Курс на Арктику

Аня не помнила, как добралась до женского барака. Ноги сами несли её по тёмным коридорам, а в ушах всё ещё звучали слова Воронина: «Системе плевать на твою пользу. Ей нужны виноватые». Она пыталась убедить себя, что капитан сгущает краски, что усталость и полярная ночь играют с ним злые шутки. Но холодок под сердцем не проходил. В бараке было темно и тихо. Софья уже спала, прижав к себе Володеньку. Аня разделась, легла на жёсткую койку и уставилась в потолок. Сон не шёл. Она ворочалась с боку на бок, прислушиваясь к завываниям ветра за стеной. Метель усиливалась — она слышала это по тому, как гудел барак, как поскрипывали доски под напором ледяных порывов. Полярная ночь снова вступала в свои права, заметая остров Седой колючей снежной крупой. Она не заметила, как провалилась в тяжёлое, тревожное забытьё. Ей снился Яков — он стоял на краю ледяного поля и звал её, но ветер уносил его голос. Она бежала к нему, но расстояние только увеличивалось, а под ногами трещал лёд. «Яша!» — кричала она, но из горла вырывался только шёпот. Проснулась она оттого, что кто-то тряс её за плечо. Открыла глаза и увидела над собой бледное лицо радиста острова Седой Петрова. Он прижимал палец к губам, и в тусклом свете дежурной лампочки его глаза казались огромными, испуганными. — А-Анна, — зашептал он, заикаясь сильнее обычного, — в-вставайте. Т-тихо. Радиограмма. Аня села на койке, сон слетел мгновенно. Сердце заколотилось где-то в горле. Петров протянул ей сложенный листок бумаги — трясущимися руками, словно он жёг ему пальцы. — Только что пришла, — продолжал он. — С «Диксона». Ш-шифровка на имя Лисина. Он её п-получил, он сейчас пьяный, но утром... Иванову Анну — н-немедленно арестовать. Изолировать. Доставить с-спецбортом в Москву как с-сообщницу... Аня развернула листок. Строчки прыгали перед глазами, но смысл врезался в сознание с чёткостью приговора. Её имя. Слово «арестовать». Слово «сообщница». И подпись — незнакомая, казённая, страшная в своей безликости фамилия. Она подняла глаза на Петрова. Тот мялся с ноги на ногу, кусал губы. — В-Владимир Ильич просил передать, — выдохнул он. — Сказал: «Она наша. Нужно бежать». За бараками упряжка. Собаки инуитов, они д-дорогу знают. Идите сейчас, пока Лисин не проспался. — Где сам Воронин? — спросила Аня, уже натягивая унты. — Он там, у выхода. Ждёт. Она оделась быстро, неловко — пальцы не слушались, путались в завязках малицы. Софья проснулась от шороха и, увидев лицо подруги, всё поняла без слов. Прижала Володеньку к груди, всхлипнула, но не сказала ни слова — только перекрестила Аню в темноте. Воронин ждал у чёрного хода. Метель ударила в лицо, едва Аня переступила порог. Ветер выл, швырял в глаза пригоршни снега, заметал следы. В пяти шагах ничего не было видно — только белая круговерть. — Быстро, дочка, — капитан почти прокричал ей в ухо, перекрывая вой стихии. — Упряжка готова. Собаки Тынатваля, они дорогу знают лучше нас. Держись за нарты, не выпускай. И вот, возьми. Он сунул ей в руки небольшой мешок — сухари, кусок вяленого мяса, фляга с чаем. — Байкала нет нигде, — добавил он виновато. — Искали — как сквозь землю провалился. Софье скажу, чтобы присмотрела, когда вернётся. — Он на псарне привязан. Весь день рвался убежать. — Некогда, дочка. За собакой присмотрим. О себе думай. Аня кивнула, не в силах говорить. Обняла капитана — быстро, крепко, чувствуя, как колючая борода царапает щёку. — Спасибо, — прошептала она. — За всё. — Беги, — ответил Воронин и подтолкнул её к упряжке. Собаки — шесть крупных лаек с густой шерстью — уже нетерпеливо повизгивали, чуя дорогу. Аня встала на полозья, вцепилась в дугу нарт. Яков учил её на льдине — несколько коротких уроков между вахтами. «Держи равновесие, не дёргай вожжи резко, доверяй собакам». Она помнила его слова, но сейчас, в ревущей метели, всё казалось другим — страшным, чужим, неподвластным. — Пошла! — крикнула она, и упряжка