаху вогнал его в лёд, расширяя лунку. — Ещё колышек! Быстро! Кто-то сунул ему второй. Штольман работал, не чувствуя рук, не чувствуя ничего, кроме одного: надо успеть. Надо поставить палатку, пока его Аня не превратилась в ледяную статую. — Готово! — крикнул матрос, забивая последний колышек. Палатка вздулась пузырём, затрепетала на ветру, но устояла. Вход распахнулся, и внутрь тут же потянуло снегом. — Аня! — Яков подхватил её на руки и втащил внутрь. — Сиди здесь, дорогая. Не выходи. Сейчас будет тепло. Сам Штольман как ошпаренный выскочил обратно, в пургу. Надо было тащить тёплые вещи. Где-то там, в груде ящиков, лежали спальные мешки, малицы, кухлянки. Он нырнул в темноту, натыкаясь на людей, на ящики, на какие-то бочки. — Штольман! — окликнул его Коробейников. Он тащил Софью, почти нёс её на себе. — Куда? Где палатка? — Туда! — Яков махнул рукой. — Я вещи сейчас принесу. Заводи её! Коробейников ввалился в палатку, почти уронил Софью на подстеленный брезент. Следом вползла совершенно обессиленная Нина — она тащила какой-то узел, кажется, с пелёнками. В палатке было темно, холодно, ветер рвал полог, и снег залетал внутрь, покрывая всё тонким слоем. — Володенька, — прошептала Софья, разворачивая свёрток. — Володенька, родненький... Ребёнок не плакал. Он только открывал рот и закрывал, как рыба, выброшенная на лёд. Горло его перехватило от крика, от мороза, от ужаса. — Дай сюда, — Нина опустилась рядом на колени. — Соня, разворачивай. Надо проверить, живой ли. — Живой, живой, — Софья трясущимися руками распутывала пелёнки. — Он просто замёрз... просто... Ребёнок был холодный. Не синий, но прохладный на ощупь, и не шевелился. — Грей! — рявкнула Нина на Коробейникова. — Снимай ватник, ложись спиной! Соня, раздевай его и к себе под одежду! Живо! Коробейников стащил с себя мокрый ватник, расстегнул рубаху и лёг на брезент, подставляя спину. Софья прижала голенького Володеньку к своей груди, накрыла его своей рубахой, сверху набросила всё, что было — шаль, куртку, чью-то телогрейку. — Покорми его, — тихо сказала Нина. — Молоко есть? — Есть, — Софья приложила ребёнка к груди. Но Володенька не брал — он был слишком слаб, слишком холоден, его ротик только беззвучно открывался и закрывался, но сосать не мог. Софья почувствовала, как молоко течёт по груди, по животу ребёнка, замерзая прямо на коже. — Не берёт, — прошептала она. — Господи, не берёт... — Давай я, — Нина взяла у кого-то кружку с водой, которую только что растопили от снега на маленькой горелке. — На, попробуй с пальца. Софья обмакнула палец в тёплую воду, провела по губам Володеньки. Он чуть шевельнулся, но не открыл рот. — Штольман! — крикнула Нина в темноту. — Ты где?! Печку быстрее надо! --- Яков уже тащил печку. Маленькую, походную, чугунную. Рядом с ним двое матросов волокли мешок с углём. — Давай сюда! — Он ввалился в палатку, поставил печку в центр. — Труба есть? Кто-нибудь, трубу! — У меня! — В палатку вполз ещё один человек, кажется, механик Тонкин, с коленом трубы в руках. — Сейчас соберём. Печку раскочегарили быстро. Уголь занялся, труба пошла вверх, через специальное отверстие в брезенте, и через несколько минут в палатке стало чуть теплее. Не тепло — но уже не тот ледяной ад, что снаружи. Аня сидела в углу, скорчившись, и не могла пошевелиться. Зубы её выбивали дробь, тело трясло крупной дрожью. Яков подполз к ней, начал расстёгивать её мокрый ватник. — Не надо... — прошептала она. — Холодно... — Надо. Снимай всё мокрое. Сейчас сухое дам. Он стащил с неё ледяной ватник, потом свитер, потом рубашку. Аня осталась в одной мокрой майке, и Яков увидел, как по её коже бегут мурашки, как она вся покрыта гусиной кожей, как синеют губы. — Держись. Он стянул с себя