рванула с места. Остров Седой исчез за спиной почти мгновенно, поглощённый белой пеленой. Впереди была только тундра, лёд и воющая тьма. --- Метель набирала силу. Снежные заряды шли один за другим, застилая горизонт плотной белой завесой. Аня неслась сквозь эту круговерть, вцепившись в нарты онемевшими от холода пальцами. Собаки бежали ровно, уверенно — они знали этот путь, чувствовали его под снегом, подо льдом, под слоем полярной ночи. Она только держалась и молилась, чтобы не перевернуться на первом же торосе. Яков говорил: «Главное — не мешай им. Они умнее тебя на этой дороге». И она не мешала. Только иногда, когда вожак — крупный серый пёс с рваным ухом — косился на неё через плечо, она выкрикивала: «Хорошо! Вперёд!» — и он снова опускал голову, налегая грудью в постромки. Ветер бил в лицо, сбивал дыхание. Ресницы обледенели, и мир перед глазами расплывался в мутное пятно. Она потеряла счёт времени. Может, прошло полчаса, может — два часа. В такой метели время течёт иначе, как густой кисель. Вдруг собаки сбавили ход. Вожак зарычал, повёл носом, а потом резко взял вправо, уводя упряжку с наезженного следа. Аня напряглась. Она слышала — где-то позади, сквозь вой ветра, доносился лай. Другой лай. Чужой. Погоня. Она оглянулась — и сердце ухнуло в пятки. Позади, едва различимые в снежной пелене, мелькали тени. Две упряжки. И на первой — высокая фигура в меховом тулупе, слишком знакомая осанка. Лисин. — Вперёд! — закричала она, и собаки, почувствовав её страх, рванули изо всех сил. Нарты запрыгали по застругам. Аню подбрасывало, она едва удерживалась на полозьях. Вожак вёл упряжку в лабиринт торосов — огромных ледяных глыб, нагромождённых друг на друга, словно обломки разбитого мира. Здесь метель немного стихала, прикрытая ледяными стенами, но дорога становилась опаснее. Узкие проходы, крутые повороты, трещины, припорошенные снегом. Она слышала, как сзади приближается лай. Лисин гнал своих собак без жалости, и они, обезумевшие от криков и ударов, неслись быстрее. — Стой, Иванова! — донёсся сквозь ветер его голос. — Всё равно не уйдёшь! Она не ответила. Только ниже пригнулась к нартам и шептала, как молитву: «Яша, Яша, где же ты...» Вожак свернул в узкую щель между двумя ледяными валами. Собаки проскочили, нарты пронеслись, царапнув полозьями о лёд. А впереди открылось ровное пространство — небольшое ледяное плато, за которым снова начинались торосы. Вожак устремился туда, и Аня на мгновение поверила, что они оторвались. А потом раздался треск. Она не сразу поняла, что произошло. Сначала под ногами что-то хрустнуло — не так, как хрустит обычный наст, а глухо, угрожающе, словно сама земля вздохнула. Потом нарты накренились, и она увидела, как передние собаки исчезают из виду, проваливаясь в белую пустоту. Вожак взвизгнул — коротко, испуганно — и тоже пропал. Аня попыталась спрыгнуть, но было поздно. Лёд под ней разверзся, и она полетела вниз головой, в чёрную расщелину, вместе с нартами, вместе с собаками, вместе с обломками снежного моста. Удар. Боль в плече, голове. Темнота. Она лежала на ледяном выступе, метрах в трёх ниже уровня льда. Над ней нависали стены расщелины — синие, слоистые, уходящие в непроглядную глубину. Где-то рядом скулили собаки — кажется, не все пострадали, кто-то барахтался в снегу, пытаясь выбраться. Но она не могла пошевелиться. Голова гудела, перед глазами плыли цветные круги. Последняя мысль, мелькнувшая в угасающем сознании, была о нём: «Яша... прости...» И всё погасло. --- Лисин добрался до расщелины через несколько минут. Его упряжка, ведомая опытным каюром — пожилым промысловиком по фамилии Хромов, — шла по следу уверенно, несмотря на метель. Хромов был молчалив, угрюм и не задавал лишних вопросов. Приказано догнать беглянку — он догонял. Зачем, почему — не его дело. Они остановились у края провала. Хромов спрыгнул с нарт, обошёл место, посветил фонарём. Собаки Ани — те, что уцелели, — выбрались