свой свитер — сухой, он берег его под курткой — и натянул на Аню. Затем вытащил мокрую майку. накинул сверху чей-то ватник, найденный в углу. Потом закутал её в брезент. — Сейчас, сейчас, — бормотал он, растирая её руки. — Сейчас теплее будет. Сейчас печка разгорится. --- Радист Кренкель на ветру сколачивал мачту. Топор, добытый вне очереди, работал отлично, но лёд не держал колышки. Оттяжки выскальзывали, мачта гнулась, как удочка, и грозила рухнуть каждую секунду. — Держи! — кричал он помощникам. — Вправо тяни! Сильнее! Мимо пробегали люди с ящиками, с мешками, с досками. Кто-то налетел на оттяжку, выдернул колышек, и мачта чуть не упала. Кренкель выругался длинно, витиевато, но времени на злость не было. — Давай сюда патронные ящики! — заорал он. — Якорями ставить! Ящики притащили. Набили снегом, придавили оттяжки. Мачта встала криво, но устояла. — Хватит, — выдохнул Кренкель. — Тащите аппаратуру. --- Лисин появился в палатке через час. К тому времени печка уже горела вовсю, и внутри было почти тепло. На брезенте сидели женщины — Аня, Нина, ещё две женщины из команды. В углу лежал Коробейников, прижимая к себе закутанную в сто одёжек Софью с Володенькой. Ребёнок, кажется, ожил — он тихо поскуливал, но уже не заходился в беззвучном крике. Софья снова попыталась покормить его — теперь, когда стало чуть теплее, он взял грудь, но сосал вяло, часто останавливаясь и глотая воздух. — Как тут? — Лисин оглядел палатку, задержал взгляд на Ане. Она была закутана в чужую одежду, но лицо её порозовело — отходила. — Нормально, — ответил Яков. Он сидел рядом с Аней, держал её за руку. — Печка есть. Спальные мешки сейчас принесут. Только с маленьким беда — не ест толком, холодный был очень. Лисин подошёл, наклонился к ребёнку. Володенька открыл глаза — большие, тёмные, почти осмысленные. Он посмотрел на Лисина, и тот вдруг почувствовал, как у него сжалось сердце. — Выживет, — сказал он коротко. — Наши все выживут. Держитесь. Лисин кивнул. Повернулся к выходу. Его вполне устраивало, что влюбленный Штольман временно заботится об его женщине, пока он, начальник экспедиции, руководит становлением ледового лагеря. — Кирилл Владимирович, — окликнула его Нина. — Вы куда? Сами-то... — Рацию ставить, Нина Аркадьевна. — Он уже вылезал наружу. — Связь нужна. --- Ночь опустилась на льдину быстро. Пурга не стихала, ветер выл в оттяжках, и снег заметал палатки, превращая их в белые холмики. В палатке, где сидели женщины, собралось десять человек. Кроме Ани, Коробейниковых с ребёнком, Нины, Якова, женщин из команды, втиснулись ещё двое — механик и какой-то молодой юнга, которым не хватило места в другой палатке. Спальные мешки принесли, но на всех не хватило. Спали вповалку, в обнимку, прижимаясь друг к другу, чтобы сохранить тепло. Аня лежала между Яковом и Ниной. Яков прижимал свою невесту к себе, и она чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, успокаивающе. Володенька уснул на груди у Софьи, прикрытый малицей. Коробейников лежал с другой стороны, прижимаясь к жене и сыну, и не мог сомкнуть глаз — всё прислушивался, дышит ли ребёнок. Софья не спала. Ребёнок дышал — слабо, прерывисто, но дышал. Однако покормить его по-настоящему так и не удалось: молоко в холоде прибывало плохо, а сосать он уставал быстро. Софья чувствовала, как набухает грудь, как молоко течёт, но ребёнок не мог взять столько, сколько нужно. Перепеленать его было невозможно. Пелёнки, запасённые Ниной, промокли насквозь ещё в первые минуты, а сушить их было негде — печка давала тепло, но не жар. Софья только прижимала Володеньку к себе, стараясь согреть его своим телом, и молилась, чтобы он продержался до утра. — Есть кто живой? — донеслось снаружи. Это Кренкель пробирался