из расщелины и теперь жались к ледяной стене, подвывая. Нарты застряли на выступе, перевёрнутые, сломанные. Аня лежала ниже, на узком ледяном карнизе, в неестественной позе, не двигаясь. — Девка ушла, — сказал Хромов, вглядываясь в следы. — Вон, пешком пошла. Видать, нарты бросила, собак распрягла. Далеко не уйдёт, замёрзнет или в полынью провалится. Жалко бабу, хоть и шпионка, говорят. Лисин подошёл к краю, посмотрел вниз. Фонарь в его руке выхватил из темноты бледное лицо Ани. Глаза закрыты, на виске и под головой — тёмное пятно. Снег уже припорашивал её одежду, заметал следы падения. Он смотрел на неё долго, не отрываясь. В груди разливалось странное, тёплое чувство — не радость, нет, а какое-то глубокое, почти сладострастное удовлетворение. Свершилось. Она сама выбрала свою судьбу. Он не убивал — он только подтолкнул, а дальше всё сделали лёд, метель и её собственная глупость. — Да, — сказал Лисин, выпрямляясь и стараясь, чтобы голос звучал скорбно. — Метель усиливается. Следы заметёт через час. Возвращаемся. Искать бесполезно. Хромов кивнул, но задержался на краю, вглядываясь вниз. — Может, спуститься? — спросил он неуверенно. — Может там, внизу поискать? — Ты видишь, какая глубина? — Лисин говорил спокойно, рассудительно. — У нас нет верёвок такой длины. И метель. Мы сами здесь ляжем, если задержимся. Анна Иванова сама выбрала этот путь. Пусть сама Арктика её судит. Хромов помолчал, потом развернулся и пошёл к упряжке. Лисин задержался ещё на мгновение. Он смотрел вниз, на неподвижную фигуру, и губы его шевелились — беззвучно, почти ласково. — Сами виноваты, Анна Викторовна, — прошептал он. — Были вы нищей студенткой из коммуналки, стали блестящей учёной под моим началом. Я вытащил вас из грязи, я дал вам шанс. И вот благодарность — шпионская связь, позор. Лежите, отдыхайте теперь от трудов праведных. На веки вечные. Вечная мерзлота — она сохранит вас молодой и красивой. Может, откопают лет через пятьсот, будут гадать — кто такая, отчего погибла. А я... я буду уже далеко. В Ленинграде. Замена вам найдется легко. Лисин усмехнулся и пошёл к нартам. Метель и впрямь усиливалась — снег валил стеной, заметая всё вокруг. Через несколько минут от места падения не осталось и следа — только белая равнина, над которой выл ветер. Обратный путь занял меньше времени. Хромов гнал собак молча, не оглядываясь. Лисин сидел на нартах, закрыв лицо воротником тулупа, и думал о том, как завтра утром сообщит команде о трагической гибели шпионки, метеоролога Ивановой. О том, как будет скорбеть, как произнесёт прочувствованную речь о бдительности и о том, что враг не дремлет. О том, как напишет рапорт в Москву — чёткий, логичный, не оставляющий вопросов. Он не знал, что в сотне метров от расщелины, с другой стороны, к месту падения уже бежал, утопая в снегу, крупный лохматый пёс. Байкал сорвался с привязи сразу, как только Нина, стоявшая у псарни с побелевшим лицом, отстегнула карабин. Она не сказала ни слова — только посмотрела псу в глаза, и он всё понял. Теперь Байкал нёсся сквозь метель, низко опустив голову, раздувая ноздри, ловя в снежной круговерти тонкий, почти исчезнувший запах. Запах той, которую он должен был охранять. Той, что гладила его по голове на льдине и делилась последним сухарём. Той, что сейчас лежала в ледяной расщелине, истекая кровью и замерзая. Он добежал до края, заскулил, лёг на брюхо и пополз вниз по осыпающемуся снежному склону. Через несколько минут его горячий язык коснулся холодной припорошенной щеки Ани. Она не пошевелилась. Байкал лёг рядом, прижался к ней всем телом, закрывая от холода и снега, и завыл — протяжно, тоскливо, словно сама Арктика плакала над погибшей надеждой. В лагере, за многие километры отсюда, этот вой никто не услышал. Только старый капитан Воронин, стоявший у окна и смотревший в метель, вдруг вздрогнул и перекрестился, хотя был неверующим. — Прости, дочка, — прошептал он. — Не уберёг.