к палатке. — Подвиньтесь, братцы, аппаратуру ставить надо. Здесь хоть тепло. Кто-то завозился, освобождая место. В палатку втащили аккумуляторы, передатчик, ящик с лампами. Кренкель втиснулся в угол, тут же начал собирать схему при свете коптилки. — Слышно что? — спросил Воронин, протискиваясь внутрь. — Пока нет, — Кренкель крутил ручку приёмника. — Антенна короткая. Утром буду удлинять. Из приёмника вдруг полилась музыка. Весёлый американский фокстрот — чёткий, ритмичный, совершенно неуместный здесь, в ледяном аду. Несколько человек нервно засмеялись. — Ну вот, — сказал кто-то. — Хоть музыка. Значит, мир ещё жив. Кренкель выключил приёмник, снова принялся за настройку. --- Ночью, когда печка прогорела и стало холоднее, женщины начали плакать. Сначала тихо, по одной — всхлипывала Софья, уткнувшись в плечо мужа, потом зашмыгала носом Нина, потом Аня почувствовала, как слёзы текут по её собственным щекам, и не могла их остановить. Это была не истерика — нет, они держались. Это была отложенная реакция, запоздалый ужас, который накрыл их всех сразу, когда опасность миновала и можно было наконец осознать, что случилось. Что корабля больше нет. Что они одни на льду. Что впереди неизвестность. Все были голодны. Яков молчал. Он только гладил Аню по спине — медленно, ритмично, как гладят испуганного ребёнка. И это было лучше любых слов. Софья плакала беззвучно, крупными слезами, и Коробейников чувствовал, как её тело сотрясается от рыданий. Володенька, почувствовав, что мать плачет, вдруг тоже заплакал — тоненько, жалобно, охрипшим голоском. И этот плач, такой слабый и беспомощный, пробирал до костей сильнее любого ветра. Воронин, лежавший у входа, приподнялся на локте. В темноте его голос прозвучал неожиданно твёрдо: — Будет. Хватит. Нина... Не время раскисать. Всхлипывания стихли, но не совсем. — Я серьёзно говорю, — продолжил капитан. — Нас обязательно спасут. Завтра же свяжемся с берегом. Самолёты придут, собаки придут. Шмидта спасали? Спасли. И нас спасут. Потому что мы нужны. Потому что мы своё дело делали и будем делать. А вы... — он помолчал. — Вы, бабы, вообще герои. С младенцем таким в этакой переплёт попасть — и не ныть. Давайте, завтра легче будет. А сегодня — спать. Он лёг, натянул на голову малицу и затих. Женщины ещё всхлипывали, но уже тише, уже засыпая. Аня прижалась к Якову, и он чувствовал, как она расслабляется, как дыхание её становится ровнее. — Ты как? — шепнул он. — Жива, — ответила она так же тихо. — Ты рядом — значит, жива. Он поцеловал её в висок, в мокрые от слёз волосы, и закрыл глаза. За стеной палатки выла пурга. Кренкель тихо колдовал над рацией, пытаясь поймать голос Большой земли. А сто четыре человека на льдине пытались уснуть, прижимаясь друг к другу, чтобы выжить. Утро будет трудным. Но оно обязательно наступит. "Можно ли спасти потерпевших крушение? В арктической пустыне, недалеко от северо-восточного конца Сибири, на льдине плывут к полюсу 104 русских, между ними семь женщин и младенец и с нетерпением ждут помощи. Это команда советского парохода «Заря», который погиб, раздавленный льдами, и персонал метеорологической станции на острове Седой. Положение потерпевших крушение настолько ухудшилось, что уже в самое ближайшее время надо считаться с возможностью новой арктической трагедии. Кажется почти невозможным произвести посадку на битый лед и еще более невозможным подняться с него. Насколько можно предположить, имеется только одна возможность осуществить спасение: дожидаться на льду наступления теплого времени, когда находящиеся на льдине сумеют достичь на своих лодках берега или их отыщет на этой льдине ледокол. Спрашивается только: выдержит ли льдина до этого времени? ГАЗЕТА «ФОЛЬКСШТИМЕ» (СААР)"